Брендан Симмс.

Европа. Борьба за господство



скачать книгу бесплатно

В начале шестнадцатого столетия турки возобновили наступление под предводительством султана Сулеймана Великолепного, грезившего о всемирной монархии. Позже в Константинополе над входом в Большую мечеть появилась надпись, восхвалявшая Сулеймана: «С помощью Всемогущего Бога и своей доблестной армии завоеватель Востока и Запада, властелин мира».[25]25
  Quoted in Peter O’Brien, European perceptions of Islam and America from Saladin to George W. Bush. Europe’s fragile ego uncovered (London, 2009), p. 75. See also Rhoads Murphey, ‘S?leyman I and the conquest of Hungary: Ottoman manifest destiny or a delayed reaction to Charles V’s universalist vision’, Journal of Early Modern History, 5 (2001), pp. 197–221.


[Закрыть]
В союзе с испанскими маврами и теми, кто бежал от христиан в Северную Африку, Сулейман нанес удар по Средиземноморью. Он превратил Алжир в вассала Османской империи, разгромил рыцарей-госпитальеров на Родосе и захватил большую часть побережья Черного моря, а затем вторгся в Центральную Европу. В 1521 году он взял мощную крепость Белград, а пятью годами позже разбил венгерскую армию в битве при Мохаче. Под властью Османской империи оказалась значительная часть Юго-Восточной Европы, включая почти весь плодородный бассейн Дуная. Венгрия, которую местная знать именовала «щитом и оплотом христианства», перестала существовать. Провозгласив себя «жалователем корон», Сулейман назначил ставленника Яноша Запольяи «правителем» Венгрии. По словам греческого историка Теодора Спандуниса, «турецкий султан со своей многочисленной армией готовился к войне с христианским миром как на суше, так и на море», и собирался, «подобно дракону с разинутой пастью, сожрать всех на своем пути».[26]26
  Theodore Spandounes, On the origin of the Ottoman emperors, trans. and ed. Donald M. Nicol (Cambridge, 1997), p. 5.


[Закрыть]
Лишь огромными усилиями Габсбурги в 1529 году отразили нападение турок на Вену.

В конце пятидесятых годов шестнадцатого столетия наследники Сулеймана возобновили агрессивные действия. К 1565 году турки активно осаждали стратегически важный остров Мальта, который едва не захватили, а летом 1570 года они высадились на Кипре и подчинили себе остров в следующем году. По мере наступления турок в пятидесятые и шестидесятые годы шестнадцатого столетия мориски и средиземноморские пираты стали все чаще устраивать набеги на восточное побережье Испании и даже углублялись внутрь страны.

Одновременно турки продолжали покорение Венгрии, угрожая Священной Римской империи. В 1550-х и 1560-х годах велись ожесточенные бои, которые возобновились в 1590-х годах после длительного перемирия. Лишь в 1606 году был заключен Ситваторокский мир,[27]27
  Иначе Житваторокский мир, подписан в устье реки Житва, предусматривал отказ от ежегодной выплаты Венгрией дани Турции; взамен император согласился на единовременную выплату туркам значительной суммы. Примеч. ред.


[Закрыть]
и османская угроза Центральной Европе ослабела, хотя бы на время.

Габсбурги виделись главным препятствием на пути к созданию «всеобщей» османской монархии, но и сами они вскоре начали вынашивать собственные амбиции; они обосновывали свои стремления возглавить весь христианский мир отчасти именно потребностью обеспечить западное единство для борьбы с турками. Избрание в 1519 году Карла V императором Священной Римской империи определило содержание европейской геополитики трех последующих десятилетий.[28]28
  Wim Blockmans and Nicolette Mout (ed.), The world of emperor Charles V (Amsterdam, 2004), and Alfred Kohler, Karl V. 1500–1558. Eine Biographie (Munich, 1999).


