Дафна Дюморье.

Путь к вершинам, или Джулиус



скачать книгу бесплатно

Он свернул на рю де Пти-Шанс, сунув руки глубоко в карманы и наклонив вперед голову.

«Я часто буду ходить в храм, – пообещал он себе. – Как следует выучу иврит с молодым раввином и больше никогда не пойду на мессу».

На его худом личике появилась довольная улыбка.

«А еще, – размышлял он, – там не было сбора пожертвований, а значит, и платить ничего не надо…»

Он вошел в дом на рю де Пти-Шанс и стал подниматься по лестнице. Ему так хотелось рассказать отцу о молодом раввине и о храме, только вот как объяснить все, что он чувствовал и слышал? Он принялся сочинять, что скажет отцу. «Ну, ты же понимаешь, правда? То, что я почувствовал, когда увидел свечи и молитвы в книжечке? А у раввина голос такой же, как твоя музыка. Он тоже будто плакал и был таким жалобным и потерянным. Ты ведь понимаешь меня? Я больше никогда не буду как поросенок. Не буду как поросенок!»

Казалось, он все еще слышит голос раввина и видит золотые свечи. Отец и Джулиус крепко связаны друг с другом, остальные вообще не в счет. Молитва излечила боль в животе и голове. Джулиус больше не чувствовал ни усталости, ни дурноты от винного супа. Ему хотелось побежать к отцу и рассказать о своем счастье.

Он толкнул дверь в комнату – заперта. Потряс и подергал за ручку – все равно не открылась. Он начал пинать дверь.

– Ну-ка, тише! – послышался мамин голос. – Прилегла я, плоховато мне что-то. Побегай еще, поиграй, отца встреть.

– Мама, я замерз! – крикнул Джулиус. – Уже темно, на улице страшно. Впусти погреться.

– Не надоедай! – сердито ответила она. – Я четыре часа на улице простояла за едой тебе, что ж, и отдохнуть чуток нельзя? Беги отца дожидайся, а то будешь тут шуметь под ухом.

Джулиус медленно отпустил ручку двери. Мама стала недоброй, ей все равно, что пальцы у него посинели от холода, а ног он почти не чувствует. Что ж ему теперь, и спать на улице, раз мама устала? Да он бы тихонько посидел в углу и помечтал о храме, только и всего. Зачем так рано ложиться спать? Может, отец скоро придет. Джулиус открыл окно на лестнице и стал разглядывать прохожих, но было уже темно и плохо видно. Он уселся на подоконник и принялся стучать ногами по стене. Что, интересно, сейчас делает молодой раввин? «Йойшейв бесейсер». Джулиус этого никогда не забудет. Из комнаты доносились какие-то шорохи. Мать что-то бормотала, а ей вполголоса отвечал Жак Трипе. Нет, это же несправедливо, разве это по-доброму, это уж слишком! Его она в комнату не пускает, а этому болвану Жаку Трипе там находиться можно? Джулиус соскочил с подоконника. В зарешеченном слуховом окошке мерцал свет свечи. У Джулиуса появилась идея. Он заберется на лестницу, которая ведет на крышу, дотянется до окошка и крикнет матери, чтобы перестала быть такой злой. Может, тогда она его впустит? Он взобрался на лестницу, уперся локтем в подоконник, подтянулся и застыл в изумлении. Мать вовсе не отдыхает, а лежит на матрасе с Жаком Трипе. Ей нельзя такое делать, это можно делать только с отцом, при чем здесь Жак? Как ужасно она себя ведет! Должно быть, понимает, не то дверь бы не запирала.

Побоялась, что Джулиус войдет и увидит и ей станет стыдно. До чего же гнусно! Он ее ненавидит. Как ужасно видеть ее с Жаком Трипе! Джулиусу хотелось наброситься на мать с кулаками. Она заслужила, чтобы ее побили, да даже кнутом отхлестали. Его бросило в жар от злости и обиды за отца.

– Я все вижу. Все вижу! – прокричал он в окошко. – Совсем ты не спишь, ты мне наврала. Я скажу папе, он тебя побьет.

Они в ужасе подняли головы. Жак отскочил от матери, а она попыталась прикрыться одеялом.

– Все вижу, все вижу, не обманешь! – кричал Джулиус.

Сердце его бешено колотилось. Он спрыгнул с лестницы, распахнул окно в коридоре и высунулся наружу. Вон отец подходит к парадной. В тусклом свете фонаря видна его долговязая согбенная фигура. Еле переставляет ноги от усталости. Бедный отец, как же он разозлится. Джулиуса трясло от ярости. Он высунулся посильнее и закричал:

– Отец, отец! Беги сюда, скорее, мать лежит на матрасе с Жаком Трипе!

Отец поднял бледное лицо и непонимающе уставился на Джулиуса.

– Быстрее, быстрее! – кричал тот, нетерпеливо дергая ногами. – Они лежат на матрасе! Я в окошко видел!

Его схватили за волосы, оттащили от окна. Лицо у Жака было красное, опухшее.

– Замолчи, болван, замолчи, – прошептал он, тряся Джулиуса, будто крысу. – Я тебе сотню су дам. Да все, что угодно… – Неожиданно он разжал руки, прислушался и глянул вниз через перила.

Они сотрясались – кто-то бегом поднимался по лестнице.

– Это отец! – завопил Джулиус. – Отец! Я сказал ему, что видел тебя и маму. Он тебя побьет!

Жак Трипе попятился к стене. Лицо его побелело, будто от него отхлынула вся кровь, да и вид у него был какой-то странный. Внизу уже показался отец в промокшей и забрызганной грязью форме. После каждого его шага на ступеньках оставались темные лужицы. На мокром от пота лице сверкали глаза. Он оттолкнул Жака Трипе, даже не взглянув на него, и прошагал в комнату. Джулиус – за ним. Потом отец закрыл дверь. Жак Трипе за ней как-то странно всхлипнул и в ужасе помчался вниз по лестнице, а потом, наверное, и по городу, не разбирая дороги. Мать, перегнувшись через матрас, торопливо расправляла одеяло. Волосы ее спутались, лицо было опухшим, как у деда, когда тот выпивал.

– Не верь ей. – Джулиус сжал отцовскую руку. – Она лежала тут с ним. Я знаю. Я видел.

Отец оттолкнул его и, ни слова не говоря, направился к матери.

– Нет, – молила она, выставив вперед руку и пятясь к стене. – Нет… нет…

Отец схватил ее за шею, подмял под себя; тело ее странно изогнулось, одна нога зацепилась за другую. Отец сжимал руки все сильнее, мать задыхалась и кашляла, лицо ее побагровело, в выпученных глазах застыл ужас.

– Давай, давай! – кричал Джулиус. – Так ей и надо! Так ей и надо! Сделай ей больно, сожми ее!

Отец швырял ее туда-сюда, будто тряпичную куклу. Туфли упали с ее ног, босые пятки барабанили по полу. Она пыталась вдохнуть, издавая ужасные звуки. Скрюченная, с вылезающими из орбит глазами, она выглядела отвратительно.

– Давай, давай! – кричал Джулиус.

Неожиданно отец разжал руки, и она тяжело упала на пол, раскинув ноги. Язык у нее вывалился изо рта, лицо почернело. Она лежала совсем неподвижно, с оскаленным ртом, похожая на кролика, которого дед однажды придушил в полях за Пюто. Тяжело дыша, отец опустился на стул и вытер пот со лба. Джулиус потрогал мать ногой. Она не шевелилась.

– Ты, наверное, ее убил, – сказал он.

Отец не произнес ни слова.

Наконец он встал, налил воды в таз и окунул в него лицо, а потом всю голову. Вода залилась ему под рубаху.

– Тебе, наверное, тепло, – сказал Джулиус.

Отец вытерся полотенцем, налил воды в стакан и с жадностью его осушил. Потом посмотрел на мать, лежащую на полу.

– Она умерла? – спросил Джулиус.

– Да, – ответил отец.

Джулиус не знал, что сказать. Так матери и надо. Она заслужила смерть за то, что была с Жаком Трипе. Он понимал, почему отец ее убил, – не хотел, чтобы портили то, что принадлежит ему, свое он бы никому не отдал. Конечно, отцу было очень жаль убивать ее, но ничего другого не оставалось. Он будет очень сильно страдать, но это был единственный выход. Джулиус знал, Джулиус понимал. Он же утопил свою кошку, чтобы больше никто не кормил ее и не гладил. Отец убил мать по той же причине.

– Это хорошо, что она умерла, да? – спросил Джулиус.

– Да, – сказал отец.

– Ты ведь не смог бы дальше с ней жить?

– Нет.

– Лицо у нее такое страшное, прикрыть?

– Да, одеялом.

Джулиус взял одеяло с матраса и аккуратно накрыл им тело матери.

«Мне еще немножко рано горевать о ней, – думал он. – Я еще не пересердился».

Вид у отца был совершенно изможденный и странный, и лицо по-прежнему белое как простыня. Джулиус чувствовал себя взрослым, ему хотелось позаботиться об отце.

– Ты, наверное, устал, – сказал он. – Приляг, поспи. Сон поможет. Когда я бросил Мимитту в Сену, мне хотелось лечь и уснуть.

– Не хочу, – ответил отец.

Он снова сел на стул, вел он себя как-то не так. Джулиус подошел и обнял его за ногу.

– Сперва бывает грустно, – сказал он. – Я так страдал, когда убил Мимитту. Даже говорить ни с кем не хотелось. Я и сейчас иногда по ночам пла?чу. Ты, наверное, тоже будешь скучать по маме. Но с этим уж ничего не поделать. Ей лучше быть мертвой, чем с другими. – Он прижался щекой к щеке отца. – Я тоже буду по ней очень скучать. Злость пройдет, и тогда я запла?чу.

Отец его обнял, так крепко, что Джулиус едва мог дышать. Потом поцеловал в глаза и в губы.

– Ты только мой малыш, да? – сказал он.

– Да, – ответил Джулиус.

Ему так хотелось рассказать отцу про храм и про молодого раввина, но, наверное, время неподходящее. Ладно, расскажет позже.

– Не очень-то здорово, что мама лежит тут посреди комнаты, да? – спросил он. – И без одеяла мы ночью замерзнем.

Отец встал со стула и принялся застегивать рубаху.

– Мы не будем тут спать, – ответил он. – Сейчас же уедем. Укутайся в шарф и надень пальто, а остальную свою одежду свяжи в узел.

– Куда мы поедем?

– Не знаю, куда-нибудь. Здесь нельзя оставаться.

– Домой в Пюто?

– Нет.

– Почему, папа? Я не трус. Я не испугаюсь пруссаков. Они вон сегодня не стреляют.

– Это потому, что перемирие будет.

– Откуда ты знаешь?

– На стенах листовки расклеили. Завтра объявят. Париж капитулирует.

– Значит, осаде конец и пруссаки победили?

– Да, малыш.

– Почему же тогда нельзя ехать домой?

– Потому что Пюто не наш дом, а твоих деда и матери. У нас с тобой нет дома. Париж не наш город, а Франция нам не родина. Мы – Леви, мы евреи.

Джулиус не нашелся что ответить. С этим не поспоришь. Он принялся собирать одежду, как велел отец. Хорошо, что они больше не будут жить на рю де Пти-Шанс.

– Надеюсь, кто-нибудь похоронит мать, – сказал он. – Жак Трипе до смерти перепугается, когда увидит. Не хотел бы я быть на его месте, а ты?

Отец не ответил. Он снял форму гвардейца и переоделся в старую одежду. Странно было видеть его в ней.

– Тебя никто не узнает, – рассмеялся Джулиус. – Вон как похудел с тех пор, как началась осада. Одежда висит на тебе.

Отец открыл окно и выглянул на улицу. Потом задул свечу.

– Все тихо, – сказал он. – Никого.

Он отпер дверь и прислушался. Из коридора тоже не доносилось ни звука.

– Ну что, готов? – спросил отец.

Джулиус не знал, есть ли у отца хоть какие-то деньги.

– У мамы кошелек на поясе, возьмем его? – спросил он.

– Нет, – ответил отец. – Не надо. Денег у меня на первое время хватит.

Он стал спускаться по лестнице; его ботинки скрипели.

Джулиус колебался. Жаль было оставлять кошелек, матери же он больше не понадобится. Он присел рядом с ней и принялся нащупывать кошелек под одеялом. О, вот он. И похоже, полный. Монеты весело звякнули. Мама была теплая. Он сдвинул платье и поцеловал ее грудь. Он всегда любил запах ее кожи. Чтобы не заплакать, надо вспомнить, что она лежала на матрасе с Жаком Трипе. Он еще раз ее поцеловал, потом накрыл одеялом и позвенел кошельком около уха.

«Франков десять, а то и больше, – подумал он. – В каком-то смысле выгода задаром».

Придерживая кошелек в кармане, он побежал догонять отца.


Заночевали отец и сын Леви в часовне церкви Сан-Сюльпис. Джулиус поотламывал кончики алтарных свечей и сунул их в карман, туда же, где кошелек. Никто не узнает. Потом потряс приколоченный к стене ящичек с надписью «Для бедных» и крестом под ней. Заперт. Ничего не возьмешь. Уходить надо рано утром, а то придет священник и спросит, что они тут делают.

Здесь же с неделю назад Джулиус разжился тремя франками, продав осколок снаряда на сувенир.

– Жаль, пруссаки сегодня не стреляют, – сказал Джулиус. – Можно было бы подзаработать.

Но пушки молчали, над городом уже давно не рвались прусские снаряды. На улицах собирались группками люди – заплаканные, молчаливые, поникшие под тяжестью горя.

Поль Леви пробрался сквозь толпу, и вместе с Джулиусом они прочли висевшую на стене прокламацию, подписанную всеми членами правительства «в Париже, 28 января 1871 года». В ней сообщались условия перемирия и капитуляции. Осада продлилась четыре месяца и двенадцать дней. Народ читал молча. Никто не возмущался, но и одобрительных возгласов не было. Люди смотрели на черные буквы и безмолвствовали, будто пережитые страдания, ужасы, горе, все то, что засело глубоко в душе, невозможно было выразить словами. Похожий на Жана Блансара мужчина в синей рабочей блузе и сдвинутом на затылок картузе стоял, скрестив руки на груди и храня каменное выражение лица. Казалось, он даже не читает, просто смотрит куда-то перед собой сухим холодным взглядом.

– Все кончено, – сказал он наконец, и голос его прозвучал словно издалека.

Ему никто не ответил. Какая-то женщина всхлипнула и тут же умолкла, прикрыв рот шалью. Вскоре толпа рассеялась. Джулиус поглядел на отца. Тот тоже словно онемел. Странным ошеломленным взглядом он смотрел на прокламацию и не двигался, будто спал с открытыми глазами. Джулиус потянул его за руку.

– Все кончено, – произнес отец те же слова, потом повернулся и зашагал прочь.

– Куда мы идем? – спросил Джулиус, но отец не ответил.

День был сумбурным и непонятным. Они бродили по городу, нигде подолгу не задерживаясь, потом наступил новый день, за ним еще и еще. Ночевали в церквях. Днем отец куда-то уходил, а Джулиус пытался самостоятельно разузнать, можно ли уехать из Парижа, не дожидаясь перемирия. Оказалось, что для этого нужен пропуск, который оформляют в префектуре. Фактически жители Парижа оказались пленниками в собственном городе. Если бы Поль Леви подал прошение в префектуру, то обнаружил бы себя. Он был в растерянности. Ненаходчивый и непрактичный мечтатель, он хотел только одного – уехать из Парижа, а если получится, то из Франции. Эта мысль прочно засела у него в голове, затмив собой все остальные.

Как-то раз они с сыном сидели, прижавшись друг к другу, у входа в церковь. Вид у отца был нездоровый; его черные волосы спутались, он не мылся уже три дня.

– Надо уехать, – все время повторял Поль Леви. – Надо уехать.

Он сидел, низко опустив голову, его бледные руки безвольно свисали с колен.

Джулиус выворачивал картуз, ища блох. Наконец поймал одну и раздавил между пальцами.

– А если на поезде каком-нибудь? – спросил он. – Осада закончилась, должны же поезда ходить. Солдаты разъезжаются по своим деревням.

– Нужен пропуск, – возразил отец. – Нас не пустят на вокзал. А поезд останавливается на станциях, пруссаки обыскивают вагоны. Да и сколько билет стоит, я не знаю. Ехать далеко, много денег надо.

– А куда нам нужно, отец?

– На юг. – Поль Леви неопределенно махнул рукой.

Джулиус знал, что на юге всего вдоволь и всегда светит солнце.

– Да вот еще, деньги на билет тратить, – фыркнул он. – Задаром надо уехать.

Отец не знал, как это устроить.

– Без билета куда уедешь, – покачал он головой.

Он, кажется, потерял всякую надежду, весь как-то сжался и поник. Это был уже не тот отец, который тряс мать, как крысу. Щеки его запали, глаза ввалились. Джулиус подумал, что отец великолепен только в редкие моменты, а в остальное время он – жалкое создание.

«Я и Блансар, и Леви», – сказал себе Джулиус и принялся размышлять о том, как уехать из Парижа, не заплатив ни су.


Именно Джулиус пробрался на Орлеанский вокзал и узнал, что в четверг, в два часа ночи, отходит товарный поезд в Дижон. Служащий вокзала сообщил об этом какому-то военному, а тот – еще одному, и никто из них не заметил еврейского мальчика, грызущего ногти.

– Посты еще не сняли, – сказал служащий. – Пруссаки ни туда ни сюда не пускают. Никто не знает, в какой день и в какое время прибудет поезд, остается только надеяться на лучшее.

Джулиус отошел небрежной походкой, сунув руки в карманы.

«В два часа ночи будет темно, – рассуждал он. – Какой болван станет обыскивать вагоны? И вообще, люди в товарных поездах не ездят».

Он рассказал отцу о том, что услышал.

– Нас поймают и арестуют, малыш, – сказал тот. – Шанс спастись – один на миллион.

– Когда я первый раз ловил крысу во время осады, – возразил Джулиус, – у меня ничего не было, кроме хлебной корки да булыжника, вот там был шанс один на миллион.

В полвторого ночи в четверг они спрятались за старой сигнальной будкой, стоявшей среди множества железнодорожных путей прямо за Орлеанским вокзалом. Было темно, вдалеке мерцали огни. Кругом виднелись пустые вагонетки, на которых было написано что-то неразборчивое. Какие-то из них, наверное, уберут ночью, а остальные будут неделями стоять на запасных путях. Поль Леви стал осторожно пробираться вдоль путей, а Джулиус бежал за ним следом. Впереди виднелась сцепка из вагонов. Джулиус оглядел пути – пусто. Да, наверное, это и есть состав в Дижон. Неожиданно раздался свисток, и в воздух взвились клубы дыма. Приближался паровоз. Отец поднял Джулиуса на плечо и подсадил в ближайшую вагонетку и сам взобрался следом. Джулиус упал ничком на груду щебня. Они с отцом лежали рядом, прислушиваясь. Через несколько минут вагон сотрясся от резкого толчка – к составу прицепили паровоз.

– Задерживаемся до полтретьего! – послышался голос.

– Кто знает, уедем ли вообще? Да и все равно еще в Шатийоне досматривать будут.

Голоса удалялись, становясь все неразборчивее.

– Лежи тихо, – прошептал отец. – Рано или поздно поедем, надо ждать.

Они попытались удобнее устроиться среди камней, но это были не просто камни, а острая щебенка. Минуты тянулись бесконечно, потом паровоз неожиданно запыхтел, вагоны дрогнули, кто-то громко прокричал какой-то приказ, и они поехали.

Ярдов через триста остановились. Снова раздался свисток, потом все смолкло. Стояли минут двадцать.

– Что случилось? – прошептал Джулиус.

Отец не ответил, да и что он мог сказать? Вагоны дернулись, звякнули и возобновили движение. Ехали медленно, не набирая хода. Поминутно останавливались – пути впереди были перекрыты. Пошла мелкая морось, и стало холодно. Джулиус порадовался, что обмотался шалью, но дождь все равно затекал за шиворот. Прусские кордоны были еще впереди. Часа через два езды с поминутными остановками встали надолго, должно быть на станции, судя по отсветам фонарей и суете вокруг.

Вдоль путей шли люди, один из них говорил резким возмущенным голосом:

– А я говорю, мы уполномочены. Поезд следует в Дижон, через Орлеан. Да не можем мы ехать короткой дорогой, не дают нам.

– Nix, nix-pass, passer[18]18
  Нельзя, нет проезда (искаж. фр.).


[Закрыть]
, – ответил ему властный гортанный голос.

– Прусский кордон, – прошептал отец, коснувшись плеча Джулиуса. – Наверное, мы в Шатийоне.

– Что он говорит?

– Что не пропустит нас.

Сердце Джулиуса затрепыхалось, в горле встал ком. Неужели их отправят обратно и все начнется сначала? Париж, Орлеанский вокзал, церковь Сан-Сюльпис, а отца посадят в тюрьму. Голоса слышались совсем близко, говорившие шли мимо вагона, машинист спорил и упрашивал, пруссак отвечал на немецком.

Шаги и гортанные голоса множились. Прошел час. Все ушли, кругом стало тихо, только дождь барабанил по крыше станции.

– Папа, я есть хочу, – прохныкал Джулиус.

Поль Леви дал ему сигарету.

– Тише, малыш, попробуй поспать.

Джулиус устал и проголодался, от него дурно пахло, ему было холодно, но сон не шел. Их могут обнаружить в любую минуту. Он смежил веки, и перед глазами тут же заплясали темные кляксы, как будто начинался кошмарный сон. Голова его клонилась все ниже, он задремал, готовый забыться тяжелым сном, но тут же резко проснулся – вдоль состава снова шел машинист, ворча и ругаясь вполголоса.

– Ну наконец-то, – бормотал он своему спутнику. – Задержали вон на сколько, суматоху подняли! Эти прусские тупоголовые скоты слов нормальных не понимают. Ну наконец-то…

Снова раздался свисток, из трубы паровоза вырвался дым, вагоны покатились по рельсам. Отец что-то шептал, но Джулиус разбирал только отдельные слова. Отец говорил на иврите. Он молился. Джулиус тоже стал молиться. Обращаясь к молодому раввину, что стоял у золотых свечей, он бормотал одни и те же знакомые ему слова.

Поезд набирал ход. Теперь, когда прусский кордон остался позади, машинист постарается нагнать время. Джулиус ударялся о щебенку, его швыряло из стороны в сторону. Ему никак не удавалось лечь: его раскачивало туда-сюда, бросало на острые камни – все тело было в синяках, руки, колени и лицо распухли и покрылись ссадинами.

– Скажи им, чтоб остановились, скажи, чтоб остановились! – кричал он.

Но поезд ехал все быстрее. Теперь он с грохотом мчался по тоннелю, воздух наполнился копотью и дымом, вокруг стояла непроглядная тьма. Джулиусу казалось, в легких совсем не осталось воздуха. Он был измучен и окончательно сломлен.

– Отец, – прошептал он. – Отец, не дай мне умереть.

Найдя в темноте Джулиуса, Поль Леви распахнул на них обоих мокрую одежду и положил его себе на теплую грудь; крепко обняв сына, он следил, чтобы тому было мягко лежать и он не скатывался на острые камни. Самого же его нещадно бросало на них спиной, из ссадин текла кровь, а головой он ударялся о большой зазубренный булыжник. А Джулиус спал.


Пять недель отец и сын Леви добирались из Дижона в Марсель. Они побирались, просили дать им денег в долг, приворовывали; ночевали в крестьянских домах, куда их пускали из милости, в церквях, а иногда и вовсе где-нибудь под изгородью. Февраль выдался теплым, на безоблачном небе целый день светило южное солнце. Ели когда придется. Джулиус взял на себя добычу еды и всякий раз, пользуясь гостеприимством крестьян, сжимал в кармане кошелек и радовался, что нет нужды тратить деньги. Отцу он про кошелек не сказал. Презрительный и гордый отец страдал, когда приходилось полагаться на милость посторонних; он не понимал, как можно испытывать радость и азарт оттого, что удалось получить что-то задаром.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7