Брендан Симмс.

Европа. Борьба за господство



скачать книгу бесплатно

Посвящается Констанс



Неверные весы – мерзость пред Господом, но правильный вес угоден Ему.

Притч. 11:1


Ты покоряешь и правишь – или служишь и проигрываешь; страдаешь – или торжествуешь. Ты – или молот, или наковальня.

Приписывается И. В. фон Гете

Brendan Simms

EUROPE: THE STRUGGLE FOR SUPREMACY


© Brendan Simms, 2013

© Перевод. К. Королев, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Предисловие

Положение государства в мире определяется степенью его независимости. Поэтому государство обязано использовать все свои внутренние ресурсы для своего самосохранения. Это – основной закон государства.

Леопольд фон Ранке «Диалог о политике» (1836)


История принадлежит Европе… Ее не понять, если рассматривать как сугубо локальную.

Уильям Юарт Гладстон, премьер-министр Великобритании[1]1
  Quoted in D. M. Schreuder, ‘Gladstone and Italian unification, 1848–70: the making of a Liberal?’, The English Historical Review, LXXXV, 336 (1970), p. 477.


[Закрыть]


Демократия отказывается стратегически мыслить, пока ее к тому не принудит надобность защищаться.

Хэлфорд Макиндер[2]2
  Halford Mackinder, Democratic ideals and reality (London, 2009 [1919]), p. 23.


[Закрыть]

Нам часто говорят, что прошлое – это другая страна, и многое из того, что делалось в прошлые 550 лет, рассмотренных в этой книге, ныне делается иначе. Для западных читателей религиозные войны, рабство, нацизм и коммунизм в настоящее время кажутся чем-то чуждым. А наши потомки, должно быть, будут озадачены современной западной одержимостью предоставлением избирательных прав всем достигшим совершеннолетия гражданам, расовым равенством и эмансипацией женщин.

Более чем вероятно, что многое из того, что сегодня воспринимается как нечто само собой разумеющееся, в будущем сочтут странным и непонятным. Однако кое-что не меняется вовсе – либо меняется мало или достаточно медленно. В этой книге показано: озабоченность собственной безопасностью, присущая европейцам, сохранялась с удивительным постоянством на протяжении столетий. Пусть, возможно, менялась риторика, однако концепции «окружения», буферных государств, баланса сил, государств-неудачников и превентивного удара; мечты об империи и стремление к безопасности; «центральность» Германии, этакого «полупроводника», соединяющего различные элементы европейского баланса сил; соотношение свободы и авторитарности, различия между переговорами и достигнутыми результатами, неразрывная связь внутренней и внешней политики, противоречия между идеологией и интересами государства, феномен массового патриотизма и тревога за дееспособность государства; столкновение цивилизаций и укрепление толерантности – все эти вопросы занимали и занимают европейских государственных деятелей и мировых лидеров (порою это были одни и те же люди) с середины пятнадцатого столетия и по настоящее время. Эта книга, если коротко, о том, что прошлое всегда рядом.

С учетом сказанного выше следует подчеркнуть, что прежде прошлое было открытым. Наша европейская история всегда содержала в себе семена различных будущих. Поэтому следует уделить ничуть не меньше внимания тем дорогам, которые не были выбраны, и тем, которые вели в никуда, нежели, разумеется, той «столбовой» дороге, которая привела к нынешней международной государственной системе и к внутреннему порядку в ее основе. К неудачникам мы будем относиться с должным уважением, пускай порой сочувствовать им будет непросто. В конце концов, поражения Карла V, Людовика XIV, Наполеона и Гитлера не были неизбежными. «Пришествие» веротерпимости, отмена рабства и международной торговли рабами, распространение в Европе демократии по западному образцу не были предрешены и предопределены. Но отсюда вовсе не следует, что все произошло по воле слепого случая. Как мы увидим, возвышение и падение великих держав, рост свободы и торжество Запада тесно связаны между собой. Останется ли так впредь, зависит от европейцев по обе стороны Атлантического океана. Мы напишем собственное повествование, используя историю не как руководство, а как справочник, где рассказывается о том, как в прошлом трактовали перечисленные выше вопросы. Именно поэтому последняя глава книги заканчивается не предсказанием, а новыми вопросами. Поступить по-другому означало бы превратить эту книгу из исторического труда в пророчество.

Введение
Европа в 1450 году

С конца Средних веков жители Западной и Центральной Европы наслаждались общей идентичностью.[3]3
  Robert Bartlett, The making of Europe. Conquest, colonisation and cultural change, 950–1350 (London, 1993), pp. 269–91, especially p. 291.


[Закрыть]
Почти каждый исповедовал католическую религию и признавал духовный авторитет римского папы, образованные сословия владели латынью и были осведомлены в римском праве. Европейцев также объединяло противостояние исламу, который сдавал свои позиции на Пиренейском полуострове, но быстро надвигался на юго-восточный фланг Европы. Государственное устройство большинства европейских стран опиралось на схожие социальные и политические структуры. Крестьяне платили подати феодалам в обмен на защиту и покровительство, а также десятину церкви – за духовное наставничество. Многие самоуправляемые города подчинялись элите, которую образовывали члены гильдий и магистратов. Аристократы, высшее духовенство и, в отдельных случаях, города заключали оборонительные соглашения с государем, которому они обязывались оказывать военную помощь и давать советы в обмен на защиту и подтверждение прав на землевладение или на расширение этих угодий.[4]4
  Thomas N. Bisson, ‘The military origins of medieval representation’, American Historical Review, 71, 4 (1966), pp. 1199–1218, especially pp. 199 and 1203.


[Закрыть]
Эти «контрактные» феодальные взаимоотношения регулировались посредством сословно-представительных учреждений: английского, ирландского и шотландского парламентов, Генеральных штатов во Франции и исторических Нидерландах, кортесов Кастилии, венгерского, польского и шведского сеймов и немецкого рейхстага.[5]5
  Обзоры: A. R. Myers, Parliaments and estates in Europe to 1789 (London, 1975), and H. G. Koenigsberger, ‘Parliaments and estates’, in R. W. Davis (ed.), The origins of modern freedom in the west (Stanford, Calif., 1995), pp. 135–77. Об Англии, Германии и Швеции: Peter Blickle, Steven Ellis and Eva ?sterberg, ‘The commons and the state: representation, influence, and the legislative process’, in Peter Blickle (ed.), Resistance, representation, and community (Oxford, 1997), pp. 115–54. О парламентской критике большой стратегии: J. S. Roskell, The history of parliament. The House of Commons, 1386–1421 (Stroud, 1992), pp. 89, 101, 101–15, 126, 129 and 137.


[Закрыть]
Подавляющее большинство государей, если коротко, не обладало абсолютной властью.

В отличие от соседней Османской империи или более далеких азиатских политий, европейская политическая культура характеризовалась интенсивными общественными (или псевдообщественными) дебатами: какой величины должны быть налоги, кем, кому и для каких целей их надлежит платить. Хотя европейцы были скорее подданными, чем гражданами в современном смысле этого слова, большинство из них верило в правительство по «общественному договору». Защита прав – или «привилегий», как формулируется сегодня, – населения от посягательства государя являлась постоянной заботой. Европейцы вовсе не жили при демократии, однако элита располагала немалой «свободой». Более того, в Позднем Средневековье в Европе повсеместно ощущалось стремление к политической свободе, пусть даже это было именно стремление, а не реальное движение: чем ниже по социальной лестнице, тем оно было сильнее.[6]6
  Samuel K. Cohn Jr, Lust for liberty. The politics of social revolt in medieval Europe, 1200–1425. Italy, France and Flanders (Cambridge, Mass., and London, 2006), pp. 228–42.


[Закрыть]
Свобода отстаивалась прежде всего локально, но иногда местного тирана оказывалось возможным одолеть только с помощью соседних государей. По этой причине европейцы не имели четкого представления о суверенности: многие считали внешние интервенции против «тиранического» правления не просто легитимным, но желательным решением и даже проявлением долга здравомыслящих государей.

Ошибочно считать основные европейские страны той поры великими державами или государствами в современном понимании этого слова. Тем не менее процесс «государственного строительства» в Позднем Средневековье набирал, так сказать, обороты: правители старались обеспечить мобилизацию населения для расширения собственных владений – или просто для того, чтобы уцелеть.[7]7
  Richard Bonney (ed.), The rise of the fiscal state in Europe, c. 1200–1815 (Oxford, 1999), and Philippe Contamine (ed.), War and competition between states (Oxford, 2000).


[Закрыть]
Помимо того, такие страны, как Англия, Франция, Кастилия, Польша, Бургундия, осознавали свою особенность, силу и значимость; применительно к Англии и Франции уже возможно говорить о «национальном» самосознании, которое складывалось на основе политического участия, общего языка и войн (преимущественно друг с другом). Одновременно европейцы осознавали свою причастность к «христианскому миру» (тогдашний синоним Европы), и это, в частности, периодически выражалось в крестовых походах против мусульман. Благодаря Марко Поло и другим путешественникам, европейцы узнали о Китае и других странах Дальнего Востока, но не имели почти никакого представления о Западном полушарии. Не будучи ни в коей мере «евроцентристами», они в большинстве своем, тем не менее, были убеждены, что живут на окраине мира, центром которого являются Иерусалим и Святая земля.[8]8
  Michael Wintle, The image of Europe. Visualizing Europe in cartography and iconography throughout the ages (Cambridge, 2009), pp. 58–64.


[Закрыть]
Поэтому первые дальние плавания совершались вдоль западного побережья Африки – в поисках альтернативного пути на Восток и возможности напасть на мусульман с тыла. К примеру, португальский принц Генрих Мореплаватель надеялся обойти ислам с фланга и, быть может, объединить силы с «пресвитером Иоанном», правителем легендарного царства то ли в Африке, то ли в Азии (никто не мог сказать точно, где именно). В 1415 году португальцы овладели Сеутой, городом по соседству с нынешним Марокко. Расширение Европы велось в целях самообороны.

Европа также представляла собой сильно разобщенный континент. На протяжении Средних веков ее раздирали противоречия – между императором Священной Римской империи и римским папой, между монархами и прочими государями, между городами-государствами и местными принцами, между баронами, между городами-соперниками и между крестьянами и феодалами. Католическому единству угрожали лолларды в Англии, гуситы в Богемии, альбигойцы на юге Франции[9]9
  Лолларды – христианская община, сложилась в Германии и Голландии; фламандские ткачи, бежавшие в Англию, принесли учение этой общины о социальном равенстве на Британские острова. Гуситы – сторонники чешского социального реформатора Я. Гуса, выступали за уменьшение влияния церкви на мирские дела. Альбигойцы (катары) – религиозное движение во Франции; в период, о котором пишет автор, корректнее говорить о вальденсах – духовных преемниках катаров, отстаивавших ликвидацию частной собственности и апостолическую бедность. – Примеч. ред.


[Закрыть]
и разнообразные прочие секты; внутри самой церкви звучали голоса, осуждавшие злоупотребления, что распространились в Средние века. В середине пятнадцатого столетия политическая обстановка в Европе, возможно, была спокойнее, чем в начале Средних веков, но континент в целом оставался опасным для жизни и далеким от мира. Итальянские города-государства, особенно Венеция и Милан, постоянно враждовали друг с другом; Альфонс V Арагонский планировал установить владычество над Апеннинским полуостровом; в Испании христиане сражались с маврами, а мусульмане пока удерживали за собой Гранаду; венгры готовились к крестовому походу против турок; герцог Филипп Бургундский «разминал мышцы», выбирая между участием в крестовом походе и схваткой ближе к дому; османы собирались покончить с остатками православной Византийской империи на Босфоре; и продолжалась война, вошедшая в историю как Столетняя, между англичанами и французами.[10]10
  Alfred Kohler, Expansion and Hegemonie. Internationale Beziehungen 1450–1559 (Paderborn, 2008).


[Закрыть]

В «сердце» европейских противостояний находилась Священная Римская империя, простиравшаяся от Голландии и Брабанта на западе до Силезии на востоке, от Гольштейна на севере до местности ниже Сены на юге и до Триеста на юго-востоке. Она включала в себя территории нынешних Германии, Австрии, Швейцарии, Чешской Республики, Нидерландов, значительную часть нынешней Бельгии, а также Восточную Францию, Северную Италию и Западную Польшу. Империю возглавлял император, который избирался семью курфюрстами: архиепископами Майнца, Трира и Кельна и правящими князьями Богемии, Саксонии, Бранденбурга и Пфальца. Император правил в «согласии» с мирскими и «духовными» властями империи – с курфюрстами, принцами, графами, рыцарями и магистратами, которые составляли имперский сейм (рейхстаг), то есть парламент империи. Будучи далеки от сплоченности, немцы непрерывно оспаривали авторитет властей, будь то князья против императора или крестьяне против феодалов, в местных и имперских судах.[11]11
  Peter Blickle, Obedient Germans? A rebuttal. A new view of German history (Charlottesville, and London, 1997), especially pp. 44–52. See also Martin Kintzinger and Bernd Schneidm?ller, Politische ?ffentlichkeit im Sp?tmittelalter (Darmstadt, 2011).


[Закрыть]
Империя являлась средоточием европейской политики. В ее пределах проживало больше людей, чем в любой другой европейской стране. Города исторических Нидерландов, Рейнской области, Южной Германии и Северной Италии, взятые вместе, превосходили богатством, техническими достижениями и бурлением жизни все прочие города Европы. Империя – или, по крайней мере, ее могущественные принцы – поддерживала политическое и военное равновесие между англичанами и французами.[12]12
  Arnd Reitemeier, Aussenpolitik im Sp?tmittelalter. Die diplomatischen Beziehungen zwischen dem Reich und England, 1377–1422 (Paderborn, 1999), pp. 14–15, 474–81 and passim.


[Закрыть]
(Англичане так и не оправились от разрыва с герцогом Бургундским, членом французской королевской фамилии, чьи земли находились на рубеже между Францией и Германией.) Важнее же всего было то, что, поскольку Священной Римской империи «предшествовала» империя Карла Великого, императорская корона вызывала обоснованный интерес не только германских владетельных князей, но и государей соседних стран, особенно Франции.[13]13
  Marie Tanner, The last descendant of Aeneas. The Hapsburgs and the mythic image of the emperor (New Haven, 1993); Martin Kintzinger, Die Erben Karls des Grossen. Frankreich und Deutschland im Mittelalter (Ostfildern, 2005); and Alexandre Y. Haran, Le lys et le globe. Messianisme dynastique et r?ve impe?rial en France ? l’aube des temps modernes (Seyssel, 2000). For the strategic dimension see Duncan Hardy, ‘The 1444–5 expedition of the dauphin Louis to the Upper Rhine in geopolitical perspective’, Journal of Medieval History, 38, 3 (2012), pp. 358–87 (especially pp. 360–70).


[Закрыть]
Носитель этой верховной власти, в отличие от остальных правителей Европы, мог притязать на абсолютную власть как наследник правителей Римской империи Карла.[14]14
  Bernd Marquardt, Die ‘europ?ische Union’ des vorindustriellen Zeitalters. Vom Universalreich zum Staatsk?rper des Jus Publicum Europaeum (800–1800) (Zurich, 2005).


[Закрыть]

Однако, несмотря на вызывавшее гордость наследие и принципиальную значимость, Священная Римская империя к середине пятнадцатого столетия переживала глубокий кризис.[15]15
  Thomas A. Brady, German histories in the age of Reformations, 1400–1650 (Cambridge, 2009), pp. 90–98.


[Закрыть]
Власть императора (а им с 1438 года становился один из Габсбургов) ослабела вследствие череды вынужденных уступок курфюрстам (так называемая Wahlkapitulationen – «электоральная капитуляция»). Составные части империи враждовали между собой, процветал бандитизм, в коммерции тоже не обходилось без преступлений. Имперская церковь погрузилась в кризис и была деморализована злоупотреблениями. Кроме того, империя тщетно пыталась изыскать средства защиты своих границ. В отличие от английского парламента, сейм оказался не в состоянии согласовать механизм регулярного налогообложения, посредством которого можно было бы финансировать войны против гуситов, турок и, все чаще, против французов.[16]16
  Eberhard Isenmann, ‘Reichs nanzen und Reichssteuern im 15. Jahrhundert’, Zeitschrift f?r die historische Forschung, 7 (1980), pp. 1–76 and 129–218 (especially pp. 1–9).


[Закрыть]
При этом империю также охватил кризис идентичности. Она притязала на то, чтобы считаться оплотом христианского мира в целом, и в ней проживали люди многих «национальностей», в том числе говорившие на французском, голландском, итальянском и чешском языках, но большинство подданных считали себя немцами и говорили на различных диалектах немецкого языка. О Германии как об отдельном государстве тогда речи почти не было, но примерно с 1450 года к названию «Священная Римская империя» стали прибавлять слова «германской нации».[17]17
  Tom Scott, ‘Germany and the Empire’, in Christopher Allmand (ed.), The New Cambridge Medieval History. Vol. VII: c. 1415 – c. 1500 (Cambridge, 1998), pp. 337–40.


[Закрыть]


В этой книге будет показано, что Священная Римская империя и наследовавшие ей государства находились в центре европейского равновесия сил и выросшей из него мировой системы. Именно там пересекались стратегические интересы великих держав. В дружественных руках эта территория могла обеспечить решающий перевес, а в руках агрессора сулила смертельную угрозу. Поэтому положение дел здесь заботило Англию – поскольку империя являлась фундаментом «барьера» исторических Нидерландов, который защищал южное побережье острова от нападения с моря, и была ключевым условием европейского баланса сил; Испанию – поскольку власть над империей означала императорский титул и рекрутов, а сама империя была «хинтерландом»[18]18
  В классической геополитике хинтерланд – важная территория, примыкающая к уже завоеванной. Примеч. ред.


[Закрыть]
для Испанских Нидерландов; Австрию позднее – по тем же самым причинам; Францию – поскольку империя служила буфером и одновременно виделась лакомым куском для завоевания; Пруссию – поскольку империя представляла собой отличный плацдарм для броска на восток или на запад; Соединенные Штаты Америки в начале двадцатого века – по причине «заигрываний» кайзера с Мексикой; позже США и Советский Союз полагали своей главной целью либо завоевать эту территорию, либо не допустить ее покорения противником.

Империя и наследовавшие ей государства также являлись основным источником политической легитимности для любого, кто собирался говорить от имени Европы. На протяжении сотен лет ведущие претенденты на эту роль искали возможность накинуть на себя мантию императора Священной Римской империи и присвоить наследие Карла Великого. Среди них были Генрих VIII, Сулейман Великолепный, Карл V, французские короли от Франциска I до Людовика XVI и, наконец, Наполеон Бонапарт, который серьезно задумывался над этим; очевидны и «отголоски» империи в гитлеровском Третьем рейхе, а Европейский союз возник в том же месте и на тех же идеях, пусть в них вложили совершенно иное содержание. Коротко говоря, Священная Римская империя за последние 550 лет неизменно притягивала к себе европейских лидеров, даже тех, кто не лелеял имперских амбиций; все понимали, что борьба за господство в Европе решается на территории империи и наследовавших ей германских государств. Об этом прекрасно знали Елизавета I, Кромвель, Мальборо, оба Питта, Бисмарк, верховное командование союзников времен Первой мировой войны, Франклин Делано Рузвельт, Сталин, Горбачев, русские, которые отчаянно сопротивлялись продвижению НАТО на восток после падения Берлинской стены, и знают нынешние европейские элиты, которые стремятся сохранить цельность Европейского союза из страха «выпустить поводья» управления Германией. Кто контролирует Центральную Европу любой период времени, тот контролирует всю Европу и тем самым доминирует в мире.

Поэтому неудивительно, что борьба за господство в Германии стимулировала процессы внутренних изменений в других европейских странах. Англичане восстали против короля Карла I, поскольку тот не сумел защитить немецких князей протестантской церкви, от кого зависели их свободы; французы свергли Людовика XVI, поскольку тот раболепствовал перед Австрией; русские низложили царя, поскольку тот не смог справиться со Вторым рейхом. Германия также причастна к наиболее важным идеологическим преобразованиям в Европе – здесь родились Реформация, марксизм и нацизм, оказавшие существенное влияние на мировую геополитику. Поиски безопасности и стремление упрочить свое могущество, кроме того, побуждали к экспансии – от путешествий Колумба до «схватки за Африку» в девятнадцатом веке; и то же самое легло в основу процесса деколонизации. Разумеется, нельзя утверждать, что все события европейской истории связаны с Германией напрямую, однако она всегда была «где-то рядом», чему множество подтверждений: английские моряки в семнадцатом и восемнадцатом столетиях пытались сохранить статус империи, пресекая поставки из Нового Света своим соперникам; Уильям Питт говорил о «завоевании Америки в Германии»; в конце девятнадцатого столетия Франция предприняла колониальное расширение, чтобы компенсировать мощь имперской Германии; а попытка мобилизовать евреев всего мира на борьбу с кайзером посредством декларации Бальфура привела в итоге к образованию государства Израиль после Второй мировой войны.

Часть первая
Империи, 1453–1648 годы

В конце концов империя мне дарована единодушным решением всех германцев и, насколько я полагаю, Божьей милостью и Божьим соизволением… Испания, Балеарские острова, Сардиния, Сицилийские королевства, большая часть Италии, Франция и Германия и, как я выражусь, золотоносные земли [Индии]… все эти страны вряд ли бы успешно существовали, если бы я не соединил Испанию с Германией и не прибавил бы титул кесаря к своему титулу испанского короля.

Император Карл V, 1520 г.[19]19
  Quoted in Hugh Thomas, Rivers of gold. The rise of the Spanish Empire (London, 2003, 2010 edition), p. 494.


[Закрыть]


Шведской короне следует пристально присмотреться к Германии и защитить себя, ибо это густонаселенная страна с воинственным населением, и нет в мире другой страны, способной установить абсолютное господство в Европе… Если какой-либо монарх получит абсолютную власть в Германии, всем сопредельным королевствам придется опасаться того, что они попадут в зависимость.

Юхан Адлер Сальвиус, шведский посланник в Вестфалии, 1646 г.[20]20
  Quoted in Andreas Osiander, The states system of Europe, 1640–1990. Peacemaking and the conditions of international stability (Oxford, 1994), p. 79.


[Закрыть]

Год 1453-й ознаменовал начало современной европейской геополитики: Византийская империя на востоке пала под ударами турок, а вскоре после того Англия потерпела поражение и лишилась владений во Франции. Эти два события имели значительные последствия для Европы в целом и в особенности для Священной Римской империи германской нации (современники именовали ее просто империей). Победа Франции над англичанами привела к усилению французского давления на западный фланг Германии и к стремлению контролировать – либо влиять – на внешнюю политику империи. На востоке турки возобновили свое неумолимое наступление на Юго-Восточную и Центральную Европу и дважды подходили к стенам Вены. Задача справиться с этими угрозами выпала династии Габсбургов, которая в расцвете правления Карла V правила не только большей частью Центральной, Северо-Западной и Южной Европы, но и обширными владениями в Новом Свете. Решающим фактором поддержания власти являлась императорская корона, позволявшая притязать на руководство Европой и потенциально обеспечивавшая приоритет в Германии. В глазах его противников, с другой стороны, амбиции Карла V, а также испанских и австрийских Габсбургов являлись элементом «зловещего плана» по созданию в Европе единой монархии. Борьба Габсбургов за реализацию имперских амбиций и твердая решимость их противников не допустить этого определяли европейскую геополитику следующие двести лет.

Падение Константинополя и поражение англичан во Франции привели к существенным внутренним преобразованиям в европейских странах. В два последующих столетия в Европе начали формироваться два принципиально разных типа правительств в качестве ответа на международные вызовы. С одной стороны, имелись совещательные системы в Англии и Голландской республике, чья замечательная гибкость дала возможность обеим странам не только преодолеть возникшие трудности, но и сохранить европейское равновесие сил. С другой стороны, в Европе существовали монархические системы – от откровенно деспотических, наподобие Османской империи и Московии, до более «смешанных» форм правления во Франции и Испании, где представительные собрания продолжали играть важную роль, но королевская власть стремилась к абсолютизму. Между тем империя, игравшая первостепенную роль в Европе геополитически и с точки зрения правительства, пыталась найти для себя конституционную структуру, способную снизить накал внутренних противоречий и одновременно удержавшую от агрессии внешних врагов.


Первыми вызов бросили османы. Летом 1453 года после долгой осады турки взяли Константинополь, столицу остатков православной Византийской империи.[21]21
  Jonathan Harris, The end of Byzantium (New Haven and London, 2010), pp. 178–206.


[Закрыть]
За этим последовало жестокое разграбление, отмеченное резней, насилием и осквернением древних церквей. Хуже того, с точки зрения христианского мира, султан Мехмед II принял титул Римского султана, то есть правителя Рима. Мехмед не только перенес свою столицу в Константинополь (который пророк Мухаммед полагал центром мира), но и сохранил название города со всеми его европейскими «смыслами».[22]22
  Daniel Goffman, The Ottoman Empire and Early Modern Europe (Cambridge, 2002), pp. 2–3, 9–10, 13 (re the prophet Muhammed), 19, 222 and passim; and Osman Turan, ‘The ideal of world domination among the medieval Turks’, Studia islamica, IV (1955), pp. 77–90, especially pp. 88–9.


[Закрыть]
Оставалось лишь вопросом времени, как скоро турки двинутся через Средиземное море или вторгнутся на Балканы, в направлении Центральной Европы, чтобы предъявить претензии на Римскую империю и тем самым установить свое господство в Европе и выполнить главную миссию – всемерное распространение ислама. По этой причине падение Константинополя породило страх в христианском мире.[23]23
  Steven Runciman, The fall of Constantinople, 1453 (Cambridge, 1966), pp. 160–80, and W. Brandes, ‘Der Fall Konstantinopels als apokalyptisches Ereignis’, in S. Kolditz and R. C. M?ller (eds.), Geschehenes und Geschrie – benes. Studien zu Ehren von G?nther S. Henrich und Klaus-Peter Matschke (Leipzig, 2005), pp. 453–69.


[Закрыть]
Даже Кристиан I, король далеких Дании и Норвегии, заявил, что «великий турок есть зверь, выходящий из моря, коий описан в Апокалипсисе».[24]24
  Quoted in Iver B. Neumann and Jennifer M. Welsh, ‘The other in European self-definition: an addendum to the literature on international society’, Review of International Studies, 17, 4 (1991), pp. 327–48 (p. 336).


[Закрыть]



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19

Поделиться ссылкой на выделенное