[Закрыть]
Карл правил не только Испанией, Неаполитанским королевством, Нидерландами, Австрией и Богемией, но и территориально «прираставшей» империей в Новом Свете. Испанский епископ нарек Карла V «милостью Божьей… королем римлян и императором всего мира». Возможность создания всеобщей монархии под властью Карла V, при которой Габсбурги правили бы объединенным и восстановившим свое единство католическим миром, виделась вполне реальной.[29]29
  John Lynch, Spain under the Habsburgs. Vol. I: Empire and absolutism (Oxford, 1981), quotation p. 38. On Charles V and ‘Universal Monarchy’ see Franz Bosbach, Monarchia universalis. Ein politischer Leitbegriff der Fr?hen Neuzeit (G?ttingen, 1988), pp. 35–64.


[Закрыть]
Лишь спустя тридцать лет сражений с турками, Францией, германскими князьями и англичанами Карл был вынужден отказаться от стремления доминировать в Европе.

Спустя несколько десятилетий настало время сына Карла, Филиппа II Испанского. Он разбил турок в морском сражении при Лепанто (в 1571 году), присоединил Португалию и ее заморские владения, колонизировал Филиппины, значительно увеличил поставки золота из Нового Света и даже стал на короткое время королем-консортом Англии.[30]30
  То есть супруг правящей королевы, Филипп, еще наследником престола женился на Марии Тюдор (Кровавой); после ее смерти он долго предлагал брак королеве Елизавете. Примеч. ред.


[Закрыть]
Опьяненный успехами, Филипп все чаще открыто заговаривал о европейском и мировом господстве. На реверсе медали, отчеканенной в честь присоединения Португалии, начертан девиз Non suffcit orbis – «Целого мира мало». Испанская триумфальная арка тоже свидетельствовала о победах Филиппа, «властелина мира» и «повелителя всего Востока и Запада».[31]31
  Geoffrey Parker, The grand strategy of Philip II (New Haven and London, 1998), p. 4.


[Закрыть]
Однако в дальнейшем Филипп, как и его отец Карл V, потерпел неудачу, утомленный долгой схваткой с голландскими повстанцами и понесший катастрофический урон из-за гибели Непобедимой армады, отправленной против Англии. Тем не менее притязания Габсбургов на господство в Европе на этом не закончились. В ходе Тридцатилетней войны, имевшей место в первой половине семнадцатого столетия, понадобились объединенные усилия Франции, Швеции и германских князей и вмешательство Британии, чтобы помешать австро-испанской попытке подчинить себе Европу.

В основе этой борьбы за господство в Европе лежала Священная Римская империя. Германия была относительно слабой и ничего не могла противопоставить, если ее пытались разграбить в ходе очередного крупного европейского конфликта. Серьезные разногласия между «винтиками» империи – императором, князьями, городами и духовенством – означали: немцы не в состоянии остановить иноземцев, марширующих по их территории. Это было важно, поскольку область, примерно соответствующая нынешним Германии, Нидерландам и Северной Италии, являлась стратегическим центром Европы, где так или иначе пересекались интересы основных претендентов на власть в регионе.

Для османов Священная Римская империя была главной целью их наступления на Центральную Европу. Это были владения их заклятых врагов Габсбургов и князей, которые тех поддерживали, и там по ним можно было нанести решающий удар. Кроме того, лишь оккупация Германии позволяла Сулейману предъявить «законные» права на преемственность в отношении Римской империи.[32]32
  Ga?bor A?goston, ‘Information, ideology, and limits of imperial policy: Ottoman grand strategy in the context of Ottoman – Habsburg rivalry’, in Virginia H. Aksan and Daniel Goffman (eds.), The Early Modern Ottomans: remapping the empire (Cambridge, 2007), pp. 75–103.


[Закрыть]
Империя также была средоточием хитрой дипломатии», к которой Сулейман прибегнул, рассчитывая привлечь на свою сторону германских князей, враждовавших с Карлом V.[33]33
  Goffman, Ottoman Empire and Early Modern Europe, p. 111.


[Закрыть]
Он даже направил своего посланника к голландским повстанцам во Фландрии. В послании Сулеймана говорилось: «Вы поднялись на борьбу с папистами и регулярно их истребляете, потому мы заверяем вас в нашем благоволении и благосклонном внимании, каковое уделяем вам неустанно».[34]34
  The Sultan’s instructions to the Moriscos and his envoy to Flanders are cited in Andrew C. Hess, ‘The Moriscos: an Ottoman fifth column in sixteenth-century Spain’, American Historical Review, 74, 1 (1968), pp. 19–20.


[Закрыть]

Империя при этом составляла и суть большой стратегии Габсбургов. Карл V воспользовался своим положением императора, чтобы отразить атаки французских конкурентов и приготовить плацдарм для возвращения Бургундии.[35]35
  Esther-Beate K?rber, Habsburgs europ?ische Herrschaft. Von Karl V. bis zum Ende des 16. Jahrhunderts (Darmstadt, 2002), p. 20 and passim.


[Закрыть]
Авторитарное правление Карла, впрочем, обернулось враждебностью германских князей, которые ужаснулись, услышав от императора в апреле 1521 года: «В Священной Римской империи должен быть всего один правитель, а не великое множество. Это не мое желание и не моя воля, это – традиция».[36]36
  Quoted in Lynch, Spain under the Habsburgs, pp. 74–5.


[Закрыть]
Когда Карл добился от курфюрстов признания наследником своего брата Фердинанда, противники императора в 1531 году образовали так называемый Шмалькальденский союз (по названию города Шмалькальден в Гессене), где тон задавали Гессен с Саксонией. Император затем начал уделять больше внимания ситуации в Германии, повернувшись спиной к Средиземноморью.[37]37
  Aurelio Espinosa, ‘The grand strategy of Charles V (1500–1558): Castile, war, and dynastic priority in the Mediterranean’, Journal of Early Modern History, 9 (2005), pp. 239–83, especially pp. 239–41 and 258–9.


[Закрыть]
В начале 1540-х годов Карл практически наголову разгромил Францию, вынудил ее по заключенному в 1544 году миру в Крепи отказаться от прав на Нидерланды и Миланское герцогство и тем самым изгнал французов из Германии.[38]38
  Federico Chabod, ‘“?Mila?n o los Pai?ses Bajos?” Las discusiones en Espa?a sobre la “alternativa” de 1544’, in Carlos V (1500–1558). Homenaje de la Universidad de Granada (Granada, 1958), pp. 331–72, especially pp. 340–41. I thank Miss Carolina Jimenez Sanchez for translating this article for me.


[Закрыть]
В 1546 году Карл пришел к мысли объединить Германию, Миланское герцогство, Савойю, Нидерланды, а также, возможно, Неаполитанское королевство в конфедерацию под своей властью ради войны с Францией и Османской империей.[39]39
  Volker Press, ‘Die Bundespl?ne Karls V und die Reichsverfassung’, in Heinrich Lutz (ed.), Das r?misch-deutsche Reich im politischen System Karls V. (Munich, 1982), pp. 55–106.


[Закрыть]
Годом позже, в апреле, Карл одержал сокрушительную победу при Мюльберге над Шмалькальденским союзом. Однако все эти действия Карла обернулись настолько жарким недовольством в империи и по всей Европе, что императору пришлось отступить и поделить свое внушительное наследство между испанскими и австрийскими Габсбургами.[40]40
  Alfred Kohler, Expansion und Hegemonie. Internationale Beziehungen, 1450–1559 (Paderborn, Munich, etc., 2008), pp. 371–84.


[Закрыть]
Возможно, Карл выиграл военное сражение за Германию, но потерял ее политически.

Наследники Карла на королевском троне Испании, Филипп II и Филипп III, оставались глубоко погруженными в дела империи, поскольку та являлась политическим «каркасом», внутри которого разворачивалась схватка с голландцами, да и поскольку она находилась рядом или граничила с «Испанской дорогой», по которой снабжалась и пополнялась находившаяся во Фландрии армия испанского короля. Дорога эта, начинавшаяся в Испании, проходила через Северную Италию, потом через Альпы, а затем на пути в Нидерланды огибала западные границы Священной Римской империи. Большая часть дороги пролегала по владениям Габсбургов или по территории, которую Габсбурги контролировали, – в Средиземноморье, Ломбардии и Бургундии, но последний участок дороги, в западных районах Германии, был уязвим для нападений. Более того, чтобы удержать в своих руках Фландрию, испанцам требовалось завладеть всеми переправами через Рейн и Маас. В противном случае, как полагал в начале семнадцатого столетия испанский главный министр Гаспар де Гусман, граф Оливарес, испанская Фландрия могла бы оказаться «запертой в клетке». Германия, таким образом, находилась в центре осторожной испанской геополитики, крах любого звена которой грозил породить эффект «домино». В семнадцатом веке эти соображения нашли выражение в локальных испанских военных экспедициях, более половины которых затрагивало Нидерланды и Германию.[41]41
  Olivares on Flanders is cited in Jonathan I. Israel, Conflicts of empires. Spain, the Low Countries and the struggle for world supremacy, 1585–1713 (London, 1997), pp. 67–8. For projected Spanish military expenditure in 1634 see the figures in J. H. Elliott, ‘Foreign policy and domestic crisis: Spain, 1598–1659’, in J. H. Elliott, Spain and its world, 1500–1700. Selected essays (New Haven and London, 1989), p. 130.


[Закрыть]

В отличие от Испании, для Франции сильная позиция в империи была жизненно важна для прорыва габсбургского «окружения»: с севера – Нидерланды, с востока – Вольное Бургундское графство, с юго-востока Миланское герцогство, с юга – Испания. Франция выбирала между двумя одинаково привлекательными стратегиями. Первая состояла во вторжении в империю. В августе 1494 года французский король Карл VIII перевалил со своей армией через Альпы, объявив, что собирается подтвердить свое право на Неаполитанское королевство, а затем возглавить общеевропейский крестовый поход против турок. На самом деле Карл собирался стать лидером христианского мира, запугать папу и заставить того отказаться от коронации в Риме Максимилиана Габсбурга (в качестве императора Священной Римской империи) и разорвать вражеское кольцо вокруг Франции. Более пятидесяти лет спустя французский король Генрих II вторгся в Германию, осуществив знаменитый «Марш к Рейну», и захватил Мец, Туль и Верден для Франции. В ходе Тридцатилетней войны французский главный министр кардинал Ришелье также предпринял интервенцию в Германию, чтобы «обуздать» Габсбургов и «открыть коридор» в империю.[42]42
  Randall Lesaffer, ‘Defensive warfare, prevention and hegemony: the justifications of the Franco-Spanish war of 1635’, Journal for International Law, 8 (2006), pp. 91–123 and 141–79. Richelieu on gateways is cited in J. H. Elliott, Richelieu and Olivares (Cambridge, 1984), p. 123.


[Закрыть]
Ближе к окончанию этого похода французы наконец заняли на юге Германии город Брейзах и перерезали «Испанскую дорогу», «прервав этот роковой приток подкреплений для Австрийского дома, от которого наши отцы обливались холодным потом»,[43]43
  Quoted in Derek Croxton, Peacemaking in Early Modern Europe. Cardinal Mazarin and the Congress of Westphalia, 1643–1648 (Selinsgrove, Pa, and London, 1999), p. 271.


[Закрыть]
по словам французов, служивших кардиналу Мазарини, преемнику Ришелье.

Другая стратегия представляла собой заключение соглашений с германскими князьями, недовольными властью императора. Король Франциск I, к примеру, был едва ли не первым и уж точно весьма горячим сторонником Шмалькальденского союза. Генрих II тоже полагал, что безопасность Франции покоится на защите германских «свобод», то есть независимости германских князей. По заключенному в январе 1552 года Шамборскому договору монарх обещал германским князьям не допустить «превращения их древних полномочий и свобод в постоянное грубое и нестерпимое унижение». На союзном знамени было вышито: «vindex germanicae et principus captivorum» – «мститель за Германию и порабощенных принцев».[44]44
  Quoted in Stuart Carroll, Martyrs and murderers. The Guise family and the making of Europe (Oxford, 2009), p. 68.


[Закрыть]
В 1609 году французский король Генрих IV, опасаясь аннексии Габсбургами Клеве на северо-западе Германии, очередного опорного пункта для вторжения во французские земли, заявил, что окажет помощь «своим старым друзьям [в Германии] и помешает императору укрепиться там в ущерб прочим».[45]45
  Quoted in Alison D. Anderson, On the verge of war. International relations and the J?lich-Kleve succession crises (1609–1614) (Boston, 1999), p. 51.


[Закрыть]
Ослабление власти Габсбургов над германскими князьями являлось также основой большой стратегии кардинала Ришелье.[46]46
  Anja Victorine Hartmann, Von Regensburg nach Hamburg. Die diplomatischen Beziehungen zwischen dem franz?sischen K?nig und dem Kaiser vom Regensburger Vertrag (13. Oktober 1630) bis zum Hamburger Pr?liminarfrieden (25. Dezember 1641) (M?nster, 1998).


[Закрыть]
В 1629 году он писал, что Испания собирается «стать властелином Германии и превратить ту в абсолютную монархию, уничтожив прежние законы Германской республики (r?publique germanique)». Подобно обоим Генрихам, Ришелье считал, что в интересах Франции защищать «германские свободы», права князей и представительных собраний от посягательств мечтающего об абсолютной власти императора.[47]47
  Richelieu is quoted in Hermann Weber, ‘Richelieu und das Reich’, in Heinrich Lutz, Friedrich Hermann Schubert and Hermann Weber (eds.), Frankreich und das Reich im 16. und 17. Jahrhundert (G?ttingen, 1968), pp. 36–52 (pp. 39 and 41).


[Закрыть]
В мае 1645 года, уже после смерти Ришелье, французский государственный деятель Анри Огюст де Лемени, граф де Бриенн, писал: «Ослабление чрезмерной власти Австрийского дома и установление свобод князей империи – вот основная цель нашей войны с Германией».[48]48
  Quoted in Osiander, States system of Europe, p. 28.


[Закрыть]
Таким образом, безопасность Франции и отстаивание германских свобод были неразрывно связаны.

Германия имела принципиальное значение и для безопасности голландцев, после того как в конце шестнадцатого столетия те освободились от господства Испании. Главной задачей образовавшейся республики Соединенных провинций стала защита «садов» Голландии, огороженной области, что омывалась на западе Северным морем. Географическое положение обеспечивало защиту республики на севере, юге и западе, но восточная граница была чрезвычайно уязвима для посягательств Священной Римской империи. Поэтому стратегия голландцев заключалась в стремлении разместить опорные пункты как можно глубже на территории Германии и тем самым, как признали в 1587 году Генеральные штаты, «отодвинуть войну от границ нашей страны». С образованием Соединенных провинций безопасность республики опиралась на стратегию «передовой обороны» в Священной Римской империи.[49]49
  James D. Tracy, The founding of the Dutch Republic. War, finance, and politics in Holland, 1572–1588 (Oxford, 2008), pp. 5–7, 143–5, 238–41 and passim. For the connections between the Netherlands and the Empire see Johannes Arndt, Das heilige R?mische Reich und die Niederlande 1566 bis 1648. Politisch-Konfessionelle Verflechtung und Publizistik im Achtzigj?hrigen Krieg (Cologne, 1998).


[Закрыть]
Более того, вождь голландских повстанцев Вильгельм I Оранский был принцем Священной Римской империи, человеком «германских кровей», как пелось в голландском гимне. В Германии, по сравнению с Англией, нашли убежище почти вдвое больше голландских беженцев. В 1564 году Вильгельму самому пришлось скрываться в Германии, где он вербовал рекрутов и откуда предпринимал военные действия. Его основным союзником являлся Иоганн Казимир Пфальцский, чьи земли располагались в западной части Германии, в стратегически важном для голландцев районе. В начале семнадцатого столетия голландцев снова стали беспокоить события в Германии, когда Габсбурги замыслили захватить Клеве. Поэтому они вмешались с оружием в руках и остановили «империалистов». Коротко говоря, судьба голландцев была тесно связана с судьбой Священной Римской империи.

Империя имела важное стратегическое значение также и для Англии. Когда в сороковые годы шестнадцатого столетия английский король Генрих VIII присоединился к коалиции против Карла V, он отправил посланников на поиски «возможности наладить отношения и заключить дружбу с князьями и потентатами Германии».[50]50
  Rory McEntegart, Henry VIII, the League of Schmalkalden and the English Reformation (Woodbridge, 2002), pp. 11–12 and 217–18 (quotation p. 17).


[Закрыть]
Короткий и губительный четвертый брак короля с Анной Клевской был продиктован прежде всего желанием поддержать Шмалькальденский союз. Позднее Германия приобрела новую ценность с учетом строительных работ по возведению оборонительных сооружений в Нидерландах (этот регион советник Елизаветы I Уильям Сесил называл «контрэскарпом Англии», то есть оборонительной позицией сразу за пределами внутреннего периметра).[51]51
  Cited in R. B. Wernham, Before the Armada. The growth of English foreign policy, 1485–1588 (London, 1966), p. 292.


[Закрыть]
В 1572 году Елизавета заплатила Иоганну Казимиру Пфальцскому за военные действия против испанцев в Брабанте.[52]52
  J. Raitt, ‘The Elector John Casimir, Queen Elizabeth, and the Protestant League’, in D. Visser (ed.), Controversy and conciliation. The Reformation and the Palatinate, 1559–1583 (Allison Park, Pa, 1986), pp. 117–45. 145


[Закрыть]
Именно поэтому Елизавета в середине 1580-х годов вторглась в Нидерланды, чтобы предотвратить захват этих земель испанцами. В начале семнадцатого столетия Англия вновь взялась за оружие – из страха, что Габсбурги могут проникнуть на северо-запад Германии. Значительное английское войско было переброшено на континент. Если коротко, большая стратегия англичан все больше исходила из того, что безопасность королевства зависит от пребывания Нидерландов и Священной Римской империи в дружественных руках.[53]53
  О нежелании Елизаветы вторгаться в Нидерланды: Simon Adams, ‘Elizabeth I and the sovereignty of the Netherlands, 1576–1585’, in Transactions of the Royal Historical Society, Sixth Series, XIV (2004), pp. 309–19. 319


[Закрыть]

Швеция также проявляла все больше озабоченности происходящим в Германии. Король Густав II Адольф и шведский парламент (риксдаг) с растущей тревогой наблюдали за успехами Габсбургов в начале Тридцатилетней войны. В декабре 1627 года король предупредил парламент, что, если сидеть сложа руки, «захватчик скоро подойдет к нашим границам». Риксдаг согласился с Густавом и счел за лучшее действовать на упреждение, чтобы «перенести тяготы и хлопоты войны на территорию неприятеля». Более того, было признано, что безопасность страны возможно обеспечить только захватом германских балтийских портов, из которых противник может начать нападение. Канцлер Аксель Оксеншерна позже заметил, что «если император захватит Штральзунд, ему отойдет все побережье, и тогда мы окажемся во всечасной опасности».[54]54
  Michael Roberts, Gustavus Adolphus (London and New York, 1992), pp. 59–72, and ‘The political objectives of Gustav Adolf in Germany, 1630–2’, in Roberts, Essays in Swedish History (London, 1967), pp. 82–110. The quotations from Gustavus Adolphus and the Rijkstag are in Erik Ringmar, Identity, interest and action. A cultural explanation of Sweden’s intervention in the Thirty Years War (Cambridge, 1996), p. 112. Oxenstierna is quoted in Peter H. Wilson (ed.), The Thirty Years War. A Sourcebook (Basingstoke and New York, 2010), p. 133.


[Закрыть]
В 1630 году Густав занял Узедом в Померании, чтобы создать плацдарм для дальнейшего наступления. Советник Густава Юхан Адлер Сальвиус охарактеризовал эти действия как стремление предотвратить образование мировой католической монархии в христианском мире посредством защиты «свобод в Германии».[55]55
  ‘Swedish Manifesto. 1630’, in Wilson (ed.), Thirty Years War. A Source-book, p. 122. The concerns about the Habsburgs ‘drawing nearer to the Baltic provinces’ are clearly spelled out on pp. 123–4. The ‘liberty of Germany’ is invoked in the final paragraph, p. 130.


[Закрыть]
Вскоре после этого, в 1631 году, шведский король разгромил императорские войска в битве при Брейтенфельде, и шведы двинулись в глубь Южной Германии и стали угрожать Мюнхену, столице ближайшего союзника Фердинанда II, императора Священной Римской империи. Ходило немало разговоров о том, что шведский король сам собирается примерить императорскую корону,[56]56
  Sigmund Goetze, Die Politik des schwedischen Reichskanzlers Axel Oxenstierna gegen?ber Kaiser und Reich (Kiel, 1971), pp. 75–90.


[Закрыть]
а курфюрст Иоганн Георг Саксонский даже обвинил канцлера Оксеншерну в желании сделаться «неограниченным властелином и dictator perpetuum[57]57
  Пожизненным диктатором (лат.). Примеч. ред.


[Закрыть]
в Германии».[58]58
  Quoted in Michael Roberts, ‘Oxenstierna in Germany’, in Roberts, From Oxenstierna to Charles XII. Four studies (Cambridge, 1991), p. 26.


[Закрыть]

Стратегические ресурсы придавали Священной Римской империи дополнительный вес на европейской политической сцене. Эти ресурсы были настолько велики, что, как считалось, могли решить исход противостояния между Габсбургами и Валуа, между христианами и турками. В начале семнадцатого столетия население империи составляло пятнадцать миллионов человек (в Испании только восемь). Лишь население Франции с ее шестнадцатью – двадцатью миллионами было больше. Если опираться исключительно на цифры, живая сила Германии представляла собой значительный источник пополнения армии; что касается качества бойцов, умения германских наемников, особенно служивших в тяжелой коннице, были общеизвестны. Немцы составляли костяк войск Вильгельма Оранского, боровшегося с испанцами. К 1600 году многие испанцы верили, что голландцы больше зависят от своих германских союзников, а не от англичан.[59]59
  О важности для испанцев Германии: Charles Howard Carter, The secret diplomacy of the Habsburgs, 1598–1625 (New York and London, 1964), p. 58.


[Закрыть]
Сама Испания тоже полагалась на военные ресурсы Священной Римской империи; с конца шестнадцатого до середины семнадцатого столетия за счет этих ресурсов были укомплектованы три четверти «испанской» пехоты, воевавшей во Фландрии. Империя (по крайней мере, ее западные районы) также отличалась немалым богатством, имелись процветающие купеческие сообщества в Кельне, Франкфурте и других городах. Демографический, военный и экономический потенциал Священной Римской империи был настолько велик, что один шведский политик предупреждал в конце Тридцатилетней войны: «если какой-либо потентат обретет абсолютную власть в этой области, все соседние страны будут вынуждены признать свое подчиненное положение».[60]60
  Quoted in Osiander, States system of Europe, p. 79.


[Закрыть]

Священная Римская империя вдобавок имела принципиальное идеологическое значение – как в Европе, так и за пределами христианского мира. Император, по крайней мере, теоретически, стоял выше всех прочих европейских монархов. Поэтому некоторые наиболее амбициозные европейские государи – например, Карл V, Франциск I и Генрих VIII – открыто рвались к императорскому титулу, а другие, как Генрих II Французский, пытались добиться того же тайком. Даже правители турок, такие как Мехмед и Сулейман Великолепный, претендовали на «римское наследие», доказывая тем самым, кстати, «евроцентричность» ориентации османов. Самым важным было то, что именно император мог мобилизовать ресурсы государства (в согласовании с имперским сеймом). Таким образом, европейским странам следовало или завладеть императорским титулом, или не допустить, чтобы тот достался врагу.

Даже мусульманин Сулейман Великолепный предпринимал упорные попытки присвоить германское имперское наследие. Он постоянно подчеркивал монотеизм ислама, велел изображать себя на портретах с западными символами власти – короной и скипетром, а фоном избирать зрелища наподобие коронации Карла в качестве «римского короля».[61]61
  G?lru Necipo? lu, ‘S?leyman the Magni cent and the representation of power in the context of Ottoman – Habsburg – Papal rivalry’, The Art Bulletin, 71 (1989), pp. 401–27, especially pp. 411–12. 412


[Закрыть]
В двадцатых и тридцатых годах шестнадцатого столетия венецианский советник помог Сулейману устроить в Венгрии и в занятых османами районах Австрии пышные публичные праздники в западном стиле, чтобы произвести впечатление на местных жителей. До некоторой степени Сулейман преуспел: прозвищем «Великолепный» его наделили не мусульмане, а европейцы. У султана к тому же имелись немалые основания претендовать на императорский титул. Многие немецкие князья полагали, что «германские свободы» лучше защитят турки, а не Габсбурги.[62]62
  Goffman, Ottoman Empire and Early Modern Europe, pp. 107–8. Важность Центральной Европы и Средиземноморья: Metin Kunt and Christine Woodhead (eds.), S?leyman the Magnificent and his age. The Ottoman Empire in the Early Modern world (London, 1995), pp. 24 and 42–3. 43


[Закрыть]

Для Габсбургов корона Священной Римской империи была полезным инструментом удержания стремившихся к самостоятельности земель. В конце пятнадцатого и начале шестнадцатого столетия Максимилиан использовал титул для мобилизации Германии против Франции в ходе Итальянских войн. Его преемник Карл V тоже не сомневался в ценности короны Карла Великого. Накануне своего избрания на престол он заметил: «Это огромная и великая честь, затмевающая любые иные титулы в нашем мире».[63]63
  Quoted in Karl Brandi, Kaiser Karl V. Wenden und Schicksal einer Pers?nlichkeit und eines Weltreiches (Munich, 1959), p. 78.


[Закрыть]
А вот в руках французов корона Священной Римской империи сулила роковой исход, ибо помещала земли Бургундии в опасный «сэндвич» между Францией и Германией. Также императорский титул мог предоставить решающее преимущество в сфере ресурсов и живой силы. «Если мы ими пренебрежем, – заявил канцлер Габсбургов Меркурино Гаттинара, – империю передадут французам, которые не преминут воспользоваться такой удачей; они приложат все силы и испробуют ради этого все средства, и тогда не удастся сохранить ни австро-бургундские земли, полученные в наследство, ни иберийские королевства».[64]64
  Quoted in John M. Headley, ‘Germany, the Empire and Monarchia in the thought and policy of Gattinara’, in Lutz (ed.), Das r?misch-deutsche Reich, p. 18.


[Закрыть]
Поэтому в 1519 году, когда проходили выборы императора, Карл потратил огромные средства на подкуп германских князей и добился в конце концов желанного результата.[65]65
  Henry J. Cohn, ‘Did bribes induce the German electors to choose Charles V as emperor in 1519?’, German History, 19, 1 (2001), pp. 1–27.


[Закрыть]



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное