Данил Корецкий.

Две жизни комэска Семенова



скачать книгу бесплатно

– Товарищ командир!

Лукин махал ему руками с перекрёстка.

– Пожалуйте обедать!

Комэск махнул в ответ – иду, мол. Усмехнулся: Васька Лукин, который недавно объяснял бойцу, как правильно отвечать вышестоящему по званию, и сам только что дал петуха. «Пожалуйте обедать!» Ещё бы «ваше благородие» добавил… Не до конца оформился Лукин, даёт о себе знать церковное прошлое…

* * *

Стол поставили на самую середину комнаты, рядом с тем местом, где Семенов застрелил зазевавшегося пулемётчика. Комэск заметил кучку песка под столом: присыпали кровь… Стоявшие на столе кружки и стаканы предвещали к обеду спиртное. Добыл-таки Васька.

Обедали с Семеновым, как было заведено в эскадроне – комиссар Евгений Буцанов и командиры взводов. Но взводных за столом на одного меньше, чем обычно – не видно комвзвода-четыре Сашки Картёжника. Семенов на ходу перекинулся взглядом с комиссаром.

– Убит, – кивнул комиссар.

У Сидора в расстёгнутый ворот кителя виден бинт. Выглядит неважно.

– Куда ранен?

– Да под ключицу, мать его так, – отозвался Сидор.

Комэск сел на лавку, рядом с братом.

– Кость целая?

– Да вроде не хрустит ничего. Лекари наши осмотрели, говорят, не затронута.

– Навылет?

– Ну да.

– Может, в тыл? – предложил комиссар. – Подлечиться?

Сидор не ответил. Вытащил деревянную ложку из кармана гимнастёрки, тихонько постучал ручкой по столу, демонстрируя всем своим довольно хмурым видом, что отвечать на эту глупость не собирается.

– Посмотрим, как ночь пройдёт, – ответил за Сидора комэск и тут же поднял в его сторону руку: командиру не прекословь!

В который раз ему приходилось сглаживать шероховатости в отношениях между братом и комиссаром. То братец заносился перед молодым да скорым Буцановым, злоупотребляя семейным, так сказать, положением. То комиссар перегибал, подначивая комвзвода – как сейчас. Знал ведь, что для Сидора, на командную должность назначенного совсем недавно, не может быть ничего хуже, как оказаться отлучённым по каким бы то ни было причинам от командования. Начинай потом всё заново: ставить себя перед личным составом, завоёвывать авторитет. К тому же найдутся злые языки, скажут: в окружение завёл, чудом отбились, а сам в тыл!

Запах варёной картошки нахлынул издалека, заполнил помещение. Командиры взводов и комэск повытаскивали свои ложки из-за голенищ и из карманов кителей. Один Буцанов взял ложку из тех, что горкой были сложены на столе. Сидор скользнул по нему насмешливым взглядом: сам умничает, а от инфекции не бережётся, хватает хозяйские ложки, которыми неизвестно кто перед этим ел.

В комнату вошла баба с дымящимся чугунком, в щедро залатанном, так что сложно было определить изначальную расцветку, переднике. Затараторила:

– Просим отведать. Картошечка рассыпчатая, с лучком. Всё, что сами едим. Не обессудьте.

Со стороны кухни прилетел басок ординарца:

– Бутыль неси.

Пришла молодая краснощёкая девка, судя по опрятной одежде, хозяйская дочка.

Сидевшие за столом притихли: девка была хороша. Поставила четвертную бутыль с войлочной затычкой, под горлышко заполненную мутной беловатой жидкостью, рядом выложила полбуханки чёрного хлеба. Картошка, хлеб и самогон – вот и весь обед в небедной на вид Сосновке.

– Угощайтесь, – промямлила молодуха, не поднимая глаз.

Женщины ушли. Командир второго взвода принялся разливать.

Стоя выпили за павших товарищей – сначала отдельно за комвзвода, потом, закусив недолгим молчанием, за убитых бойцов. Расселись, принялись вылавливать картошку из чугунка.

– Потери, конечно, горькие, но могло быть хуже, – сказал Семенов. – Хорошо сегодня повоевали.

Ели без тарелок, держа ложки на весу, подставляя под них ладони ковшиком. С картошкой под чёрный хлеб управились быстро. Самогона хлебнули ещё по одной, за победу, но бутыль допивать не стали.

– Кого в чётвертый взвод поставить, как думаешь, комиссар? – поинтересовался Семенов.

Собственный кандидат на эту должность у него был – Мишка Трофимов из первого взвода, мужичок невзрачный и щуплый, но удивительно хладнокровный. Но, чтобы не обвинили в недооценке роли партийного руководства, комэск всегда старался потрафить комиссару: спросить совета, дать лишний раз выступить перед строем… Хотя в серьезных вопросах решающее слово было всегда за ним.

Сидор, конечно, не обрадуется, если у него забрать такого толкового бойца…

– Два варианта, – охотно отозвался Буцанов. Видно было, заранее обдумал разговор. – Либо свой же, Мильчин, он во взводе давно – кажется, с самого начала… Либо в первом взводе есть такой, худой, невысокий. Забыл, как зовут. Он ещё однажды языка выкрал из бани.

– Трофимов Михаил.

– Да. Он.

– Ну, начинается, – тут же откликнулся Сидор. – Лучшего бойца…

– Вы бы, товарищ Семенов, не проявляли тут несознательность и шкурный интерес, – осадил его, вроде полушутейно, старший брат. – Нужно общую пользу блюсти. Общественное выше личного!

И последняя фраза подчеркнула, что он вовсе не шутит.

– Спасибо, товарищ Семенов, что напомнили, – в тон ему ответил комвзвода-один. – Исправлюсь.

– Да уж пожалуйста. Исправляйтесь.

Комэск помолчал для приличия, делая вид, что обдумывает слова комиссара, хотя раздумывать ему было не о чем. Он предпочитал не ставить на место убитых командиров людей из того же подразделения, чтобы избежать влияния устоявшихся внутри коллектива связей. Был, допустим, какой-нибудь конфликт между бойцами – и тут один из них назначается командовать. Ситуация, чреватая несправедливостью: у вновь испечённого командира будет соблазн своего сослуживца притеснять, а то и рисковать им без необходимости.

– Думаю, лучше Трофимов, – подытожил комэск, и крикнул вглубь дома ординарцу:

– Лукин, готовь приказ о назначении Михаила Трофимова командиром четвёртого взвода!

Лукин вошёл тут же, важно неся перед собой бумагу со звездой в левом верхнем углу и неряшливым, с прыгающим от раздолбанной машинки, текстом. Готовый приказ, отпечатал заранее. Сидевшие за столом командиры дружно расхохотались. Шутка удалась, фронтовой юмор незатейлив. Только Буцанов не смеялся, наоборот – свел брови. Ему шутка не понравилась. Зачем он распинается, если и без него все решили?

– Вот ведь ушлый ты, Василий, – выдавил сквозь смех Семенов. – Как есть, ушлый.

А уже через несколько минут комэск, выйдя во двор покурить с командирами взводов, велел им распорядиться снести своих убитых на сельское кладбище и похоронить. Ночь скоро, могилы труднее рыть в темноте.

Предстояла ещё одна фронтовая работка – не из приятных, но нужная.

– Что, комиссар, идём допрашивать контриков?

– Идём, Иван Мокич.

И они отправились в сторону церкви, в которой разместили пленных белогвардейцев.

– Почему там? – спросил Семенов.

– А почему нет? – пожал плечами комиссар. – Двери были открыты, попались на глаза, ну я и приказал.

Прошли немного, он добавил как будто нехотя:

– Поп там был. Ну, они к нему – исповедуйте, то-сё. Отправил попа домой.

– Это правильно.

– Что с ними думаешь делать? У нас некомплект…

– Да поглядим. К себе этих, если кто сам не попросится, не хочу.

Помолчали ещё немного.

– Но правильней было бы собрать их в другом каком-нибудь месте.

– Ну, – как-то неопределённо ответил комиссар Буцанов, хотя было понятно: мысль Семенова он уловил.

У церкви их встретил кряжистый мужик с сабельным шрамом через правую щеку. Это был Федор Коломиец – командир комендантского отделения, которого прозвали «Ангел смерти». Он со своими людьми обходил поле боя и достреливал еще живых, конвоировал пленных, да и приговоры трибунала на нем… Впрочем, в бою он был смелый до отчаянности, если бы Семенову надо было прикрыть спину, он бы не задумываясь позвал Коломийца. Да он и так входил в его личную охрану.

– У нас все тихо. Молятся, – изуродованное лицо тридцатилетнего красноармейца, как обычно, ничего не выражало, только взгляд черных глаз обжигал и даже прожигал насквозь. Семенов поежился. Под этим звероватым взглядом ему становилось неуютно, как будто Федор видел что-то запредельное и очень страшное. Впрочем, так оно и было…

В руке «Ангел смерти» привычно держал наган и, доложившись, поднял стволом то и дело сползающую на лоб, чуть великоватую кубанку с красной лентой наискосок.

– Ладно, смотри, чтоб не убежали.

– У моих не убегут, – Коломиец гордо кивнул на мрачных бойцов, неподвижно стоящих вокруг церкви с винтовками в положении «к ноге». Он лично отбирал «ангелят» по известным ему одному признакам. Но они никогда не подводили, это верно.

Семенов вошел в гулкое помещение под высоким куполом, сквозь пробоину в котором проглядывало синее небо. Буцанов шел на шаг сзади.

Пленные действительно молились. Кто-то стоял перед алтарём, двое тяжелораненых лежали вдоль стенки.

– Отставить разводить дурман! – крикнул Буцанов.

Голос его заглушил негромкий перелив голосов. Большинство белогвардейцев умолкло. Поручик закончил креститься, уже разглядывая вошедших. Лица не столько испуганные, сколько уставшие, отметил Семенов и скомандовал:

– Строиться в одну шеренгу!

Поручик машинально шагнул вперёд, задавая место построения – и вдруг как-то изменился в лице, смутился. Осознал, наверное, в эту секунду своё положение.

Белые встали в шеренгу. Семенов скользнул взглядом по раненым. Перевязанные. Много бинтов потрачено. Новые пришлют из полка неизвестно когда. А бинты белогвардейцев, по словам пленного медика, еще до боя по недоразумению уехали в тыл: откомандированный с обозом санитар прихватил все медикаменты с собой. Может так, может, врет. Ну, да ладно – перевязать-то надо, люди все-таки…

Допрашивали во дворе, выводя по одному. Конвой стоял вокруг с винтовками наизготовку. Допрошенного молодой боец отводил в сторонку, к старому дубу с раздвоенным стволом. «Ангеленку» было не больше двадцати трех, красивое чистое лицо и глубокие голубые глаза делали его действительно похожим на ангелочка без всякого двойного смысла. Семенов считал, что этому пареньку не надо бы заниматься тем, чем он занимается, но вмешиваться в дела Коломийца не хотел: слишком специфическая и тонкая у того работа, как бы не нарушить чего…

Допросы шли вяло. О противостоящих силах противника в эскадроне знали и так – и показания пленных не добавляли ничего нового. Пехотный полк, два десятка пулемётов, полевые пушки. Но с боеприпасами туго. В полку дизентерия, командир контужен и страдает бессонницей.

Поручик, совсем ещё молодой, с тонкой детской шеей, решил играть героя, но не знал – как. Отчаянно выпячивал грудь и задирал подбородок, но на вопросы всё-таки отвечал, поглядывая на стоявших поодаль, под дубом, рядовых.

– Сколько снарядов?

– Не знаю.

– Ну, ты лично, сколько ящиков видел?

– Нисколько. Они на телегах, рогожкой накрыты.

– А телег сколько?

– Пять.

Всех допрашивать Семенов не стал.

– Да ну их, – мотнул головой. – Только время тратить.

Потянул комиссара за локоть:

– Пойдём, товарищ Буцанов, найдём занятие полезней.

И они пошли к своим коням.

– Товарищ комэск, а этих, что ли, в расход? – крикнул Коломиец.

– Ну, а куда еще? – ответил Семенов и, вставив ногу в стремя, в одно движение уселся в седло. – Туда вон, к лесочку.

– Лопат всего две. Так и не разжились.

– Ничего, вороны да волки схоронят.

Они не успели далеко отъехать, как сзади треснул винтовочный залп, потом горохом рассыпались еще несколько револьверных выстрелов.

* * *

Ужин начался рано. Обед у красноармейцев был жидкий, и Семенов приказал не затягивать, конину не мариновать, как обычно для жарки, а сразу разделывать и варить: не до гурманства – бойцам надо силы поддерживать. По селу разлился густой мясной дух. Несколько котлов выставили для местных и они, сперва робко, а потом посмелее, потянулись с тарелками да ложками. Повеселевшие собаки обгладывали и разгрызали кости.

Командование устроилось во дворе штабной избы, между двух обгоревших столбов забора. Сидора не было – поплохело ему, ушел отлеживаться. Развели костёр, Лукин жарил нанизанное на шашки мясо. Жареная конина жестковата по сравнению с вареной, но зато вкуснее. Впрочем, под самогон любая идет за милую душу.

Поодаль от красноармейского начальства, возле угла дома, в сгущающейся вечерней тени, собралось хозяйское семейство. Сам Фома Тимофеевич возился со сломанным ставнем, который заклинило от попавшей в петлю пули. Кроме старшей дочки у Фомы обнаружилась ещё одна, лет пятнадцати от роду и двое малых сыновей. Встали посмотреть, послушать. Лукин решил было прогнать, но Семенов остановил. Хотелось поговорить, высказаться. Пусть послушают большевистскую правду – с ними-то политграмотой никто не занимается. А он, тем временем, присмотрится к Фоме.

В хозяине дома Семенов усматривал ту самую породу мужичков, которым если удалось сколотить крепкое хозяйство, то дальше своего носа они не разглядят ни за что. За его подворьем хоть вымри всё, ничего для него не изменится. Какой уж тут новый мир, какая справедливость. Как ни расписывай ему взаимосвязь труда и капитала, как ни объясняй взгляд большевиков – упрётся что твой мерин, ни тпру, ни ну. Когда свой, от народа, проявлял такую чуждость революции, Иван Семенов огорчался. Было в этом что-то глубоко неправильное.

Где-то заиграла гармошка.

– Дело хорошее, – кивнул Семенов и тут же обернулся к командиру второго взвода. – Но ты, Митрич, чуть погодя посты самолично проверь-ка. Боюсь, как бы не расслабились твои орлы без меры.

– Есть, – козырнул комвзвода. – Проверю затемно. И под утро, как водится.

К костру подошёл Пётр Славкин – командир трофейного отделения. В одной руке у него были поношенные, но еще крепкие сапоги, в другой – френч из английского шевиота с пробоиной в области сердца и тёмной кляксой вокруг. Продемонстрировал всё это добро комэску, распялив перед огнём костра.

– Вот. Наши говорят, командиру снеси.

Семенов оглядел свои сапоги. На правом надорвано голенище, подошва левого примотана телеграфной проволокой.

– Бери, командир! Буржуйской одежке сносу нет, во какое сукно! А у тебя куртка на ладан дышит, да и сапоги совсем разваливаются…

– Ну, не развалились же, – Семенов вздохнул и покачал головой. – В своем пока похожу. Отдай-ка лучше Федунову, тот вообще в лаптях и драном зипуне.

– А не жирно ему будет?! – возмутился Славкин. – Он в эскадроне с гулькин хрен!

– Отдай, отдай. Я, когда его призывал, говорил, что мы воюем за справедливость. Вот пусть ощутит, так сказать, прочувствует.

Славкин неодобрительно пожал плечами и ушёл, с явным сожалением разглядывая богатые трофеи. Было видно, что он с удовольствием оставил бы их себе.

– Да смотри ж мне, я завтра проверю! – крикнул вслед Семенов.

Подняли тост за скорейшую победу над контрреволюцией.

Подошёл Фома Тимофеевич. Семенов пригласил его к костру. Тот уселся на перевёрнутое корыто, но от мяса отказался: постный день.

– Чудак человек! – усмехнулся Семенов. – Забудь ты эти предрассудки. Новый мир строится. Скоро и попов не станет.

– Куды ж они денутся? – удивился Фома Тимофеевич.

– Сведём за ненадобностью, – развёл руками комэск. – Знаешь, что товарищ Ленин сказал? Религия – опиум для народа!

Мужик в ответ задрал густые брови, пригладил волосы на макушке.

– Эк оно как…

– А ты как думал? Всё, вышло их время. Сколько веков они разводили свои антимонии, пудрили народу мозги, несогласных на кострах сжигали… Хватит. Теперь всё будет по-честному. А всё, что тому мешает – уничтожим. Иначе никак. Тут, брат, мировой поворот.

– Я видел, и ваши лоб крестят…

– Есть еще несознательные, перед боем и после него крестятся, – кивнул Буцанов. – Но мы это искореняем…

– Диалектика! – блеснул мудреным словом Семенов, который окончил курсы красных командиров и исправно посещал все политзанятия. – Надо понимать законы общественного развития! Это тебе не ставень чинить.

– А и ставень починить уметь надо. Сломать-то легко, тут все мастера. Раз – и сломал. Со ставнем-то лучше, чем без него. Вон, всю избу изрешетили. А починять кому?

Сказал явно с намёком, со смыслом – дескать, вы-то пока только ломаете, неизвестно, как оно дальше устроится.

Но комэск не собирался увязать в этом мелкотравчатом мужицком мирке, он хотел вывалить Фоме свою, революционную, правду.

– Э-э-э, нет, товарищ мужик. Сломать тоже нужно уметь. Вот царскую власть сломали – думаешь, легко было? Ты же против кровопийцы не поднялся! Такие, как ты, веками выю гнули и гнули бы дальше. Чуть сытней, чем у других, чуть легче дышать – вот и славно, вот и хорошо! К тому же, ты кулак!

– Почему сразу кулак? Где мои богатства? – мужик обвел рукой пустой двор.

– А такой! У тебя, небось, корова была? Да еще не одна!

– Ну, две… Так у меня семья большая. И молока детям надо, и мяса…

– А почему у других не было? У бедноты!

– Так корова большого труда требует… С раннего утра – доить, выпасать, клещей снимать, лечить, если захворает…

– А беднота, по-твоему, работать не любит?

Фома собирался ответить, но промолчал. Обернулся на своих как бы ненароком – и замолчал.

– Ладно, может, ты и не кулак, а середняк, тогда другое дело, – смягчившись, сказал комэск. – Товарищ Ленин прямо определил курс советской власти: прочно опираться на бедноту, уметь достигать соглашение с середняком, ни на минуту не отказываясь от борьбы с кулаком! Чуешь разницу?

– Конечно, чую, – мрачно сказал Фома. И с хитрецой добавил:

– А что, Ленин это прямо тебе сказал?

– Прямо мне. Ну, и другим товарищам, которые его слушали…

– Во как?! – Фома явно удивился. – Это как же возможно?!

Буцанов похлопал его по плечу.

– Очень просто! Товарищ Семенов был делегатом Восьмого съезда РКПб! Он товарища Ленина и товарища Троцкого вот так, как тебя, видел! Может, даже, ручкался с ними!

Семенов покачал головой.

– Ручкаться не ручкался, врать не буду – повода не было. Но вожди у нас народные, потому народной массы не чурались, в самую гущу делегатов выходили, говорили доверительно, на вопросы отвечали. Так что мог я до каждого рукой дотронуться! И они с трибуны про меня говорили…

Фома недоверчиво крякнул.

– Что, прям по фамилии называли?

– Ну, не по фамилии… У них в головах мысли о трудовом народе всей земли, о мировой революции – разве запомнят еще мою фамилию? По-другому говорили: дескать, на съезд прибыли товарищи прямо с фронтов гражданской войны, многие за героическую борьбу с контрреволюцией награждены орденами… А это как раз про меня!

– Так ты, Иван Мокич, выходит, не простой красный командир, – Фома с облегчением вздохнул. – Хорошо, что ты меня из кулаков выключил и в середняки перевел. И спасибо товарищу Ленину, что он на середняков зла не держит. Только выходит, если хорошие урожаи снять удастся, и я опять на ноги встану – коровку заведу, лошадок, то снова кулаком окажусь? Выходит, лучше так и ходить в бедняках?

Буцанов с досадой махнул рукой.

– Ну, что за темнота и политическая отсталость! Кто ж тебе мешает богатеть? Только из единоличников выходи: организуй товарищество по обработке земли, пусть все богатеют! И тебе еще спасибо скажут!

– Оно конешно, – Фома поскучнел и прекратил разговор.

– Выпьем давайте, – предложил Семенов. – За всеобщее просвещение, политграмотность и приобщение к революции!

Фома опять отказался, а краскомы выпили, жадно закусили жесткой, пахнущей костром кониной.

– Ты не из староверов? – спросил комэск. – Почему не пьешь?

– А какой сейчас праздник? – ответил Фома вопросом на вопрос.

– А ты разве только по праздникам принимаешь?

– Конечно. В будни-то не до пьянки – работать надо. Да и вообще я самогонкой не увлекаюсь.

– Ну, ладно, твое дело… Только скажи, мил человек: вот вы нас испужались, в погреба попрятались, а мы все село кормим. Почему же вы Красную армию боитесь? Где ваша сознательность? Где классовое чутье?

Фома отвел взгляд в сторону.

– Красная армия – она же тоже разная бывает… Вот вы, вроде, хорошие: и не безобразите, и мирных людей кормите… А в Ореховке тоже красные, только там совсем другой коленкор… И баб сильничают, и мужиков стреляют, и грабят… Как нам разобраться – кто хороший, кто плохой? Вот всех и опасаемся!

Комэск и комиссар переглянулись. Три дня назад Ореховку занял третий эскадрон их полка.

– Откуда ты знаешь про Ореховку? – настороженно спросил Буцанов.

– Да вчерась проезжали через нас ореховские на двух подводах. Они и рассказали, – нехотя ответил Фома. – Дома бросили, хозяйство, дочерей увозили от греха…

Семенов задумчиво посмотрел в огонь, потом махнул рукой.

– Мало ли что набрехать можно! Дай-ка я расскажу тебе, друг ситный, как я сам в революцию пришёл…

Комэск вздохнул. Он опьянел и, как всегда, потянуло на воспоминания, которые все присутствующие, кроме, конечно, Фомы, знали наизусть.

– Дед мой на мельнице надорвался. Мать с двумя сестрёнками и братом самым младшим холера унесла. Отца каратели застрелили во время голода. Мужики перед барским домом собрались, пошумели… А барин наш, Дмитрий Карлович, управляющего своего на телеграф отправил, тот вызвал войска. Прискакали казачки, царские люди. Долго не разговаривали. Прицелились, паф-паф, пятеро убитых. В их числе наш с Сидором батя. Сидор – брательник мой, он сейчас раненый белогадами лежит…

Фома сочувственно крякнул и покрутил головой.

– А в восемнадцатом, как только докатилось до нас, я собрал несколько самых сознательных и рисковых. Пришли мы к Дмитрию нашему Карловичу в дом, выволок я его за волосы в залу и забил ногами до смерти. Выводок его выгнал. И дом спалил. Белокаменный, на два этажа, с полукруглым балконом на колоннах. А мы в хибарах по двенадцать душ ютились…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7