Цунский Андрей.

Горячая вода



скачать книгу бесплатно

© А. Цунский, 2014

© ООО «Издательство К. Тублина», 2016

* * *

Маме



Дядя коста

Даже мой папа, вообще не склонный судить о мужской внешности, называл его Червонный Валет. Сережка был безупречно красив, и о такой модели, безусловно, мог бы мечтать любой художник.

Его внешность не претерпевала неприятных метаморфоз, он никогда не был гадким утенком, он плавно и уверенно перешел из разряда «хорошеньких мальчиков» в недосягаемую касту «красавцев». И если он не был обвешан девчонками, как елка игрушками, то только потому, что у него были две особые черты характера – одна проявилась сразу, а вторая со временем. Скромность, доходящая до растерянности, – это раз. Она мгновенно выдавала себя на его и без того румяных щеках и уже в детстве мешала ему взять в гостях конфету из коробки. А потом оказалось, что он еще и абсолютный, бескомпромиссный однолюб.

Но это все позже. А пока мы были заняты с ним и Олегой Родионовым по кличке Родимчик – обаятельная шпана – серьезнейшей конструкторской работой. Олега старше нас года на два, но ростом не вышел, хотя в драке его побаивались и те, кто был постарше его самого. Что бы он ни делал – бил ли кому-то морду, разыгрывал комбинацию на футбольном поле, учился курить «Беломор» или просто бездельничал – все это проделывалось с необычайной выдумкой. Если учиться курить, то там, где «родаки» уж точно не засекут, а именно на верхней ветке кривого дерева. Хорошо, что расстояние до земли было не больше трех метров, да и «газон» – поросшая травой куча мусора – был мягкий. А футбол! Обкрутив всех защитников и выманив на себя вратаря, в истерическом прыжке несущегося на мяч, Олега делал хитрую рожу и пяточкой откидывал мяч на набегающего следом «своего». Перед вторым нападающим оставались абсолютно свободные десять метров перед пустыми воротами. После неминуемого в такой ситуации гола Олега изображал Моргунова, танцующего твист, и приговаривал: «Ездык-тык-тык!» – одновременно заразительно смеясь.

Когда ему уже почти что «прилетело» от чужого парня из автотранспортного техникума, отслужившего в армии и слегка приблатненного, Олега занял позицию перед «жигулями» профессора Гроссмана. От «взрослого» удара Олега увернулся, как пружинный клоун. Здоровенный кулак чужака разбил в крошку боковое стекло, заревела сигнализация, и обидчик загремел по «хулиганке», да к тому же разворотил себе руку, которую несчастный профессор сам же и лечил потом, понуждаемый к этому клятвой Гиппократа – и вряд ли чем-то кроме нее.

Сейчас Родиончик (вторая, «добрая» его кличка) был единственным из нас троих, кто еще соображал, несмотря на тридцатиградусную жару, для нас, северян, убийственную. А задача перед нами стояла нешуточная.

Час назад от нас отвернулись футбольные боги. Несмотря на самую добросовестную самоотдачу, мы проиграли команде, состоявшей из второй половины обитателей двора, арбуз.

Причем не просто арбуз, а десятикилограммовый, что означало еще и трехрублевый, а наскрести удалось только рубль с мелочью. И вот Олега поплелся домой и принес оттуда отцовскую удочку-донку, несколько проволочек – легко гнущихся, но упругих, дрель со сверлом и гирю от ходиков в виде коричневой свинцовой елочной шишки. Мы по очереди сверлили гирю у толстого конца, и Родиончик, недавно посмотревший «Золотого теленка», радостно покрикивал: «Сверлите, Шура! Она золотая!»

Драчовым напильником конец шишки был отточен до опасной остроты. Проволочки засунули в дырки так, что они торчали в стороны. Снаряд был готов.

Мы влезли по пожарной лестнице на пункт приема утильсырья, тихо прокрались к венчавшей здание базара галерее и влезли в полутьму.

Двор нашего дома – самого на тот момент в городе длинного – состоял из сходившихся углом двух заборов, большого и маленького. Маленький отгораживал открытую часть городского рынка, а большой всегда был мрачным и серым и тогда казался нам очень высоким. За ним была, есть и надолго еще останется городская тюрьма. С высоты базарной галереи мы видели, как угрюмые люди убирали тюремный двор, пилили бревна, а один красил на солнышке через трафарет лозунг-растяжку «Первый раз в первый класс!» и дорисовывал на красной ткани желтые кленовые листья. Мы удивленно уставились на художника, но Родиончик строго рявкнул:

– В музей пришел? Будешь хлебалом щелкать, так завтра помогать ему будешь! «Опять двойку» рисовать заставят, тоже Саврасов нашелся! «Строчи, прилетели!»

Как хорошо, что стекла в этой узкой галерее над рынком не мыл никто и никогда! Но еще лучше то, что на базаре никто не смотрит вверх. Мы были уже над пирамидой арбузов, вокруг которой были расставлены ящики с помидорами, огурцами и прочими дарами юга.

Родиончик буркнул:

– Щас пульну! Только бороду не намотай, придерживай, Серый, а то зажму, как Еву Браун, одной рукой яйца откручу, а второй гирю эту в хохотальник засуну, и будешь пищать: «Найн, Адольф, найн!»

Эти слова родились у него явно под впечатлением от последней серии фильма «Освобождение», где Гитлер заставлял Еву Браун отравиться.

Гиря полетела вниз и вонзилась в арбуз – именно такой, как надо. Серега начал плавно подкручивать катушку, арбуз приподнялся над плодовым изобилием и медленно, как солнце, стал подниматься к шести жадным ручонкам.

Подъем занял минуты три. Леска выдержала, проволоки не подвели! Все оказалось просто и от этого даже скучно.

Угадайте, бросили мы еще раз гирю вниз или нет? Ах, как нетрудно вам теперь в безопасном читательском уюте проявлять догадливость! А мы терзались страхом и сомнениями, лысый грузин с гирями и огромным ножом внизу казался людоедом, а стоило бросить взгляд влево – и вот вам верхушка тюремного забора… А теперь представьте, что вы что-то похитили, растратили, распилили, откатили – и попались! Что вы дали взятку, но не тому. Или что вам дал взятку не тот и вам грозит статья за дачу взятки или взячу датки, неважно… Вы уже думаете об адвокате, равно дорогом и бесполезном, ищете записную книжку с телефоном могущественного знакомого, стучите кнопками мобильного телефона: «Егор Павлович, тут такое дело… ну… в общем, прокозлился я по полной… По гроб жизни… Ну неужели нельзя что-нибудь…» И помножьте это на десять, одиннадцать и двенадцать лет – не те, которые вам, возможно, дадут (да не дадут, скорее всего), а на те, которые ваш возраст, притом что Уголовный кодекс для вас – страшилка из кино про «Дело пестрых». А?

– Что, очко «жим-жим»?! Бросаю! – шипит Родиончик и гарпунит еще один гомерический арбуз прямо в макушку с хвостиком. Начинается медленный и опасный подъем, на неведомо откуда взявшемся сквознячке арбуз-гигант начинает подкручиваться, и это самое чувство «жим-жим» охватывает нас целиком и полностью, а полосатая сфера срывается с гири и падает прямо на чашу весов, на которую только что грузин-продавец положил толстой тетке три килограмма помидоров!

Предоставляю вашей фантазии все, что творилось внизу, – шекспировские реки крови менее полноводны. А мы бежим, бежим, один срывается с лестницы, второй прыгает прямо со стены, третий… А третий – это Родиончик, и он застрял, потому что в руках у него донка и дрель, за которые от отца влетит еще сильнее, чем от милиции, и…

За крашенным серебристой краской заборчиком разрослись кусты, куда местные алкаши ходят справлять нужду. За ними – штабели ящиков. Внутри построена нами во время игры в штурм рыцарского замка невидимая со стороны башня. В ней – мы втроем. Серега и я помогаем Олеге расплести обвившуюся вокруг каждой его пуговицы, каждого пальца и даже шнурка на кедах леску. При этом Олега держит в руках драгоценный трофей – арбуз! Он бы и бросил его, но запутался и не смог.

А через пару часов все футболисты двора пожирали полосатого красавца под теннисным столом и смотрели на нас как на придурков:

– Блин! Тут такое было! Менты приходили, вас искали!

– А ты и заложил, обсос политурный! – смеется Родиончик.

Он доволен. При его маленьком росте четверти арбуза ему хватило вполне. Ему противно шевелиться и даже отгонять мух и ос…

Врали друзья наши. Не было никаких ментов. Никто не гнался за нами. Крику, правда, было много.

А через день пришел незаметно во двор дядя Коста. Мы не узнали его, потому что видели только его лысину сверху, а он пришел в шапочке и принес в мешке четыре арбуза и под мышкой – ящик винограда. Грустно на нас посмотрел и сказал Сереге:

– Эй, биджё!

Серега попятился. Но дядя Коста продолжал:

– Дети! Иди сюда! Кушайте арбуз. Кушайте! Я вам принес! Сам принес! Я знаю, дорогой арбуз, знаю, хороший, эти – хороший! Кушайте! Только воровать не надо! Сегодня арбуз, завтра кошелек… Это вам тут кажется, идти недалеко! Тюрьма не ходят, тюрьма ездят! Тюрьма не сидят, тюрьма всегда бегают… И бьют много…

Мы сначала боялись. Тогда он сам разрезал огромные арбузы на большие куски, на железном подносе помыл виноград из шланга, сел на скамеечку. Мы потихоньку подобрались и стали угощаться, а он смотрел, не кончился ли у кого кусок, не оттирают ли в сторону маленьких.

Когда все было съедено, он сказал:

– Захотите арбуз – идите базар, спросите дядя Коста. Я дам. Воровать не надо. Это я вас так прошу не делать. Воровать – очень плохо воровать. Мой Арчил тоже теперь все бьют, бегает тут на Север с пилой за елкой. А я арбуз привез. Ему деньги надо, много деньги, чтобы раньше отпустили. Кушайте… Не ездите тюрьма… Кушайте…

И заплакал.

«Трибунал»

Представьте себе трибуну. Высокую, метра четыре или даже пять. С крутой лестницей, вернее, с двумя, по одной нужно подниматься, а по второй – спускаться, и к первой раз в день в определенное время всегда стоит очередь. Представитель каждой проживающей в доме семьи непременно стоит в этой очереди и медленно продвигается наверх. А там – там он поднимает руку, как Ленин на памятнике, и…

Эх, вы и не знаете, зачем нужна такая трибуна во дворе. Почему в каждой квартире висит исполненный от руки график, согласно которому вам в определенное время предстоит с пятиметровой высоты исполнить ленинский жест. Как же долго нужно было стоять, чтобы с чувством исполненного долга беззаботно покинуть это возвышение по второй лестнице! Ага, у вас когда-то была во дворе такая же? Ну разве что. Разве что. Но остальным я прошу до времени секрета не выдавать!

Знаете, когда я был совсем маленький, я любил подниматься на эту трибуну вместе с папой. Как правило, мы делали это в компании с живущим в соседнем подъезде папиным коллегой, дядей Левой. В очереди никто не думал о предстоящем публичном акте – разговоры шли на отвлеченные темы. Старушки, как всегда, ворчали и сплетничали, но, конечно, куда осторожнее, чем сейчас. Мужчины вели беседы о рыбалке, охоте, дачном сезоне и ценах на доски и навоз. Женщины от сорока жаловались на здоровье детей, от пятидесяти – на собственное. И те и другие дружно ругали врачей, причем оглядывались, не стоит ли рядом кто-нибудь из семейства профессора Гроссмана. Он считался врачом хорошим, и его, понятное дело, побаивались прогневать.

Профессор Гроссман выходил из дома заранее и устремлялся к трибуне только тогда, когда замечал, что к концу очереди пристраиваемся мы втроем. Папа и дядя Лева всегда говорили о джазе, кино, премьере в театре или о спорте. Старушки посматривали на нас косо: хотя профессор Гроссман был немец, а папа – поляк, мы для них все равно были жидами или в крайнем случае евреями. Обрывки наших разговоров их нервировали: «Итальянский неореализм», «Джон Колтрейн», «Роланд Матиас». Только если папа заговаривал о том, почему крохотная ГДР всегда соперничает с Советским Союзом на Олимпийских играх, и возмущался: «Они не жалеют денег на то, чтобы в каждой школе был хотя бы маленький бассейн, лягушатник, а в каждом дворе – баскетбольная площадка, хоккейная коробка…» – это вызывало сочувствие. «А что ты хочешь, евреи – люди неглупые… Пьяные не ходят, водки не пьют…» – «Ну да, не пьют. Пьют! Но ведь не пропиваются, и баб по чем зря не лупят, как наши сволочи…»

Дяде Леве очень не нравилось, когда кто-то знал больше, чем он, или когда ему нечего было добавить к сказанному кем-то другим. Папа любил из-за этого его разыгрывать, и профессор охотно принимал участие в этих розыгрышах. Обсуждая как-то в этой компании «Семейный портрет в интерьере», папа вдруг вставил в разговор, незаметно подмигивая Гроссману:

– Но, конечно, эта картина никуда не годится по сравнению с «Седеющим медведем» Баттистини…

– О! – подхватил профессор. – Венецианский фестиваль… Да. Всеобщее признание. Просто колоссальный успех!

– Еще бы! «Золотого льва» кому попало не вручают! – оживился дядя Лева. – Баттистини – это просто новое слово в кино…

– Джакомо Баттистини… – подначивал папа.

– Нет, его зовут Джироламо! О нем прекрасно написала Алла Гербер… – «поправил» профессор.

– Аллочка? – встревал дядя Лева. – Она просто умница. Мы сто лет с ней знакомы. Она не могла написать о глупом фильме хорошо! О, простите… Кажется, я слышу…

– Да подожди, Лева, – вдруг озадачился профессор Гроссман. – Когда Алла на прошлой неделе приезжала к нам, она ни словом тебя не упомянула! Может быть, она просто не знает, что ты переехал сюда? Или вы, м-м-м… как-нибудь нехорошо расстались…

– Как?! – вскрикнул дядя Лева. – Аллочка была здесь? Где же она остановилась? – Тут он сделал кислое лицо и проговорил: – Ну ясно, что у меня-то не могла… В смысле у нас…

– Так она же останавливалась в нашей квартире! – ахнул Гроссман. – Надо же – через три подъезда. И вы так и не встретились. А давно не видались?

– Ну… Прямо скажем, давно. И расстались не очень. Это, собственно, была моя инициатива… Понятно, что после этого она могла и не захотеть со мной встречаться…

– Да… Тогда, может, все и к лучшему, не расстраивайся, Лева. Но она обещала сегодня нам позвонить из Москвы. Может, передать ей привет или как-то сказать ей, ну, что ты ее вспоминаешь, не забываешь…

– Да не нужно, сами подумайте… Сколько таких Лёв у нее было…

– Ну да, – хитро улыбался папа, – включая Венецианских!

– Так и я про что… Тем более… – грустил дядя Лева, и глаза его устремлялись в печальную даль, ограниченную краем площадки, где мы обычно играли в футбол. – Знаешь, ты ей просто скажи – передавал привет один из ее давних поклонников. А имени просил не называть. Зачем. Прошлого не вернуть…

К этому моменту папа мой еще мог сдерживаться, но профессор уже был близок к истерическому смеху, поэтому достал носовой платок и начал сморкаться в него насухую, минут через пять отрывая его от носа ровно настолько, чтобы сказать: «Ох, и сквозняки же у нас дома…» – и снова зарыться в клетчатую ткань почти всем лицом.

Если бы разговор продолжился еще пять минут… Но тут раздался рев подъехавшего грузовика с высоченными бортами, и очередь проснулась, каждый поднимался наверх, по-ленински поднимал руку и бросал в кузов мешок с мусором или опустошал туда помойное ведро. Спускались с трибуны по второй лестнице очень быстро, потому что сзади напирали другие жильцы, и внизу выяснилось, что профессор Гроссман уже куда-то исчез.

– А где наш Гиппократ? – весело спросил дядя Лева.

– Да только что был здесь… – отвечал папа уже на последнем пределе выдержки.

– Ладно. И я побегу. Сегодня «Торпедо» играет с киевлянами… Минут десять осталось. Пока. Ой, пока, Андрюха!

– До свидания, дядя Лева, – спокойно прощался я, поскольку не понимал смешной стороны разговора.

Лет через пять-шесть я как-то вспомнил этот день, когда трибуну сносили. Ее раздавили бульдозером, это место заасфальтировали и поставили туда железные контейнеры для мусора – приходи, когда хочешь… Дома я рассказал, отчего смеюсь и не могу остановиться.

А годы спустя, когда я сам познакомился с Аллой Ефремовной, я не удержался и рассказал ей эту историю. В результате она, вдоволь насмеявшись, надписала какой-то журнал: «Моему нежно любимому и верному рыцарю Левушке с самыми романтическими воспоминаниями о незабываемых днях!» Журнал я отдал папе, тот посмеялся и отдал журнал профессору Гроссману. Вечером Гроссман позвонил и позвал папу выпить коньячку. Папа вернулся поздно, и когда мама осуждающе на него посмотрела, сказал только одно слово:

– Баттистини!

Тут уж несколько минут без перерыва хохотали мы все втроем.

Только просмеявшись, мама наставительно выдохнула:

– Бедный Левка! Сволочи вы! – Но снова прыснула и смеялась почти полчаса.

Если речь заходит о кино, дядя Лева всегда напоминает: «А уж если говорить об итальянцах, не забудьте и Баттистини! Великий мастер!» Мы знаем, что это случится, и замираем заранее.

Газовая колонка дяди Эйно

И сейчас не очень-то заставишь детей мыть посуду. Даже посудомоечная машина требует всякой химии, тарелки нужно очистить от остатков еды, а кастрюли и вовсе нужно драить вручную, как и пригоревшие сковородки. А тогда… О!

В комплект для мытья посуды входили обязательно чайник, хотя бы одна чистая кастрюля, тазик, тряпка номер один и тряпка номер два, ершик для мытья кефирных бутылок (молока и прочего в бумажных треугольничках у нас не продавали). Греешь чайник и кастрюлю, смешиваешь в тазике воду до терпимой температуры, мылишь тряпку номер один хозяйственным мылом или мажешь пастой «Санита» (кто помнит эту пасту, тот поймет меня). И моешь все на первый раз. Чайник на это уходит полностью. Затем все споласкиваешь холодной водой, ошпариваешь кипятком из кастрюли, чтобы отбить запах «Саниты» или того же мыла. А еще надо чистить и драить плиту, вытирать со стола… Потом очистки картофеля и овощей вместе с тем, что осталось в тарелках, нести в пакете на лестницу и выкидывать в эмалированное ведро с крышкой и надписью: «Пищевые отходы». Ведра благоухали между каждым этажом, тараканы не переводились, а свиньи или кому это там предназначалось, судя по магазинным мясным отделам, так и не ели эту дрянь. И попробуй только бросить в ведро газету! Уборщица по номеру квартиры на газетном уголке (их надписывали на почте) вычисляла, как Шерлок Холмс, кто виноват, и устраивала скандал на весь подъезд. Так что процедура была неприятная и длинная.

Понятно, что у всех вызывали черную зависть те соседи, которые ухитрились пробить себе установку газового водогрея. В нашем подъезде был такой один – дядя Эйно.

Дядя Эйно был учителем физики, офицером, театральным актером и, наконец, режиссером на телевидении, где работала и моя мама. Родился он в городе Соликамске, куда попали его финские родители, приехавшие из Америки строить социализм. О таких людях потом напишет большую и печальную книгу Арви Пертту, кстати, и сам сын прекрасного писателя, Пекки Пертту. Родители Арви – из обычных финнов, которые тут и жили. Но Укки Пекка – «дедушка Пекка» – имел мужество встречать из ссылок и потом дружить с выжившими измученными людьми. А они, эти американские финны, ехали сюда с возвышенными целями, с широко распахнутыми глазами – сначала от радости, а потом от ужаса…

Дядя Эйно был из везучих. Его родителей реабилитировали при жизни. Правда, они потом недолго прожили. Однако им успели дать жилье в нашем доме, а это было уже достижение. Мы жили прямо под его квартирой. Для старого своего отца, очень больного и едва ходящего, дядя Эйно и вытребовал газовую колонку. Но ему она послужила недолго. Отец умер, а колонка осталась…

Дядя Эйно чудом уволился из армии, будучи офицером. Пока родители сидели, его пожалел какой-то чин, которому понравился мальчишка, хорошо говоривший по-английски и по-фински, и умудрился запихать в Суворовское училище, откуда прямая дорога была в пехотное ВВУ Так и оказался плохо говорящий по-русски и заикающийся парень командиром взвода в пехотной части. И вдруг – чудо! Впрочем, чудо было несложное – среди его вещей была семейная Библия. Кто-то стуканул, и если прежде его рапорты с просьбой об увольнении в запас неизменно заворачивали, то после такого дела его сразу вызвали в политотдел и подозрительно вежливо предложили уволиться. Когда он согласился, начальник штаба полка даже выпил с ним литр спирта, и на следующий день армия и дядя Эйно расстались ко взаимному удовольствию. А вот то, что родителей освободили и мать послала ему несколько семейных реликвий, – это уже было чудо настоящее.

О финнах есть несколько стереотипных и неверных мнений. Все, кто их не знает, считают, что они поголовно пьяницы и абсолютные молчуны. Это неверно. Среди тех, кого я знал и знаю, встречались и любители выпить, и неболтливые люди – это верно. Но есть и болтуны, и шутники, и трезвенники. Что отличало их всех – любовь к порядку и уюту. У дяди Эйно дома росла самая настоящая береза, дверь-купе в гостиную ездила на роликах вбок, свой первый телевизор он собрал и спаял по схеме сам… После театра (как он туда попал, я уж и не знаю, не стану врать) он оказался на телевидении и к тому времени довел до совершенства русский язык, даже поборол заикание, а говорят, это очень трудно. Он вел телеуроки физики в костюме то Ломоносова, то Лавуазье, то в парике и с усами Эйнштейна.

Когда мне было пять лет, бабушка как-то стала читать мне «Золотой ключик» Толстого, прилегла на минутку – и не просыпалась, как я ее ни будил. Я взял из шкафа с полочки двадцать пять рублей и попытался купить на них билет в автобусе. На студии меня знали все, включая каждую смену охранников, и выслушав сбивчивый рассказ – мой и автобусной кондукторши, которая привела меня к проходной и принесла двадцать пять рублей, выдав мне билет просто так, – вахтер тут же позвонил маме, она прибежала прямо из павильона. Тут же через проходную вошел на студию дядя Эйно. Он посмотрел на меня, на маму и на кондукторшу – и отвел маму в сторону. Мне объяснили, что мама едет в срочную командировку, к бабушке непременно зайдет, а я сегодня переночую у дяди Эйно.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное