Брендан Симмс.

Европа. Борьба за господство



скачать книгу бесплатно

Став императором Священной Римской империи, Карл V провозгласил себя главой христианского мира и надеялся стать руководителем объединенной и миролюбивой Европы. В 1519 году Гаттинара, обращаясь к Карлу, торжественно произнес: «Бог своей милостью возвысил тебя над всеми христианскими государями, сделал тебя самым величайшим правителем со времен раздела империи, созданной Карлом Великим, и дозволил тебе править монархией с целью возвращения всего мира под руководство одного пастыря». Карл и его министры неоднократно подчеркивали, что проводят политику, направленную «как на благо империи, так и на благо Испанского королевства».[66]66
  Headley, ‘Germany, the Empire and Monarchia’, in Lutz (ed.), Das r?misch-deutsche Reich, pp. 15–33, especially pp. 18–19 (quotations pp. 16 and 22).


[Закрыть]
Однако Карлу не удалось ни убедить, ни заставить германских князей признать его преемником сына Филиппа. Тот наследовал Карлу на испанском троне, а императорский титул достался австрийским Габсбургам. Тем не менее испанские Габсбурги продолжали сотрудничать с императором. Императорская корона оставалась весомым атрибутом власти Габсбургов на европейской политической сцене.

Это обстоятельство объясняет и одержимость французов императорским титулом. В конце пятнадцатого столетия Карл VIII опасался, что император Максимилиан рано или поздно найдет применение обширным ресурсам германского политического содружества в ущерб Франции. Карл также стремился сам стать императором и в обоснование своих притязаний даже чеканил монеты с убедительной надписью «Carolus Imperator».[67]67
  Matthias Schnettger and Marcello Verga (eds.), Das Reich und Italien in der Fr?hen Neuzeit (Berlin and Bologna, 2000). О стычке между Максимилианом и Карлом: Hermann Wies ecker, Kaiser Maximilian I. Das Reich, ?sterreich und Europa an der Wende zur Neuzeit (Munich, 1975) (quotation p. 50). О “мессианских” амбициях Карла: Haran, Le lys et le globe, pp. 39–40.


[Закрыть]
Два десятилетия спустя Франциск I, считавший себя законным наследником Карла Великого, предпринял неудачную попытку выиграть выборы 1519 года в соперничестве с Карлом V. Франциск утверждал, что просто «возвращает себе должное» и что отнятие у Габсбургов короны Священной Римской империи поможет прорвать враждебное окружение: «Причина, которая побуждает меня стать императором, есть моя воля помешать Габсбургу взойти на престол. Если же Габсбург добьется этого, то, располагая обширными владениями и повелевая столькими князьями, он… без сомнения… вынудит меня уйти из Италии».

Кроме того, Франциск полагал, что императорский титул даст ему право руководить христианским миром, и потому подчеркивал свое «намерение… вести войну с турками более решительно».[68]68
  Quoted in Heinrich Lutz, ‘Kaiser Karl V., Frankreich und das Reich’, in Lutz et al., Frankreich und das Reich im 16. und 17. Jahrhundert, pp. 7–19 (quotation p. 13).


[Закрыть]
А в первой половине семнадцатого столетия наставник Ришелье отец Жозеф писал, что основная цель [Тридцатилетней] войны заключается в том, чтобы расстроить планы испанцев по превращению «империи в наследственное владение Австрийского дома» и помешать «их стремлению подчинить себе весь христианский мир».[69]69
  Quoted in William F. Church, Richelieu and reason of state (Princeton, NJ, 1972), p. 287.


[Закрыть]

Англия также всерьез интересовалась короной Священной Римской империи. На выборах 1519 года английский король Генрих VIII конкурировал с Франциском и Карлом. Само возникновение его кандидатуры отражало намерение восстановить власть англичан во Франции и обрести широкие полномочия на европейской политической сцене. Генрих прекрасно помнил традиционные французские упреки: дескать, англичане подвластны воле римского папы, в то время как Франция не подчиняется никому. Титул императора Священной Римской империи был необходим и для того, чтобы подкрепить претензии на французский престол, и для укрепления дипломатическим путем своего положения в Германии, которая угрожала Франции с востока. Возвращение во Францию, другими словами, пролегало через Германию. Императорский титул также увеличивал шансы фаворита английского короля кардинала Томаса Уолси занять папский престол; по этой причине Генрих VIII жестко осудил идеологию Лютера.[70]70
  Stella Fletcher, Cardinal Wolsey. A life in Renaissance Europe (London and New York, 2009), pp. 61–2.


[Закрыть]
Английский монарх получил некоторую поддержку в Германии – его сторону принял Максимилиан, который отчаянно противодействовал французам и не был уверен в том, что кандидат Габсбургов будет подходящим выбором. Генрих выборы проиграл, но интересно предположить, что произошло бы, добейся он титула императора и стань Генрихом VIII не только Английским, но и Германским и сумей его преемники сохранить этот титул. Английская форма правления в этом случае могла бы распространиться по всему континенту – ведь Кале был представлен в английском парламенте и даже Турнэ во Фландрии, на короткий срок занятый англичанами, отправлял своих делегатов в Вестминстер.[71]71
  C. S. L. Davies, ‘Tournai and the English crown, 1513–1519’, Historical Journal, 41 (1998), pp. 1–26, especially pp. 11–12.


[Закрыть]
История Британской империи могла сложиться иначе, а Европа могла бы «британизироваться» куда сильнее.


Эти геополитические «узоры» усугублялись (но все-таки не подвергались фундаментальной трансформации) различными религиозными и политическими учениями, которые сотрясали Европу с середины пятнадцатого по середину семнадцатого столетия. В 1517 году немецкий монах Мартин Лютер прибил к двери Виттенбергской церкви свои девяносто пять тезисов, направленных против коррупции и ошибок Римской католической церкви.[72]72
  Euan Cameron, The European Reformation (Oxford, 1991), pp. 99–110.


[Закрыть]
Эта «Реформация» являлась не религиозным переворотом, а протестом против внутренних беспорядков и внешних вторжений в империю. Лютер, Ульрих фон Гуттен, Андреас Осиандер и другие реформаторы были крайне обеспокоены наступлением османов и потому неоднократно призывали к борьбе с оружием в руках «против иноверцев».[73]73
  John W. Bohnstedt, The in del scourge of God. The Turkish menace as seen by German pamphleteers of the Reformation era (Philadelphia, 1968), pp. 12–13 and 23–5.


[Закрыть]
Они стремились всколыхнуть германскую «нацию» через духовное преображение и считали, что покаяния и молитвы очистят империю от грязи и скверны, которые ослабляют ее перед лицом нависшей угрозы с востока и запада. Учение Лютера нашло отклик не только у образованных людей, но и у населения сельской местности (особенно на востоке и западе), которое видело в Реформации шанс освободиться от гнета крупных землевладельцев, а также возможность преобразовать государство и восстановить германскую национальную «честь в Европе». Крестьянская война, вспыхнувшая через несколько лет, была не локальной «жакерией», а отражением народного стремления к участию в жизни нового «рейха».[74]74
  Dieter Mertens, ‘Nation als Teilhabeverheissung: Reformation und Bauernkrieg’, in Dieter Langewiesche and Georg Schmidt (eds.), F?derative Nation. Deutschlandkonzepte von der Reformation bis zum Ersten Weltkrieg (Munich, 2000), pp. 115–34, especially pp. 117–18 and 125–32. Также: Klaus Arnold, ‘“… damit der arm man vnnd gemainer nutz iren furgang haben”… Zum deutschen “Bauernkrieg” als politischer Bewegung: Wen – del Hiplers und Friedrich Weigandts Pl?ne einer “Reformation” des Reiches’, in Zeitschrift f?r historische Forschung, 9 (1982), pp. 257–313, especially pp. 296–307 on imperial reform plans.


[Закрыть]
С другой стороны, многие германские князья усмотрели в протестантстве защиту от императорской власти, инструмент расширения своих привилегий, а также способ улучшить свое материальное положение за счет захвата церковных земель.

Политический аспект также оказался решающим фактором реформации в Англии в тридцатых годах шестнадцатого столетия. Наследник мужского пола был важен не столько для стабильности Англии – где наследовать могли и женщины, – сколько для притязаний Генриха на Францию и Священную Римскую империю, где, согласно салическому закону, женщинам возбранялось претендовать на престол. Когда папа римский отказался расторгнуть текущий брак Генриха, чтобы тот получил возможность жениться на Анне Болейн, английский король порвал с Римом. Позже Генрих захватил церковные земли, что позволило ему не только укрепить власть в государстве, но и финансировать армию для действий на континенте. В ответ на франко-габсбургскую католическую угрозу Генрих на юге Англии возвел грандиозные береговые фортификации, оплаченные разграблением секуляризованных монастырей и даже воздвигнутые из камней снесенных соборов, тем самым как бы подчеркнув тесную связь между реформацией в Англии и защитой страны.

Реформация способствовала появлению «культуры вероисповедания» и возникновению европейской национальной и транснациональной общественности, озабоченной религиозными вопросами, дипломатией и общим благом.[75]75
  Andrew Pettegree, The Reformation and the culture of persuasion (Cambridge, 2005), especially pp. 185–210; R. W. Scribner, For the sake of simple folk. Popular propaganda for the German Reformation (Cambridge, 1981); and Peter Lake and Steven Pincus (eds.), The politics of the public sphere in Early Modern England (Manchester and New York, 2007), especially pp. 1–30.


[Закрыть]
Жителям Северной, Северо-Западной и Центральной Европы проповедовали, пели гимны, раздавали и продавали памфлеты, распространяли среди них незатейливые богословские гравюры на дереве. В последующие несколько десятилетий разнообразные формы протестантизма были приняты потентатами по всей Германии (особенно на севере и востоке), а также в Нидерландах, Англии, Шотландии, Скандинавии и во многих общинах Польши, Венгрии и Богемии. Появились новые «фронты» не только в политике, где это уже было привычным делом, но и между странами. К существовавшему единству христиан в борьбе против турок и единомыслию республик против тиранов добавилось содружество протестантов в борьбе против католиков (и наоборот).

Нигде этот раскол не обнаружился более явно, чем в Германии,[76]76
  Diarmaid MacCulloch, Reformation. Europe’s house divided, 1490–1700 (London, 2003), especially pp. 124–5. О порожденном Реформацией ощущении уязвимости: Robert von Friedeburg, Self-defence and religious strife in Early Modern Europe. England and Germany, 1530–1680 (Aldershot, 2002).


[Закрыть]
которую Реформация буквально разорвала в клочья. Католицизм, лютеранство и кальвинизм вели ожесточенную борьбу. В 1590-х годах ярые кальвинисты сплотились вокруг курфюрста Пфальцского, желая отстоять «германские свободы» от посягательств императора и добиться равного представительства в имперских органах власти.[77]77
  Claus-Peter Clasen, The Palatinate in European history, 1555–1618 (Oxford, 1963), especially pp. 10–11; and Volker Press, ‘F?rst Christian I. von Anhalt-Bernburg, Statthalter der Oberpfalz, Haupt der evangelischen Bewegungspartei vor dem Dreissigj?hrigen Krieg (1568–1630)’, in Konrad Ackermann and Alois Schmid (eds.), Staat und Verwaltung in Bayern (Munich, 2003), pp. 193–216.


[Закрыть]
Они искали помощи у своих собратьев за рубежом – у «кальвинистского интернационала» в Нидерландах и Англии, – а также прилагали все усилия к защите своей веры в стратегически важной Германии.[78]78
  D. J. B. Trim, ‘Calvinist internationalism and the shaping of Jacobean foreign policy’, in Timothy Wilks (ed.), Prince Henry revived. Image and exemplarity in Early Modern England (London, 2007), pp. 239–58. О самом любопытном агенте “кальвинистского интернационала”: Hugh Trevor-Roper, Europe’s physician. The various life of Sir Theodore de Mayerne (New Haven, 2006).


[Закрыть]
Германские, голландские и английские князья-протестанты верили, что их объединяет стратегически общность вероучения. Уильям Сесил, советник королевы Елизаветы, считал необходимым «союз со всеми князьями-протестантами для защиты страны», особенно с «князьями-протестантами [Германской] империи». Другими словами, пока власть в Германии не попадет во враждебные руки, голландские повстанцы, а с ними и англичане, будут пребывать в безопасности.[79]79
  Cecil on the German princes is cited in David Trim, ‘Seeking a Protestant alliance and liberty of conscience on the continent, 1558–85’, in Susan Doran and Glenn Richardson (eds.), Tudor England and its neighbours (Basingstoke, 2005), pp. 139–77 (p. 157).


[Закрыть]
В начале семнадцатого столетия кальвинисты перешли в наступление. Они постоянно срывали заседания имперского сейма, учредили Протестантскую унию под руководством курфюрста Пфальцского. Герцог Баварский в 1609 году ответил учреждением Католической лиги, деятельность которой финансировал испанский король Филипп III. В том же году кальвинисты вышли из парламента, что привело к конституционному кризису.[80]80
  Peter H. Wilson, ‘The Thirty Years War as the Empire’s constitutional crisis’, in R. J. W. Evans, Michael Schaich and Peter H. Wilson (eds.), The Holy Roman Empire, 1495–1806 (Oxford, 2010), pp. 95–114.


[Закрыть]

Критическим вопросом было будущее короны Священной Римской империи, которая сделалась предметом уже религиозного, а не просто стратегического соперничества. Наиболее вероятный кандидат Габсбургов, Фердинанд Штирийский, был неприемлем для протестантов. Иезуитское воспитание Фердинанда и его стремление к неограниченной власти представляли прямую угрозу лютеранам и кальвинистам среди князей. Поэтому наиболее радикальные среди них предлагали устранить эту опасность путем избрания императора-протестанта.[81]81
  Heinz Duchhardt, Protestantisches Kaisertum und altes Reich. Die Diskussion ?ber die Konfession des Kaisers in Politik, Publizistik und Staatsrecht (Wiesbaden, 1977), pp. 326–30.


[Закрыть]
Разумеется, такая кандидатура была равно неприемлема для австрийских Габсбургов и германских католиков, а также для испанцев.[82]82
  R. A. Stradling, Spain’s struggle for Europe, 1598–1668 (London, 1994).


[Закрыть]
Испанский государственный деятель дон Бальтасар де Суньига в сентябре 1613 года заметил: «Если силы протестантского императора когда-либо объединятся с силами голландских еретиков, мы потеряем не только подвластные нам провинции во Фландрии, но и Миланское герцогство, а затем и остальную Италию». В 1618 году испанский посланник в Австрии Иньиго Велес де Гевара, граф Оньяте, предостерегал: «Если кто-либо потеряет Германию, то он наверняка потеряет Фландрию и Италию – страны, на которых держится вся монархия».[83]83
  Zu??iga and Onate are quoted in Eberhard Straub, Pax et imperium. Spaniens Kampf um seine Friedensordnung in Europa zwischen 1617 und 1635 (Paderborn and Munich, 1980), pp. 116–17.


[Закрыть]

Ситуация обострилась в мае 1618 года, когда богемская знать избрала своим королем протестанта Фридриха Пфальцского, полагая, что он станет претендовать на императорскую корону.[84]84
  Brennan C. Pursell, The Winter King. Frederick V of the Palatinate and the coming of the Thirty Years War (Aldershot, 2003).


[Закрыть]
Однако в марте 1619 года императором избрали Фердинанда Штирийского. Тот немедля принялся восстанавливать в империи власть Габсбургов и в 1620 году разбил богемское войско в сражении при Белой Горе. Испанские войска оккупировали Пфальц. Фридриху пришлось уступить свой титул ближайшему союзнику Фердинанда и главе Католической лиги герцогу Баварскому, что значительно укрепило хватку Габсбургов на императорской короне.[85]85
  Thomas Brockmann, Dynastie, Kaiseramt und Konfession. Politik und Ordnungsvorstellungen Ferdinands II im Dreissigj?hrigen Krieg (Paderborn, 2009).


[Закрыть]
Баланс власти в Германии очевидно сместился в пользу католиков и стал угрожать европейскому равновесию.[86]86
  Heinz Duchhardt, ‘Das Reich in der Mitte des Staatensystems. Zum Verh?ltnis von innerer Verfassung und internationaler Funktion in den Wandlungen des 17. und 18. Jahrhunderts’, in Peter Kr?ger (ed.), Das europ?ische Staatensystem im Wandel. Strukturelle Bedingungen und bewegende Kr?fte seit der Fr?hen Neuzeit (Munich, 1996), pp. 1–9; and Christoph Kampmann, Europa und das Reich im Dressigj?hrigen Krieg. Geschichte eines europ?ischen Kon ikts (Stuttgart, 2008).


[Закрыть]
Как отмечали в феврале 1621 года нидерландские Генеральные штаты, окончательное падение Пфальца означает, что «истинная религия истребляется, германские свободы изничтожаются, а императорская корона переходит к Испанскому дому».

С другой стороны, религия, конечно, нередко усугубляла существующий политический разлад, но порой позволяла его преодолевать (далеко не всегда). К примеру, ненависть французов-католиков к католикам империи Габсбургов превосходила соображения религиозной неразделимости. Франциск I без колебаний заключил союз с турками против императора Карла V. «Я не могу отрицать, – говорил французский король, – что весьма страстно желаю султану быть сильным и готовым к войне, не потому что хочу ему добра, ведь мы христиане, а он иноверец, а чтобы ослабить власть императора, обременить его военными тратами и сплотить все другие страны против столь могущественного неприятеля».[87]87
  Quoted in R. J. Knecht, The Valois. Kings of France, 1328–1589 (London, 2004), p. 144.


[Закрыть]
Преемники Франциска на троне без сомнений прибегали к помощи германских князей-протестантов против императоров-Габсбургов. Кардинал Ришелье в ходе Тридцатилетней войны даже вторгся в империю, чтобы оказать помощь князьям-протестантам и шведам и навредить единоверцам-Габсбургам. Султан Сулейман, со своей стороны, велел мусульманам в Испании координировать действия с «лютеранской сектой» в Нидерландах и в Священной Римской империи.


Борьба за господство в Европе, и особенно в Священной Римской империи, сформировала внутреннюю политику европейских стран. Она стимулировала возникновение публичной сферы, преимущественно внутри отдельных стран, но также и на «панъ-европейском» уровне. Споры о большой стратегии лежали в основе общественных дискуссий, и это сполна подтверждается всего двумя наглядными примерами. Утрата в середине пятнадцатого столетия владений во Франции привела к тому, что разгневанные англичане пожелали узнать, кто виноват в случившемся.[88]88
  Maurice Keen, ‘The end of the Hundred Years War: Lancastrian France and Lancastrian England’, in Michael Jones and Malcolm Vale (eds.), England and her neighbours, 1066–1453 (London and Ronceverte, W. Va, 1989), pp. 297–311, especially pp. 299–301.


[Закрыть]
Дебаты выплеснулись за стены парламента и нашли отражение в широко распространившихся написанных от руки текстах.[89]89
  О существовании публичной сферы до изобретения книгопечатания и значимости английских войн: Clementine Oliver, Parliament and political pamphleteering in fourteenth-century England (Woodbridge, 2010), p. 4 and passim.


[Закрыть]
Призывы привлечь к суду Уильяма де ла Пола, графа Саффолка, советника короля Генриха VI и лорда-распорядителя на его коронации, обернулись в итоге тем, что графа казнили за предательство английских интересов во Франции. Из Кента группа сельских мятежников двинулась на Лондон, чтобы высказать недовольство не только местными неурядицами, но также и тем, что у короля «дурные советники, ибо заморские земли потеряны, торговля расстроена, крестьяне страдают, море отошло врагу, Франция потеряна».[90]90
  Cited in Helen Castor, Blood and roses (London, 2004), p. 60.


[Закрыть]
Сторонники дома Йорков говорили, что промахи короля привели к потере английских земель во Франции, сомневались в готовности оставшихся владений Англии на континенте, наподобие Кале, отразить нападение неприятеля и обвиняли Ланкастеров в том, что они собираются уступить эти земли Франции.[91]91
  G. L. Harriss, ‘The struggle for Calais: an aspect of the rivalry between Lancaster and York’, The English Historical Review, LXXV, 294 (1960), pp. 30–53, especially pp. 30–31.


[Закрыть]
В конце шестнадцатого и начале семнадцатого столетия в Англии в основном велись разговоры о возвращении потерянных английских владений за Каналом. Затем общественный интерес сместился в сторону Нидерландов и Священной Римской империи. Голландские повстанцы и германские князья-протестанты повсеместно считались союзниками в борьбе с властью католиков-Габсбургов. В начале семнадцатого столетия многие англичане осуждали заключенный с Мадридом мир как капитуляцию перед тиранией и предательство интересов голландцев и континентальных протестантов в целом.[92]92
  Alexandra Gajda, ‘Debating war and peace in late Elizabethan England’, Historical Journal, 52 (2009), pp. 851–78.


[Закрыть]
Вскоре гонения, которым подвергались германские протестанты, а также династические браки с Испанией и несостоятельность монархии Стюартов сделались основными темами английских политических дебатов.[93]93
  Noel Malcolm, Reason of state, propaganda, and the Thirty Years’ War. An unknown translation by Thomas Hobbes (Oxford, 2007), especially pp. 74–8, and Robert von Friedeburg, ‘“Self-defence” and sovereignty: the reception and application of German political thought in England and Scotland, 1628–69’, History of Political Thought, 23 (2002), pp. 238–65.


[Закрыть]

В Германии политические дискуссии стимулировались техническим нововведением – изобретением Иоганнесом Гутенбергом в середине пятидесятых годов пятнадцатого столетия печатного станка. Развитие гуманизма во времена Возрождения привело к появлению протонационалистической публичной сферы. Эти настроения зарождались на фоне упадка имперского государства и потери значимости Германии на европейской политической сцене. Немцы мнили себя наследниками Римской империи, в которой, как они полагали, были главным, пусть и не единственным, народом; они прекрасно понимали, что империю также населяли славяне и романцы (валлоны). Этот имперский патриотизм и национализм подпитывался военной угрозой с запада – посягательствами на германские земли со стороны Франции и Бургундии – и с юго-востока, где бесчинствовали венгры и турки.[94]94
  Almut H?fert, Den feind beschreiben. T?rkengefahr und europ?isches Wissen ?ber das Osmanische Reich 1450–1600 (Frankfurt, 2003), and Robert Schwoebel, The shadow of the crescent. The Renaissance image of the Turk (1453–1517) (Nieuwkoop, 1967).


[Закрыть]
Кроме того, национализм проявлялся в стремлении участвовать в деятельности имперских государственных органов и в призывах гуманистов, таких, как Иоганн Авентин, прилагать больше усилий к защите «германских свобод» от деспотизма Франции и прочих «хищников».[95]95
  Caspar Hirschi, Wettkampf der Nationen. Konstruktionen einer deutschen Ehrgemeinschaft an der Wende vom Mittelalter zur Neuzeit (G?ttingen, 2005), pp. 12, 159, and passim.


[Закрыть]
Раздавались требования покончить с коррупцией в германской церкви и остановить повсеместное беззаконие, что рассматривалось не просто как наведение социального порядка, а как внутреннее противодействие внешней агрессии. Словом, в постаревшей Священной Римской империи жизнь продолжалась.[96]96
  Alfred Schr?cker, Die deutsche Nation. Beobachtungen zur politischen Propaganda des ausgehenden 15. Jahrhunderts (L?beck, 1974), pp. 116–45, and Joachim Whaley, Germany and the Holy Roman Empire, 1493–1806, 2 vols. (Oxford, 2011).


[Закрыть]

Внешняя политика европейских стран определяла политику придворную и порою даже приводила к падению и смене династий. Обстоятельства варьировались от страны к стране, но к началу семнадцатого столетия общую озабоченность вызывала именно обстановка в Священной Римской империи. По всему континенту неудачи (реальные или мнимые) Германии в Тридцатилетней войне вели к политическим изменениям. В 1618 году Франсиско Гомес да Сандоваль герцог Лерма, испанский министр и фаворит короля, лишился власти в Мадриде вследствие того, что не сумел защитить испанские интересы в Европе, и особенно в Священной Римской империи.[97]97
  Elliott, ‘Foreign policy and domestic crisis’, in Elliott, Spain and its world, especially, pp. 118–19.


[Закрыть]
Его преемник Суньига снискал уважение своими достижениями там и умер обласканный королем в 1622 году; его место занял Оливарес, которого критиковали за увеличение расходов на реализацию испанской большой стратегии, прежде всего в Священной Римской империи. Аналогично в Париже французский министр Шарль д’Альбер герцог Люинь потерял влияние при дворе из-за провала своей немецкой стратегии,[98]98
  Sharon Kettering, Power and reputation at the court of Louis XIII. The career of Charles d’Albert, duc de Luynes (1578–1621) (Manchester and New York, 2008), pp. 217–42.


[Закрыть]
как и «наследовавший» ему герцог Шарль Вьевиль. А вот кардинал Ришелье воспользовался своими успехами на этом поприще и тем самым возвысился при дворе.

В Англии внешняя политика привела, пожалуй, к наибольшим внутренним потрясениям. После того как в начале Тридцатилетней войны австро-испанский имперский союз «поглотил» Германию, английский парламент и население открыто выступили против короны.[99]99
  Jonathan Scott, England’s troubles. Seventeenth-century English political instability in European context (Cambridge, 2000), and John Reeve, ‘Britain or Europe? The context of Early Modern English history: political and cultural, economic and social, naval and military’, in Glenn Burgess (ed.), The new British history. Founding a modern state, 1603–1715 (London and New York, 1999), pp. 287–312.


[Закрыть]
Для оппонентов Стюартов Богемский конфликт происходил вовсе не в далекой стране и вовсе не между народами, о которых в Англии ничего не знали. В 1620 году сэр Джон Дэвис заявил в палате общин, что «Пфальц в огне, религия в огне; все прочие страны в огне… в опасности Соединенные провинции Нидерландов и весь протестантский мир». Следя за событиями на континенте, критики короля в парламенте видели «могучую и побеждающую партию… что стремится уничтожить все протестантские церкви христианского мира», и отмечали «слабое противодействие этой партии».[100]100
  ‘Resolutions on religion drawn by a sub-committee of the House of Commons’, 24 February 1629, in S. R. Gardiner, Constitutional documents of the Puritan revolution, 3rd rev. edn (Oxford, 1906), p. 78. On the rise of Calvinist internationalism in England see David Trim, ‘Calvinist inter – nationalism and the shaping of Jacobean foreign policy’, in Timothy Wilks (ed.), Prince Henry revived. Image and exemplarity in Early Modern England (London, 2007), pp. 239–58.


[Закрыть]
К 1642 году в Англии началась гражданская война, разделившая страну на два лагеря. Корона потерпела поражение в 1646 году, три года спустя монарха предали казни, и установился протекторат, который возглавил Оливер Кромвель. Потребность поддержать Пфальц и европейский протестантизм находила отражение в большом числе документов парламента военных лет. Если коротко, «Великий мятеж» против Карла Стюарта явился, по существу, выступлением против внешней политики Стюартов. Неудачи на международной арене привели к разногласиям дома. В итоге англичане в 1642 году стали воевать друг с другом, поскольку не смогли в достаточной мере защитить протестантизм в Европе в предыдущие двадцать лет.


Чтобы сохранить конкурентоспособность в схватке за Европу, европейские страны стремились к внутренней консолидации или искали безопасность в рамках крупных союзов. Карл V хорошо понимал сложность согласованного управления Австрийским, Венгерским и Средиземноморским фронтами против турок, заодно с итальянским, германским и бургундским театрами военных действий против Франции и с германскими князьями-протестантами внутри империи. Поэтому он частично передал управление Священной Римской империей своему младшему брату Фердинанду и поручил тому оборонять Центральную Европу. В 1522 году Карл сложил с себя полномочия эрцгерцога Австрии ради Фердинанда, а девятью годами позднее вынудил германских князей назвать Фердинанда его преемником и будущим императором. Это решение имело важные последствия для государственного строительства на юго-востоке Европы. Фердинанд после крушения Венгрии спас от нашествия турок Богемию и Силезию, обезопасив свой северо-восточный фланг.[101]101
  Alfred Kohler, ‘Karl V, Ferdinand I und das K?nigreich Ungarn’, in Martina Fuchs, Tere?z Oborni and Ga?bor U?jva?ry (eds.), Kaiser Ferdinand I. Ein mitteleurop?ischer Herrscher (M?nster, 2005), pp. 3–12.


[Закрыть]
В 1530 году он сказал в Линце перед ландтагом, собранием представителей сословий: «Туркам невозможно противостоять, если Венгерское королевство окажется в руках эрцгерцога Австрии или другого германского князя».[102]102
  Quoted in Hans Sturmberger, ‘T?rkengefahr und ?sterreichische Staatlichkeit’, S?dostdeutsches Archiv, X (1967), pp. 132–45.


[Закрыть]
После недолгих колебаний Венгрия и Хорватия присоединились к Габсбургам; в обоих случаях присоединение шло, по сути, как «общественный договор» и опиралось на уверенность в способности Фердинанда спасти европейцев от турок.[103]103
  Winfried Schulze, Reich und T?rkengefahr im sp?ten 16. Jahrhundert. Studien zu den politischen und gesellschaftlichen Auswirkungen einer a?sseren Bedrohung (Munich, 1978), especially pp. 270–97.


[Закрыть]

Еще более успешными в совместной защите своих прав и свобод оказались голландцы. В конце шестнадцатого столетия они быстро преодолели «партикуляризм», который, как предупреждал Вильгельм Оранский, ставит под угрозу борьбу с Испанией за независимость. В 1572-м штаты провинции Голландия избрали Вильгельма штатгальтером и поручили ему возглавить борьбу с Филиппом, а также провозгласили религиозную толерантность, чтобы не допустить гражданской войны. Тремя годами позднее к Голландии присоединилась Зеландия. В совместной декларации, принятой в октябре 1575 года, эти провинции заявляли: «Мы отказываемся подчиняться испанскому королю и ищем помощи других стран». В 1579 году Голландия, Зеландия, большая часть Утрехта и Гронинген подписали Утрехтскую унию. Была согласована комплексная система налогообложения, кредитования и финансирования армии. Вероятно, она превратила жителей Нидерландов в наиболее «обираемых» налогами в Европе и оказалась жизнеспособной только потому, что голландцы решили сами позаботиться о собственной безопасности и вершить свое будущее. Жители Нидерландов «присвоили» себе политику безопасности, подняли восстание сразу в нескольких провинциях по отдельности и яростно отстаивали свои привилегии. Именно давление конфликта породило Соединенные провинции Нидерландов. Голландцы нашли способ вести войну, а война сделала их голландцами.[104]104
  The declaration of 1575 is cited in Geoffrey Parker, The Dutch Revolt (Harmondsworth, 1990), p. 146. M. C. ’t Hart, The making of a bourgeois state. War, politics and finance during the Dutch revolt (Manchester, 1993), pp. 216–17, makes the point that war and state formation do not necessarily lead to absolutism.


[Закрыть]



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное