Брэндон Снид.

Держи голову выше: тактики мышления от величайших спортсменов мира



скачать книгу бесплатно

Но еще до начала матча Уилсон проделал массу работы. Чтобы просто выйти на поле на позиции квотербека в команде NFL, вам нужно запомнить примерно 120–150 различных розыгрышей и знать не только свою работу, но и работу десяти других парней, выходящих на поле вместе с вами также на каждый розыгрыш. Вам придется изучать видео других команд по 20–30 часов в неделю, чтобы знать оборонительные схемы своих оппонентов – число которых обычно измеряется десятками – и понимать, что делать с ними, а также вам придется запоминать то, как эти схемы могут видоизменяться до матча и во время него.

Долгосрочная память опирается на факты и запоминание – весьма конкретные вещи, но также и эмоции. Вот почему страх может так быстро привести к неудаче. Это приводит нас к одной из главных звезд всего представления, «Мигсби», маленькому миндалевидному телу, внешне напоминающему соответствующий орех. Мигсби находится на конце гиппокампа и встретится нам еще много раз.

Все эти элементы – часть лимбической системы, известной как «эмоциональный мозг», которая управляет всеми нашими базовыми потребностями: обработкой сенсорных данных и моторными функциями (таламус), эмоциями, жаждой, голодом, суточным биоритмом, температурой тела и контролем автономной нервной системы (гипоталамус), памятью, эмоциями и страхом (Мигсби), а также обучением и конвертированием краткосрочной памяти в долгосрочную наряду с воспоминаниями о пространственных отношениях в окружающем нас мире (гиппокамп).

Здесь вступает в дело кратковременная память Уилсона, выполняющая роль электронного блокнота мозга. Обычно мы можем одновременно держать в уме примерно семь разных вещей – телефонные номера, детали переговоров, месторасположение игроков в «секондари» – на протяжении примерно 15–60 секунд. Тут на сцене появляется другая звезда, «Лобовина», лобная доля, которая также будет попадаться нам довольно часто.

Кстати говоря, всё это происходит, пока Уилсон просто стоит на линии схватки.

Пока Уилсон просто находится там и осматривается, его мозг работает, – но только если Уилсон спокоен. Уилсон спокоен почти всегда, что и объясняет, почему он так хорош. Когда его партнеры называют его роботом, это комплимент: надежность и эффективность, как у робота – такого ждешь от мозга своего квотербека. Когда спортсмены паникуют в подобных ситуациях, это происходит обычно потому, что они начинают думать слишком много, часто о том, что может пойти не так. Это и активирует Мигсби, важного и весьма влиятельного игрока в системе страха нашего мозга.

Всё еще находясь в шотгане и обозревая поле, мозг Уилсона завершает расшифровку информации и фазу трансформирования расчетов. Другими словами, мозг осознал то, что видит, а теперь решает, что со всем этим делать. Следующая фаза: оценка выгоды. Это просто. Чтобы начать игру, Уилсону нужно ввести мяч в игру.

Сет. Хат. Хайк.

Теперь до Уилсона будут пытаться добраться самые здоровые, крепкие, быстрые и страшные мужики мирового спорта, а у него будет примерно три секунды на то, чтобы обработать в голове всё то, что произойдет далее, и решить, что с этим делать.

Расшифровка информации начинается вновь, идет разбор ситуации и рассылка ответных сигналов.

Процессы работы двигательных нервов и выхода двигательных нервов запущены и достигли предельных оборотов. Весь процесс начинается заново. Двигательная область коры головного мозга связывается со средним мозгом, чтобы пустить тело Уилсона по газону. Уилсон двигается гладко, не расходуя энергию почем зря, – это результат бесчисленного количества часов тренировок.

Когда комбинация рушится – ресиверы оказываются прикрытыми, защитники соперника уже сломали заслоны и вот-вот окажутся у него перед лицом, – в мозге Уилсона включается распознавание образов.

И пускается в скрэмбл.

Височная доля, отвечающая за понимание и содержащая в себе воспоминания, начинает бить тревогу. Всё катится к чертям – нужно предпринять что-то другое, иначе нам КРАНТЫ!

Лобовина включается в процесс, решая эту задачу.

Если бы мы заглянули в эту часть мозга, она показала бы нам завораживающее представление с участием электричества, химических элементов и энергии.

Уилсон не паникует. Он оценивает развалившуюся комбинацию, ищет решение. Ему удается это сделать во многом благодаря островку. Очевидно, что островок в мозге Уилсона – настоящая машина. Он видел подобные сценарии уже сотни раз до этого, иногда в реальной жизни, но гораздо чаще в собственном сознании. Уилсон каждую неделю проводит какое-то время с закрытыми глазами, представляя то, что может произойти на поле, как хорошее, так и плохое.

Теперь мы подошли к тому абсурдно-невероятному броску, своему тайт-энду. Убегая от защиты в скрэмбле, Уилсон не мог сознательно подумать о том, чтобы исполнить такое. Для того чтобы творить невероятные вещи в спорте, мозгу необходимо отключать Лобовину – «думающую» часть мозга. Мысли отнимают много времени и энергии, а мозг и так находится в постоянной конкуренции с самим собой за ресурсы.

Другими словами, все наши маленькие мозголюди пытаются вовлечься в процесс, но контроль над ним заберут себе те, кто натренирован включаться в определенных ситуациях.

МЫСЛИ ОТНИМАЮТ МНОГО ВРЕМЕНИ И ЭНЕРГИИ, А МОЗГ И ТАК НАХОДИТСЯ В ПОСТОЯННОЙ КОНКУРЕНЦИИ С САМИМ СОБОЙ ЗА РЕСУРСЫ.

Повидавший в этой жизни всё Уилсон, выискивая возможность для броска, не сомневается в ней и не обдумывает подолгу, просто потому что не может – он может только повернуться и бросить. То, что он сумел сделать это настолько неосознанно, скорее всего означает, что его мозг работал на полную мощь своего потенциала. Уилсон действовал на автомате.

Мы все слышали миф о том, что используем лишь 10 % нашего мозга. Правда же в том, что наш мозг обычно загружен почти на 100 % – кроме тех случаев, какой наступил в тот миг для Уилсона, когда верх над нами берет поток и мы начинаем действовать на автомате; в такие минуты бо?льшая часть мозга действительно отключается, задействованными остаются лишь самые важные части.

Когда Эминем читает о том, чтобы «потерять себя в моменте», он говорит не просто так: у его слов есть научное обоснование. Когда вы на автомате, одной из первых отключается часть мозга, называемая новой корой и занимающая бо?льшую часть коры. Именно этот отдел мозга делает млекопитающих в целом и человека в частности столь уникальными. У людей он огромен, а у птиц и рептилий такого отдела нет вообще. Благодаря шести слоям, наложенным друг на друга, новая кора и становится тем, что позволяет людям мыслить сложными категориями. Одной из первостепенных ее задач является представление будущего, что дает людям фантастическое преимущество. Также именно эта часть мозга позволяет нам всем неожиданно понять значение чего-то вроде бесконечности и дает возможность поразмышлять над ответами на подавляющие вопросы о том, что эта бесконечность для нас значит.

И среди прочего, новая кора – та часть нас, которая осознаёт, что мы это «кто-то», что у нас есть свое «я».

В потоке новая кора отключается, и мы забываем о своем «я».

И таким образом беспокойства и переживания о нас исчезают.

Вы ведь знаете этого внутреннего критика, сводящего вас с ума, того, кто постоянно выискивает что-то неправильное во всём, что бы вы ни делали? Это всё проделки Лобовины, это древний инструмент выживания, держащий нас под контролем. Но как знает каждый, кто знаком с тревожностью не понаслышке, новая кора и этот внутренний критик могут действовать заодно и создавать настоящий хаос для нас.

Однако в состоянии «на автомате» происходит такое явление, как гипофронтальность; оно означает, что лобная доля отключается, и это затыкает нашего внутреннего критика напрочь.

Другими словами, для того чтобы учиться, готовиться и тренироваться, наш мозг должен работать на полную катушку – но когда приходит время игры, лучшим шагом будет отпустить ситуацию и довериться нашим телам, позволить им делать то, что им нужно делать. Когда мы теряем себя, когда выходим в режим «на автомате», тогда мы можем перейти в совершенно другое, сверхъестественное состояние разума, когда мы полностью спокойны, сконцентрированы и восприимчивы. Когда мы всё знаем и ничего не боимся.

Глава 5
Проблема и неизбежная смерть стигматизации

– Я бы хотел, чтобы весь мир мог увидеть то, что вижу я, – сказал человек, стоявший на границе космоса.

Это было 14 октября 2012 года, а проект Red Bull назывался Stratos. Его миссия: прыжок человека из космоса, с такой высоты, откуда ни один человек прежде не прыгал, с преодолением звукового барьера по пути, развитием сверхзвуковой скорости и дальнейшим благополучным приземлением. Облаченный в скафандр Феликс Баумгартнер – австрийский парашютист ростом 5 футов 7 дюймов, бейсджампер и готовый на всё сорвиголова по кличке Бесстрашный Феликс – стоял на высоте 128 100 футов над Землей. А это 24 мили[12]12
  128 100 футов = 39,04 километра.


[Закрыть]
. Он просто подошел к краю маленькой капсулы, которая за несколько часов до этого поднялась в воздух с плацдарма розуэллского международного воздушного центра в Нью-Мексико при помощи массивного шара с гелием.

Несколько камер, закрепленных на капсуле и в шлеме Феликса, показывали в прямом эфире всё происходящее, транслируя картинку на весь мир. На одном только сервисе YouTube прямую трансляцию смотрело восемь миллионов человек. Отчасти все эти люди могли видеть то, что видел он: планету целиком, огромную и круглую, этот гигантский шар жизни, кажущийся чем-то невозможным на фоне непроглядной черноты космоса.

– Иногда, – продолжал Баумгартнер, глядя на планету сверху вниз, – нужно забраться очень высоко, чтобы понять, насколько ты мал. Теперь я возвращаюсь домой.

Потом он прыгнул.

Баумгартнер падал почти четыре с половиной минуты и разогнался до скорости в 843,6 мили в час[13]13
  1357,64 км/ч.


[Закрыть]
. Он преодолел звуковой барьер. Ни одному человеку прежде не удавалось это сделать без помощи двигателя.

Но где-то там, в стратосфере, где воздух слишком разрежен, чтобы поддерживать падающий объект в стабильном состоянии, Баумгартнера начало крутить. Пятьюдесятью тремя годами ранее, в 1959 году, то же физическое явление едва не прикончило другого человека, рискнувшего исполнить нечто подобное, – полковника Воздушных сил Джо Киттингера, прыгнувшего с высоты в 19 миль[14]14
  30,58 километра.


[Закрыть]
. В 1966 году Ник Пиантанида пытался побить рекорд Киттингера и погиб. Так что причины, по которым этот рекорд держался так долго, определенно были.

Если бы Баумгартнер не сумел вовремя выйти из вращения, он мог бы потерять контроль и начал бы вращаться с такой скоростью, что кровь попросту отлилась бы от центра его тела; если бы он летел слишком быстро, то единственной точкой выхода крови из тела стали бы его глаза, а это наверняка оборвало бы его жизнь.

Он боролся с вращением. Не паниковал. Он выпрямил себя. Спустя несколько мгновений парашют сработал безошибочно, и он стал парить на нем к Земле, а после приземлился, пробежал легкой трусцой, упал на колени и победоносно поднял руки.

Я был в числе восьми миллионов человек, смотревших прямой эфир на YouTube в тот день, и увиденное стало одной из самых волнующих вещей, которые я когда-либо видел. В прыжке человека из космоса было что-то глубинное, первобытное. Но более удивительным было то, что я вычитал о Баумгартнере, пока он поднимался на высоту. Тогда-то я осознал, что, каким бы потрясающим ни был его прыжок из космоса, величайшим достижением Баумгартнера был не он, а тот факт, что он вообще добрался до космоса.

Red Bull не анонсировал проект Stratos вплоть до начала 2010 года, но компания планировала его уже какое-то время. От начала работы над проектом и до его завершения прошло около пяти лет.

Баумгартнер сделал себе репутацию настоящего сорвиголовы, занимаясь бейсджампингом: он прыгал с самых высоких зданий мира и часто делал это незаконно. Он перелетел Ла-Манш на одном крыле из волокнистого углепластика. Заработал себе прозвище Бесстрашный Феликс. Но когда Red Bull запустил проект Stratos и стал закачивать в него 18 миллионов долларов, Баумгартнеру было 43 года. Он начал тренировки, готовясь к прыжку, и внезапно сорвался. Позже он рассказал журналисту Дональду Макрею из Guardian: «Ты и я знаем, что Бесстрашного Феликса не существует. Он, может, и кажется крутым парнем, но ему пришлось вступить в настоящую психологическую битву. Выиграть ее оказалось гораздо сложнее, чем прыгнуть из космоса».

Баумгартнер не боялся самого прыжка или всех тех неприятностей, которые могли произойти во время полета. Его не пугал тот факт, что Пиантанида погиб, пытаясь исполнить такой же прыжок около пятидесяти лет назад. Прыжок из самолета, с крыши здания или верхушки громадного утеса был для него сродни непринужденной прогулке в парке – он занимался этим на протяжении двадцати пяти лет, – но он делал это в удобной, легкой одежде. Скафандр же пугал его. «Когда я прыгаю с парашютом – говорил он, – даже зимой, я надеваю очень тонкие перчатки. Я хочу быть гибким, хочу быстро реагировать».

Однако скафандр был настоящим чудовищем – абсолютно негибкий, с толстыми перчатками, вдвое тяжелее всего, к чему Феликс привык. Он не мог толком крутить головой. Совершая обычный прыжок с парашютом, к примеру, он мог поднять голову при его раскрытии, чтобы понять, сработал ли он, но в скафандре этого сделать было нельзя, шлем не позволял. Ему пришлось нацепить на перчатки два зеркальца, чтобы иметь возможность проверять парашют. Он даже не мог чувствовать воздух собственным телом, а это значило, что он мог упустить время, если бы было необходимо совершить какие-то корректировки в полете, и понял бы это уже после того, как сделал ошибку.

Его первый тестовый прыжок в скафандре, совершенный с высоты в тридцать тысяч футов[15]15
  9,14 километра.


[Закрыть]
(он прыгнул с борта самолета), по его словам «ощущался как первый прыжок в жизни. Тот же страх двадцатипятилетней давности вернулся вновь».

На земле он мог выдержать в скафандре примерно час. Однако стоило ему провести в костюме чуть больше времени, как его сковывала клаустрофобия. Это было большой трудностью, поскольку один только подъем в космос на шаре с гелием должен был занять три с половиной часа. Вместе со временем на подготовку, подъемом и собственно прыжком его ждало минимум пять часов пребывания в скафандре.

Во время подготовительных тренировок Баумгартнер находился в таком стрессе, что не мог спать. Его тошнило от запаха резины, исходившего от костюма. Множество людей пытались помочь ему, в том числе и человек, чей рекорд он пытался побить: сам Джо Киттингер, которому тогда было 84 года, – он стал главным советником проекта. Даже Майк Тодд, инженер, отвечавший за обеспечение жизненно важных функций организма Баумгартнера, не мог ему помочь, а ведь его Баумгартнер считал своим вторым отцом. Феликс впервые в жизни обратился к психологу, и не к кому-нибудь, а к Майклу Джервейсу. Реакция Баумгартнера на то, что ему вдруг потребовалась помощь подобного рода, была такой же, какой она обычно бывает практически у всех людей: «Это было так неловко».

В одну из недель в середине 2010 года, когда Баумгартнер должен был пройти тест на выносливость в космическом скафандре, он решил не ехать на испытание и вместо этого сбежал из страны. Он вернулся в Австрию и заперся в своем доме в Зальцбурге. Он решил, что с него хватит. Позже в том же году, в сентябре 2010-го, он был арестован за то, что на дороге в приступе ярости ударил водителя такси и скрылся, оставив таксиста истекать кровью.

Тем временем проект Stratos не останавливался. Его целью было нечто большее, чем просто крутой трюк с прыжком. Участники команды работали с медицинским директором проекта, доктором Джонатаном Кларком, занимавшимся вопросами медицинских потребностей членов экипажей шаттлов NASA. Вместе они должны были испытывать различные вспомогательные инструменты для астронавтов, такие как скафандры, системы аварийного покидания и протоколы лечения на случай потери давления на экстремальной высоте.

Спустя примерно шесть месяцев после своего ухода из проекта Stratos Баумгартнер наткнулся на видео, на котором Red Bull тестировал один из своих скафандров. Когда Феликс увидел, как его костюм надевает другой человек, его охватила зависть. Ты не должен носить мой скафандр.

Майк Джервейс вылетел в Австрию и провел с ним какое-то время. Чтобы утопить страх Феликса, они проделали массу глубинной работы: Баумгартнер вел внутренний диалог с самим собой, познавал дыхательные техники и метод под названием «погружение», также известный как «систематическая десенсибилизация». Джервейс также заставил Баумгартнера вести разговор с воображаемым сыном и рассказывать ему, что с ним происходит. По словам Баумгартнера, всё это вновь показалось ему «неловким», но он всё же вернулся в Америку. Также в интервью Guardian он сказал, что раскрыл ключевой аспект своей клаустрофобии: «Это не моя вина. Просто таков мой разум».

Но даже тогда ему всё еще предстояло убедить команду Red Bull в своей способности осуществить прыжок. Все сомневались в нем, что лишь сильнее подрывало его уверенность. «Я никогда не мог и подумать, что Майк [Тодд] будет сомневаться во мне, – говорил Баумгартнер. – Он был мне как отец… Никто в меня больше не верил».

Но Баумгартнер научился направлять свою тревожность в продуктивное русло. Вместо того чтобы концентрироваться на ужасах пребывания в костюме или беспокойстве близких ему людей, он сосредоточился на том, что было вне рамок своего страха, на своей главной цели: после прыжка из капсулы он хотел преодолеть звуковой барьер.

Когда настало время запуска, Баумгартнеру помогала команда из трехсот человек, координировавшая его действия из командного центра в духе NASA. Среди них было свыше семидесяти инженеров, ученых и докторов. Последним человеком, которого он увидел перед тем, как шагнуть в капсулу, был его близкий друг Майк Тодд.

– Ладно, – сказал Тодд, улыбаясь. – Увидимся на земле, приятель.

По пути в космос лицевое стекло шлема Баумгартнера запотело, и какое-то время команда полагала, что Феликсу придется прыгать наполовину незрячим. Командный центр едва не отменил всю операцию. Был риск того, что клаустрофобия Баумгартнера вновь проявит себя.

Но Феликс ответил «нет».

С запотевшим стеклом разобрались.

После прыжка Баумгартнер знал, что с ним всё будет в порядке. Он преодолел звуковой барьер, став первым человеком, которому удалось сделать это без двигателя. А когда он приземлился, он увидел улыбающегося Майка Тодда.

«Скафандр был моим злейшим врагом, – рассказывал он позже. – Но стал моим другом. Потому что чем выше ты поднимаешься, тем сильнее твоя потребность в костюме. Он – твой единственный способ выжить. Там я научился любить его».

Не у каждого в жизни есть столь же чрезвычайные задачи, как необходимость выжить при попытке преодолеть звуковой барьер во время свободного падения к Земле с высоты 24 мили, но ощущаются они так же остро.

Трудность заключается в том, что, как только речь заходит о чем-то, связанном с ментальными аспектами существования личности, особенно в большом спорте, дискуссии не получается: здесь господствуют молчание и секретность. Подобные разговоры окружает аура табуированности, удушающая, как токсичный смог.

Или как скафандр.

Прежде чем человек начнет предпринимать что-то для улучшения ситуации со своим разумом, ему придется взглянуть на состояние дел и признать существование помех. Слишком много людей приходит к этому только после долгого и тяжелого падения.

ЗДЕСЬ ГОСПОДСТВУЮТ МОЛЧАНИЕ И СЕКРЕТНОСТЬ. ПОДОБНЫЕ РАЗГОВОРЫ ОКРУЖАЕТ АУРА ТАБУИРОВАННОСТИ, УДУШАЮЩАЯ, КАК ТОКСИЧНЫЙ СМОГ.

Мысль о том, чтобы во всеуслышание объявить: «Мне нужна помощь», была невыносимой настолько, что казалось, будто мое собственное сердце готово встать мне поперек горла, лишь бы не дать мне произнести этих слов. Меня пугало то, что меня могут считать слабым или сумасшедшим. Но правда в том, что, цитируя доктора Дэниела Чао, основателя Halo Sport, «сейчас проще признаться в том, что ты гей, чем сказать, что регулярно наведываешься к психологу. Мы все знаем, что Джейсон Коллинз – гей, но при этом мы не можем говорить о том факте, что практически любой спортсмен элитного уровня каждую неделю ходит к психотерапевту».

И правда – пожалуй, самая важная, отрезвляющая правда – состоит в том, что какими бы драматичными ни казались мне мои собственные затруднения, они на самом деле очень распространены и многим людям приходится куда хуже, чем мне. Примерно у 60 миллионов американцев в возрасте от 18 лет диагностированы психические расстройства, а по миру эта цифра составляет два миллиарда. Это в 138 раз больше числа людей, больных раком. Страдает почти 25 % человеческой популяции, каждый четвертый из нас. И как минимум половина из всех этих людей никогда не обращается за помощью.

И это мы говорим об обычных людях.

Среди спортсменов ситуация еще хуже.

В 2012 году доктор Линетт Хьюз, старший научный руководитель Compass Research and Policy, и доктор Джерард Ливи, директор по разработкам Compass Research, опубликовали статью в British Journal of Psychiatry, в которой говорилось, что спортсмены всех возрастных групп и полов страдают от психических заболеваний куда чаще, чем среднестатистические граждане.

В октябре 2016 года главный медицинский руководитель NCAA Брайан Хейнлайн сказал мне: «Сотрясение мозга можно назвать основным, но при этом игнорируемым диагнозом, однако самым важным вопросом здоровья и безопасности, с которым сталкиваются наши студенты-спортсмены, является психическое здоровье».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8