Дарья Чаликова.

Последний сеанс



скачать книгу бесплатно

Апрель этого года. Трое

Эти трое в кафе чуть ли не трахались. В кафе они завались уже в обнимку – Таня посередине – бухнулись на диван в дальнем углу, выставили шесть острых джинсовых коленок и устроили это «чуть ли не». Взъерошенные, бледные, глаза и зубы блестят. Ржут, пьют вино, путая бокалы друг друга, чиркают зажигалками, перехватывают сигареты, целуются, обнимаются. Руки, губы, ноги – сами уже не разбирают, где чье. Пьяный Змей Горыныч о трех головах, что сходит с ума от вожделения к самому себе.

Их давно бы уже рассчитали и попросили удалиться за неделикатное поведение. Но они опрокидывали бокалы с вином, как с водой, и числа на их счете росли каждые десять минут – роскошная выручка для буднего дня. Другие клиенты, уныло засевшие за кофе и чаем, пусть не смотрят, если их оскорбляет вид влюбленных. Ну, пусть втроем… Всякое бывает.

Хорошо, что принесло их в кафе. А если, например, сразу к Артему? На его огромной кровати их поведение выглядело бы логичнее. Вне сомнений, окажись кровать рядом, ни один из них не струхнул. С визгом бросились бы в нее втроем. Не поднимая отяжелевших век, тыкались бы друг в друга, как слепые котята.

В психотерапевтическом театре, откуда они час назад вывалились, это называется освобождением. Рано или поздно освобождение накрывает каждого. Человек испытывает сильный эмоциональный подъем. Свободнее дышит грудью, шире и любовнее смотрит на окружающих. Случаются экстремальные переживания. Некоторые, например, после сеанса ощущают себя очень высокого роста. Идут по улице сгорбившись, спрятав голову в плечи, потому что им кажется, что головой они могут задеть облака. Другим мерещится будто они стоят на поверхности планеты, как гимнасты на шаре, прочно и ловко удерживая равновесие, вровень c небоскребами, лесами и горами. Третьи думают, охреневая от почти мистического прилива сил, что могут запросто снять дверь с петель или сдвинуть с парковки стоящую машину. Некоторые так и делают. Многие испытывают фанатичную благодарность. В счастливых слезах бухаются перед психотерапевтом на колени, целуют руки и края одежды. Двух из десяти накрывает жалостью к обделенным и убогим. Они обливаются слезами над попрошайками, бегут к банкомату, снимают много наличных, возвращаются и суют в грязные руки обалдевшего пьянчужки новенькие чистые банкноты. Длится катарсис недолго – часа три-четыре. В памяти надолго не удерживается. На следующий день человек ощущает себя приятно опустошенным и разгруженным. На этом психотерапия для него заканчивается. Он покидает театр и живет дальше. Нормально живет. Не то чтобы совсем без ненависти, но, в целом, спокойнее и мудрее.

Эти трое по окончании своего последнего сеанса вдруг почувствовали друг к другу любовь такой силы и света, для которой и слов не найдешь… Спустя несколько часов их отпустило. То, что они чувствуют друг к другу сейчас можно без церемоний назвать банальным половым влечением. Правда, их трое… если быть строже, можно добавить, что их влечение немного противоестественно.

Им самим не по себе от этого. Они славные ребята. Ничего такого не планировали. Но слишком пьяны, чтобы остановиться.

Особенно Таня – та, что сидит сейчас между Ильей и Артемом – очень пьяна. Ее правая нога закинута на ногу Ильи, а голова лежит на плече Артема. Свое состояние она принимает с восторгом. Таня чувствует себя великолепно и заранее готова на все события этого, как ей кажется, волшебного вечера. Большего ей не нужно.

– Неужели это я, – с восхищением к самой себе думает она. – Такая смелая, раскованная и уверенная, неужели это я? Я – которая громко произносит вслух такие неприличные вещи: Эй, мужики! Вот это щас на сеансе, это был оргазм такой? Да? Он такой? Да?

При каждом своем «да?» Таня подрыгивала. И «мужики» еще ощущая в себе тепло и удивление собственного недавно пережитого катарсиса с каждым новым бокалом тоже – заранее готовы ко всем событиям этого вечера.

Илья млеет от нежности к Тане, ощущает ее живот под рубашкой и пальцами нежно любит каждую сине-зеленую клетку ткани. Глаза у него закрыты. Артем видится ему продолжением Тани в пространстве, так как Танина голова лежит на плече Артема. Можно сказать, Илья испытывает нежность и к плечу Артема. И отчаянно завидует своей коленке, на которой болтается Танина правая нога.

Артем сидит внешне вальяжно и уверенно. Но внутри у него черно от тяжелого желания, какого он не испытывал с подросткового возраста. Артем думает о том, что до его дома, до его кровати, они втроем могут доехать на такси всего за десять минут. Для этого нужно только рассчитаться, подняться с дивана, одеться, а потом – раздеться… Стоит ему только предложить это, стоит только поднять руку и попросить счет. Всего десять минут. Но он, от которого в большей степени зависит окончательное «да» или «нет», не говорит этого. Он смаргивает видение такси, своей квартиры, кровати… Большой, кстати, кровати… И говорит другое:

– Танюш, если после каждого оргазма тебе понадобится устраивать погромы, то не завидую твоему любовнику. Как вообще можно было своротить раковину в туалете? Что ты с ней сделала? Оседлала что ли, страшная женщина?

Илья хихикнул, вспоминая Таню, которая была похожа на мокрую прекрасную ведьму, когда ее увели из туалета в кабинет врача. Таня ни тогда, ни сейчас не могла сказать точно, зачем она вообще выбежала из зала. Она помнила только, что ей стало мало места, очень мало, невероятно мало. Она бежала по коридору, открывая все двери, которые встречались ей по правую и левую руку. За последней дверью был туалет, она кинулась туда, открыла кран, плеснула себе в лицо, остановила взгляд на отражении в зеркале над умывальником, взвыла и рванула умывальник на себя. Умывальник поддался так, точно был табуреткой, которую она просто переставила. Санитары застали Таню уже в полном счастье освобождения. Она сияла и, сидя на полу, с интересом смотрела, как хлещущая из дырищи в стене вода заливает шахматный кафель.

Илья убрал руку с Таниного живота и довольно толкового изобразил ее, входящую в сношение с раковиной. Артем расхохотался, покрутил головой, вытянул оцепеневшие ноги, скрестил их у щиколоток.

– Тане вообще любовник нужен будет только для прелюдий, – продолжил фантазировать Артем, – В кульминационные моменты она будет предпочитать сантехнику.

– Или сантехника! – булькнул в бокал Илья. – Таня, запомни, сантехник – вот твой идеальный любовник!

– Ага, – Таня потерлась об Артема, выхватила сигарету из рук Ильи, затянулась, дала затянуться Артему и вернула сигарету Илье. – Себя вспомните на сеансе. Сейчас, конечно, никто не поверит, но я еще помню Артема, который орал, как последний джигит в ауле: «Убью, сука, убью! Убью жирная… грязная»… Кто там?

– Свинья, – подсказал Артем, – Я, Танечка, не могу позволить себе при женщинах выражаться – пришлось эвфемизмами.

– Жирная мерзкая свинья – это эвфемизм по-твоему, да? Что же тогда… – взбодрился Илья, даже глаза раскрыл.

– Куда мне до тебя, – сладко протянул ему Артем, – как разошелся наш голубоглазый Зигфрид! Мальчик, ты – гений! Вас в литинституте учили так материться? Я бы взял несколько уроков у твоего профессора, дашь телефончик? Оно и видно – литератор, епт! Представить себе не мог, что можно столько всего навертеть с одним словом «мудак», а там были и другие слова… Мне, право слово, было совестно за тебя, малыш, – Артем дотянулся до плеча Ильи. – Я краснел, как…

– Да, пошел ты… От твоего нутряного крика я чуть в штаны не наложил. То был дикий вой предков, восставших на защиту твоего бесчестья…

– Не… Это был отзвук отчаяния его прадеда, который вспомнил, как потерял нежно и греховно любимую им овцу! – прокомментировала Таня, устраиваясь на Артеме как в кресле.

Илья с восторгом потянулся губами к ее животу и обращаясь к животу же нежно залепетал:

– Таня, Танечка, ну как можно такое говорить? Ты ведь педагог, – губы близко-близко. – Однажды у меня будут дети, – поцелуй. – Однажды… – еще поцелуй. – У меня будут дети, и я бы хотел быть уверенным, что их учитель русского языка…и… литературы…

Артем очнулся под жестким взглядом бармена из дальнего угла зала, выпростал у Тани поникший на бок бокал, допил одним махом:

– Дети мои, пить больше нельзя, считаемся и валим отсюда!

Официантка живо подсунула готовый расчет.

Артем полез в задний карман джинсов за бумажником, цыкнул на проявившего интерес к реальности Илье:

– Малыш, сегодня я за всех…

Таня не стояла на ногах. Валилась то на Илью, то на Артема, пока они надевали на нее куртку, завязывали шарф. Таня упиралась. Она не хотела садиться в распахнутое такси, обнимая и целуя Артема, обнимая и целуя Илью. Они то поддавались на ее объятия, то стряхивали с себя ее руки… Наконец, Таню положили-усадили. Илья уже готов был нырнуть туда же вслед за Таней, но Артем неожиданно твердо схватил его за рукав… Илья одернул его, извернулся, а в это время Артем уже сам заносил ногу, чтобы прыгнуть к Тане, но Илья выволок его за шиворот и чуть было не получил в ответ по морде. Вдруг Артем серьезно посмотрел на Илью и кивнул. Илья кивнул Артему. Они, наконец, хлопнули дверцей такси и вдвоем – пальто на распашку, пар от распаренных возней и алкоголем тел – смотрели, как такси плавно встраивается в вечерний поток машин.

– Таня мила…

В головах фонарных столбов мотылялись тяжелые хлопья снега. Такие редкие, что их можно было посчитать: один, два… десять… шестнадцать. И таяли крупными каплями на темном асфальте. Артем и Илья охлаждались, замерзали, трезвели. В ушах еще звенел Танин голос: «Мальчики, я вас так полюбила, так полюбила, так люблю».

– Да, мила, – согласился с Ильей Артем.

Лисич и Воронович

Знаменитый психотерапевтический метод «театр освобожденной ненависти», который принес Наталье Борисовне Воронович славу и был зафиксирован в книжках под ее именем на самом деле, от макушки до хвоста, придумал и продвинул ее бывший патрон. Патрона звали Лисич.

Эта чудная парочка сошлась еще в научном институте чего-то-там трам-па-пам СССР, где Лисич был доцентом, а также научным руководителем аспирантки Воронович.

Фамилии годились им до смешного наоборот. Воронович больше заслуживал именно Лисич. Черные очень широко расставленные глаза, черные волосы, темные пятна пигментации на лице, черное зияние гниющего резца при улыбке. В обеденный перерыв он распахивал дверь кабинета с табличкой отдел чего-то-там научного института трам-па-пам СССР, щурился на фронтальный свет от окна, застывал, нащупывая в кармане сигареты и спички, и, затянувшись (подбородок вверх) кашлянув (клюнул всем корпусом вниз), устремлялся в свободное кружение по гулкому коридору цокольного этажа.

Шагал Лисич быстро и мелко. Прихрамывал и подпрыгивал на длинный ногах, сгибался от кашля и разгибался, несся дальше, сильно размахивая прямыми руками. Из-под фалд серого на черную жилетку пиджака вился сигаретный дымок. На половине круга к его черной подпрыгивающей, ныряющей вверх-вниз фигуре, присоединялась другая – женская. Воронович семенила рядом легко и мягко. Изящно виляла круглым маленьким задом в красной юбке, маленькой белой ручкой приглаживала пушистые рыжие волосы, с лисьей грацией клонила длинную белую шею, внюхиваясь в слова патрона.

Институт хихикал в курилках над ученой парочкой. Коллеги азартно давясь смешками развивали следующие версии: им нужно пожениться и взять двойную фамилию Лисич-Воронович. Им нужно пожениться и поменяться фамилиями. Можно не жениться, дать взятку начальнику паспортного стола и поменяться фамилиями просто так – из сострадания к товарищам по институту, которые вот уже несколько лет на них без смеха смотреть не могут.

В институтской стенгазете по случаю уходящего 1983 года художник в разделе «юмор» изобразил сцену известной басни так: на дереве сидит рыжая не в меру пушистая ворона, под деревом – лисица, но черно-серая и в перьях. Оба персонажа смотрят на зрителя озадаченно. Подпись: «У кого сыр?». Коллеги гоготали и икали, зависая в холле у картинки, а Воронович и Лисич как ни в чем не бывало кружили по своему цокольному маршруту. Никто не слышал, чтобы хоть что-то каркнул Лисич по поводу этой шутки. Никто не видел, чтобы хоть бровью повела Воронович, мягко проскальзывая мимо стенгазеты с веселившимися рядом товарищами.

После работы Лисич и Воронович не общались, из институтских дверей выходили в разные стороны. Лисич шел в какую-то странную квартиру играть в преферанс и покер, а Воронович на свидание – устраивать свое женское счастье.

В институте чего-то-там трам-па-пам СССР Лисич тихонько просидел-проходил двенадцать лет. Как-то осенью написал заявление об уходе. Оставил его на столе, положил сверху шариковую ручку, смел в портфель бумаги и вышел в коридор. Прямо с портфелем в руках прокашлял, проковылял по кругу и после звонка, призывающего товарищей вернуться на рабочие места, выпорхнул из института под холодный осенний ветер перемен.

Через неделю Лисич обустраивал кабинет психоаналитика первого в стране кооператива психологической помощи гражданам. Кабинет занимал одну не слишком уютную комнату в коммунальной квартире на первом этаже. Квартира была тихая. В четырех других комнатах жили: идеально равнодушная ко всему на свете старуха, почти глухой старик, непьющий разведенный дальнобойщик и блеклая семейная пара студентов-вечерников, замкнутых друг на друге. Старики ходили только в туалет и на кухню, строго соблюдая очередность. Идеальный холостяк вне смены отсыпался и никогда не ел дома. Молодую супружескую пару Лисич видел только раз – поздно вечером они двумя тощими тенями прошмыгнули от входной двери в свою комнату и там растворились – видимо, в долгожданных объятиях.

Лисич прикрутил к входной двери роскошную латунную табличку «Доктор Лисич, психологическая помощь гражданам», выставил в коридоре подставку для зонтов в виде черного пуделя, служащего на задних лапах, накинул охотничий овечий тулуп и вышел курить, ковылять и кашлять по кругу внутреннего двора.

Лисич идет в гору

В названии своего кооператива Лисич делал ударение на слове «граждане».

На счастливый случай Лисич не надеялся и граждан отбирал сам: обеспеченных, со связями и влиянием. По вечерам, втиснувшись в новое черное пальто, упаковав длинные ступни в черные лаковые туфли он шел туда, где правильные граждане водились в избытке – на приемы, вечера, закрытые кинопросмотры, юбилеи и детские праздники на 100 человек гостей. Прежде чем предложить свои услуги он долго кружил вокруг жены или любовницы чиновника или быстро богатеющего коммерсанта, высматривая душевную боль, тоску и отчаяние неудовлетворенности. Выкружив свое, действовал уверенно, напористо, но не теряя обаяния. Женщины обычно быстро соглашались стать клиентками доктора Лисича – загадочного и немного пугающего.

Первую клиентку Лисич подцепил на похоронах. Жена директора ресторана с помпой, как императрицу, хоронила свою мать. За три дня до смерти ее мать справила 98-летнию годовщину – в глубоком и давнем беспамятстве, в душной вонючей комнате. Дочь, сама разменявшая шестой десяток, грузная, жесткая блондинка с воспаленными щеками, тем не менее была безутешна. Голосила не на шутку, заламывала руки и падала, обессиленная от скорби, на прекрасный сверкающий черным лаком гроб, цокая по его крышке золотыми кольцами.

На следующий день в маленькой приемной за кофе с коньяком, за конфетами, за сигареткой с рюмочкой ликера, под тихое покашливание и располагающее покаркивание доктора Лисича выяснилось, что душа директорской жены и вправду мучается жестокой тоской.

Молодой любовник, сученыш, гад, мерзкий подонок, не любит ее. Ее! Ее! И не любит. Такую, – шмыг носом, – такую…

Сигаретная затяжка, дрожание щек:

– Да она… она… Да от нее прокурор Пресненского района без ума! Влюблен, как мальчишка. Прокурор района! Как мальчишка… А этот… Не любит… Да она…

И так три невероятно длинных изматывающих часа.

Только к вечеру грузная и ненасытная душа директорской жены облегчилась. Отсморкав в платок Лисича остатки горя женщина с восхищением и надеждой уставилась на него.

– Доктор, что же мне делать?

Лисич выдохнул через нос и наконец позволил себе взять сигарету. Чиркнул, затянулся, с достоинством кашлянул и черным оценивающим взглядом просканировал директорскую жену сверху вниз – с коротко стриженной головы до носков бежевых замшевых сапог. Под сапогами наплыла тоненькая сероватая лужица растаявшего снега.

– Сколько лет было вашему любовнику?

Директорская жена растерянно тронула серьгу в правом ухе, подтянула декольте канареечной кофточки, оправила складку на короткой кожаной юбке, переменила скрещенные в круглых лодыжках ноги, потопталась по лужице.

– 35 лет, всего на три года старше моей доче…

– Найдите себе любовника моложе.

За дверью в коридоре резко и протяжно скрипнула дверь, старик (или старуха?) скрипя половицами прошлепал (прошлепала?) в туалет в конце коридора. Хлопок, щелчок засова.

– А вы сами, как думаете? – каркнул Лисич.

Шум сантехнического водопада, скрип засова, обратный скрип половиц и двойной протяжный вопль двери, заткнувшейся с поворотом ключа.

– Да где же… Да разве я найду еще такого…. молодого, доктор?

– А вы сами, как думаете?

Женщина моргнула, шумно сглотнула, смахнула какую-то пылинку с толстых коленей и вдруг приосанилась, закинула ногу на ногу, зашлепала губами. Лицо ее осветилось торжеством, подбородок заходил ходуном:

– Да как же! Я… Да я… Да меня… Да я такая… Да по мне прокурор Пресненского района сохнет, как мальчишка… Да я! Да не найду? Моложе найду! Да я двух найду! Да я… Да меня…

Через час воодушевленная и звенящая, как песнь Победы, она открывала сумочку и отсчитывала купюры Лисичу:

– Вы – чудо, доктор! Вы – доктор, колдун! Я-то думала умру из-за этого сучоныша, а вы мне жизнь вернули. Вы мне… жизнь спасли, доктор!

Лисич прыгнул к директорской жене помочь с пальто. Она прильнула к Лисичу мощным торсом, Лисич отстранился, с лакейским видом пересчитал купюры, убрал в карман.

– Ах, да-да, доктор, я понимаю… Я слышала… этика эта… профессиональная, вам нельзя… Жаль. Но я, – скользнула по его руке. – Буду вас рекомендовать.

Жеманно шмыгнула сухим носом, развязно сунула платок Лисича ему же во внутренний карман пиджака, развернулась, распахнула дверь и уже на пороге, тряхнув стриженной головой:

– Буду вас рекомендовать, доктор!

Лисич захлопнул за ней дверь, повалился на кушетку, вытянулся и счастливо уставился в потолок. Вспомнил про платок, достал, понюхал, бросил на пол и снова замер.

Дома директорская жена уселась в шелковом кимоно на бархатный тапчан, приложила телефонную трубку к уху и к часу ночи растрезвонила по всей Москве всем директорским женам о сегодняшнем экспириенсе:

– Да-да… Представляешь, как в кино… Самый настоящий аналитик… психо.. аналитик! Исцелил! Да… Думала никогда не оправлюсь от смерти мамочки… Так несвоевременно она меня оставила…. Так неожиданно…. А щас… Чувствую! Нет-нет, не молод, не красив, но есть в нем что-то… чертовское, весьма таинственное… Как в кино… Да!

Снова вместе

Лисич вошел в моду. Лисич стал незаменим.

Его звали на юбилеи и дни рождения в дорогие квартиры, на помолвки и поминки в дорогие рестораны, на мальчишники в бани, на девичники в бильярдные. К его чахлой груди рады были прижаться прекрасные декольте вечерних платьев, его обнимали руки в изумрудах и рубинах.

Дверь доктора Лисича с респектабельной латунной табличкой открывалась и закрывалась каждые полтора часа, впуская и выпуская клиентов.

Лисич завел много носовых платков. По вечерам он нежно спускал их, испачканных тушью и помадами разного цвета в ванную, радостно полоскал там, отстирывал, любовно развешивал-расправлял на сушилке, а по утрам с улыбкой выглаживал горячим утюгом каждый смятый уголочек. Прыскал одеколоном и убирал в верхний ящик стола своего кабинета. В нужный момент он протягивал платок к зареванным щекам и раскрасневшимся носам. Клиентки вцеплялись в них, как в кислородную подушку. Некоторые даже пытались незаметно умыкнуть платок доктора Лисича – доктор Лисич скромно отводил глаза. Маленькие квадратики ткани, идеально чистые и отутюженные, благоухающие уверенностью и тактичностью, стали визитной карточкой доктора Лисича.

Осчастливленные Лисичем жены приводили мужей. Мужья приводили на перевоспитание любовниц. Матери – вконец оборзевших детей. Он принимал по шесть-семь клиентов в день, без выходных. Страстно срывался ночами по хорошо оплаченным вызовам. Работы было много. Один Лисич уже не справлялся. Чернел лицом. Сильнее клонился на бок. Надрывнее кашлял. Ткань серого пиджака топорщилась на спине, обрисовывая уже очевидный горб.

На помощь пришла Воронович. К тому моменту она успела выскочить замуж, переехать к мужу, защитить диссертацию по какой-то там трам-па-пам науке, родить сына и развестись. Звонок бывшего патрона застал ее в день обратного переезда в свою квартиру. Она сидела на узле с вещами и, высыпав из кошелька все деньги, что были, на ладонь, отсчитывала копейки на еду. Рядом в кроватке гулил сын, над его прозрачным лобиком вились две тонкие пряди бледно-рыжих волос. На пачку макарон с тушенкой не хватало пяти копеек. До нищенской получки оставалось четыре дня.

– Замужем? – каркнул в трубку Лисич.

– Разведена, – просто отозвалась Воронович.

– Умница, – одобрил Лисич.

На следующий день Воронович ожидала патрона в его стильной приемной. Бывшую коммуналку было не узнать. Соседей к взаимному облегчению Лисич переселил в отдельные квартиры на Воробьевы горы. Коридор в ярком свете изящных люстр блестел паркетом, по которому, покачиваясь на высоченных шпильках, гордо вышагивала Секретарша с высокой стеной начеса выбеленных волос. На широких накладных плечах секретарша несла длинный пиджак, под пиджаком Воронович с трудом разглядела короткую юбку. Женщины посмотрели друг на друга с колким интересом.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное