Рэй Брэдбери.

Механизмы радости (сборник)



скачать книгу бесплатно

– Если в том возникнет необходимость, то да, – ответил пастор Шелдон. – Это Божья Вселенная и Господни миры во Вселенной, отец. Не следует пытаться взять с собой наши храмы, если все, что нам нужно, – дорожный саквояж. Церковь можно уложить в ларец, где будет лишь потребное для отправления мессы – ковчежец не больший, чем в состоянии унести эти руки. И оставьте это отцу Витторини – народы южных широт давным-давно научились строить из воска, который тает и принимает формы, соответствующие побуждениям и потребностям человека. Уильям, Уильям, ежели вы настаиваете на том, чтобы строить из твердого льда, то возведенное рассыплется, когда мы преодолеем звуковой барьер, или растает, не оставив и следа, в пламени ракетных двигателей.

– Этому, – сказал отец Брайан, – нелегко учиться в пятьдесят лет, пастор.

– Однако надо, и я знаю, у вас это получится. – Пастор тронул его за плечо. – Даю вам поручение: помиритесь с итальянским священником. Найдите сегодня же вечером какой-нибудь способ для взаимного понимания. Приложите все свои силы, отец. А когда исполните это, поскольку наша библиотека уж очень мала, поохотьтесь и разыщите космическую энциклику, чтобы мы хотя бы знали, из-за чего разгорелся весь сыр-бор.

И пастор тут же ушел.

Отец Брайан прислушался к удаляющимся шагам быстрых ног – словно белый мяч высоко взмыл в нежно-голубое небо и пастор кинулся, чтобы в изящном броске перехватить его.

– Ирландец – и в то же время не ирландец, – задумчиво сказал он. – Почти, но не совсем итальянец. Ну а мы-то с тобой кто, Патрик?

– Я что-то начал сомневаться, – ответил тот.

И они направились в более фундаментальное книгохранилище, где могли таиться глобальные воззрения Папы относительно большей Вселенной.


Намного позже ужина, в сущности, совсем незадолго до того времени, когда пора отходить ко сну, из библиотеки вернулся отец Келли. Он ходил по дому, открывал двери и что-то шептал.

Около десяти часов отец Витторини спустился вниз и застыл с открытым от удивления ртом.

У нерастопленного камина стоял отец Брай-ан и грелся около маленького газового обогревателя. Некоторое время священник не оборачивался.

Комната была прибрана, а ненавистный телевизор переместился вперед и стоял в окружении четырех кресел и двух табуретов, на которые Брайан водрузил две бутылки и четыре стакана. Все это он сделал сам, не разрешив Келли помогать ему. Сейчас он повернулся, потому что в комнату входили Келли и пастор Шелдон.

Пастор стоял у входа и осматривал комнату.

– Великолепно, – констатировал он. Потом, несколько помедлив, добавил: – Дайте-ка мне подумать… – Он прочитал этикетку на одной из бутылок. – Отец Витторини будет сидеть здесь.

– Около «Айриш Мосс»? – спросил Витторини.

– Я тоже, – сказал отец Брайан.

Витторини с очень довольным видом уселся в кресло.

– Ну а мы расположимся поблизости от «Лакрима Христа». Нет возражений? – сказал пастор.

– Это итальянское вино, пастор.

– Сдается мне, что я о нем кое-что слышал, – сказал пастор и сел.

– Вот так. – Отец Брайан торопливо привстал и, не глядя на Витторини, щедро плеснул себе в стакан «Айриш Мосс». – Ирландское возлияние.

– Позвольте мне. – Витторини кивнул в знак благодарности и поднялся, чтобы налить присутствующим напитки. – Слезы Христа и солнце Италии… А сейчас, прежде чем мы выпьем, мне хотелось бы кое-что сказать.

Присутствующие в ожидании глядели на него.

– Папской энциклики о космических полетах, – наконец произнес он, – не существует.

– Мы обнаружили это, – вставил Келли, – несколько часов назад.

– Простите меня, святые отцы, – продолжал Витторини. – Я похож на рыболова, сидящего на берегу.

Когда он видит рыбу, то кидает в воду приманку. Я все время подозревал, что энциклики нет. Но всякий раз, когда этот вопрос всплывал и обсуждался в городе, я постоянно слышал, как священники из Дублина отрицают ее существование. И я подумал: она должна быть! Ведь они не пойдут проверять, так это или нет, потому что боятся обнаружить ее. Я же, в гордыне своей, не буду исследовать этот вопрос, поскольку боюсь, что ее нет. Так что в чем, собственно, разница между римской гордыней и гордыней Корка?.. Я намерен отступиться и буду хранить молчание целую неделю. Пастор, прошу наложить епитимью.

– Хорошо, отец, хорошо. – Пастор Шелдон встал. – А теперь и я хочу сделать заявление. В следующем месяце сюда приезжает новый священник. Я долго размышлял над этим. Он итальянец, родился и вырос в Монреале.

Витторини прищурил один глаз и попытался представить себе прибывающего.

– Церковь – это полнота всех вещей для всех людей, – продолжал пастор, – и меня очень занимает мысль, каким может быть человек с горячей кровью, выросший в холодном климате, как наш новый итальянец. Впрочем, этот случай так же интересен, как и мой собственный: холодная кровь, воспитанная в Калифорнии. Нам тут не помешал бы еще один итальянец, чтобы растормошить здешнюю публику; и этот латинянин, похоже, из таких, кто может встряхнуть даже отца Витторини. Ну а теперь кто-нибудь хочет предложить тост?

– Пастор, разрешите мне, – снова встал отец Витторини. Он добродушно улыбался и переводил сверкающий взгляд по очереди на всех присутствующих. – Не Блейк ли говорил где-то о механизмах радости? Другими словами, разве не Господь создал окружающую среду, затем ограничил Силы Природы, дав возможность развиться плоти, возникнуть мужчинам и женщинам – крохотным куколкам, каковыми мы все являемся? И затем в неизреченной всеблагости и премудрости своей послал нас вперед к мирным и прекрасным пределам. Так разве мы не Господни механизмы радости?

– Если Блейк такое говорил, – сказал отец Брайан, – то я забираю свои слова назад. Он никогда не жил в Дублине!

Все рассмеялись.

Витторини пил «Айриш Мосс» и был, соответственно, весьма немногословен. Остальные пили итальянское вино и преисполнялись добродушия, а отец Брайан в приступе сердечности воскликнул:

– Витторини, а почему бы вам не включить, хоть это и не по-божески, этого демона?

– Девятый канал?

– Именно девятый!

И пока Витторини крутил ручки, отец Брай-ан, задумчиво глядя поверх своего стакана, спрашивал:

– Неужели Блейк действительно говорил такое?

– Важно то, святой отец, – отвечал ему Витторини, склонившись к призракам, мелькавшим на экране, – что он вполне мог так сказать, если бы жил сегодня. А это я сочинил сам сегодня ночью.

Все посмотрели на итальянца чуть ли не с благоговением. Тут телевизор кашлянул, и изображение стало четким; на экране где-то вдалеке возникла ракета, готовая к старту.

– Механизмы радости, – сказал отец Брай-ан. – А вот этот, который вы сейчас настраиваете? И тот, другой, вон там – ракета на стартовой площадке?

– Они вполне могут ими стать сегодня ночью, – прошептал Витторини, – если эта штука вместе с человеком, который в ней сидит, поднимется, и человек останется жив, и облетит всю планету, а мы – вместе с ним, хотя мы просто смотрим телевизор. Это действительно будет огромной радостью.

Ракету готовили к взлету, и отец Брайан на миг закрыл глаза.

«Прости мне, Иисус, – думал он, – прости старику его гордыню, и прости Витторини его язвительность, и помоги мне постигнуть то, что я вижу сегодня вечером, и дай мне бодрствовать в веселии духа, если понадобится, до рассвета, и пусть эта штуковина благополучно поднимется и спустится, и не оставь помыслами Своими раба Своего в той штуковине, спаси его, Господи, и сохрани. И помоги мне, Господи, тогда, когда придет лето, ибо неизбежно, что вечером Четвертого июля Витторини с детишками со всего квартала на нашей лужайке станут запускать ракеты. Все они будут смотреть в небо, словно настал Судный день, и тогда помоги мне, Всемогущий, быть таким, как те дети, пред великим концом времени и той пустотой, где Ты пребываешь вовеки. И помоги мне, Боже, в вечер праздника Независимости выйти, и запустить свою ракету, и стоять рядом с отцом-латинянином с выражением детского восторга от сверкающего великолепия».

Он открыл глаза.

Ветер времени доносил с далекого мыса Канаверал голоса. Очертания странных призраков неясно вырисовывались на экране.

Отец Брайан допивал остатки вина, когда кто-то осторожно тронул его за локоть.

– Отец, – сказал Витторини, приблизив губы к его уху, – пристегните ремень.

– Непременно. Непременно. И – большое спасибо.

Он откинулся в кресле. Закрыл глаза. Он ждал, когда вспыхнет пламя и раздастся гром. Он ждал толчка и голоса, который научит его дурацкой, странной, нелепой и чудесной вещи: обратному счету, все время задом наперед… до нуля.

Тот, кто ждет

Я живу в колодце. Я живу в колодце, как дымок. Словно дымка в каменной горловине. Я неподвижен. Я ничего не делаю. Я только жду. У себя над головой я вижу холодные ночные и утренние звезды. И солнце я вижу. Время от времени я пою древние песни нашего мира, той поры, когда он был еще совсем юным. Как я могу сказать вам, кто я такой, если я и сам не знаю. Никак не могу. Я просто жду. Я туман, я лунный свет, я память. Я стар и печален. Иногда я проливаюсь в колодец дождем. По воде, в которую падают дождевые капли, мгновенно паутинкой разбегается рябь. Я жду в прохладном безмолвии, но настанет день, когда моему ожиданию настанет конец.

Сейчас утро. Я слышу оглушительный грохот. Я обоняю пламя вдалеке. Я слышу металлический скрежет. Я жду. Я прислушиваюсь.

Голоса. Где-то в отдалении.

– Порядок!

Один голос. Говорит чужак. На неведомом языке, которого мне не дано знать. Ни единого понятного слова. Я обращаюсь в слух.

– Выпускайте людей!

Хрустят кремнистые пески.

– Марс! Так вот он какой!

– Где флаг?

– У меня, сэр.

– Отлично, отлично.

Солнце светит в синей вышине; золотые лучи играют на стенах колодца, и в теплом свечении я начинаю парить, как незримая и расплывчатая цветочная пыльца.

Голоса.

– Именем Правительства Земли я провозглашаю сию местность Марсианской Территорией, которая будет поровну поделена между странами-участницами.

Что они говорят? На солнце я вращаюсь, словно колесо, невидимый и ленивый, золотистый и неутомимый.

– Что там такое?

– Колодец!

– Не может быть!

– Да вот же он!

Приближается нечто теплое. Три создания перегибаются через устье колодца, и моя прохлада возносится им навстречу.

– Великолепно!

– Думаете, можно пить?

– Сейчас узнаем.

– Кто-нибудь, сбегайте за склянкой и тросом.

– Я мигом!

Шаги удаляются. Возвращаются.

– Вот.

Я жду.

– Опускайте, потихоньку.

На веревке медленно опускается, бросая отблески, стекло.

Как только бутыль касается поверхности и наполняется, вода начинает колыхаться. Сквозь теплый воздух я поднимаюсь к оголовку колодца.

– Готово. Хотите снять пробу, Риджент?

– Охотно.

– Какой красивый колодец. Взгляните на это сооружение! Интересно, сколько ему лет?

– Бог его знает. Вчера, когда мы совершили посадку в соседнем городке, Смит сказал, что на Марсе уже десять тысяч лет как нет жизни.

– Подумать только!

– Ну, как она, Риджент, вода-то?

– Чистое серебро. Хотите стаканчик?

В горячем солнечном свете журчит вода. Теперь я раскачиваюсь, как завеса пыли или корицы на волнах ласкового ветерка.

– Что с тобой, Джонс?

– Не знаю. Голова раскалывается. Ни с того ни с сего.

– Ты пил эту воду?

– Еще нет. Она тут ни при чем. Я просто перегнулся через край колодца, а голова как затрещит. Теперь полегчало.

Теперь я знаю, как меня зовут.

Я – Стивен Леонард Джонс. Мне двадцать пять лет, и я только что прилетел на ракете с планеты, именуемой Земля. Я стою с моими верными друзьями Риджентом и Шоу возле древнего колодца на планете Марс.

Я смотрю на свои сильные пальцы, позолоченные солнечным загаром. Я смотрю на свои длинные ноги, на серебристую униформу и товарищей.

– Джонс, тебе плохо? – спрашивают они.

– Пустяки, – отвечаю я, глядя на них. – Ничего страшного.

Пища вполне съедобна. Десять тысяч лет минуло с тех пор, как я последний раз ел. Еда ласкает кончик языка, а вино вкупе с кушаньем еще и согревает. Я прислушиваюсь к звучанию голосов. Я произношу слова, которые мне и непонятны, и каким-то образом понятны. Я потягиваю носом воздух.

– В чем дело, Джонс?

Я склоняю голову и опускаю руки, держащие серебристые приборы для приема пищи. Я все ощущаю.

– О чем это ты? – произносит голос, которым я только что обзавелся.

– Ты как-то странно дышишь и откашливаешься, – говорит мой собеседник.

Я внятно и членораздельно выговариваю слова:

– Наверное, легкая простуда.

– Зайди потом к врачу.

Я киваю, и это доставляет мне удовольствие. Мне нравится выполнять различные движения, впервые за десять тысяч лет. Приятно вдыхать воздух, отрадно ощущать, как солнце все глубже проникает в мою плоть, а изящный костяк слоновой кости, запрятанный в мое теплеющее нутро, приводит меня в восторг, и как хорошо, что звуки стали гораздо яснее и ближе, чем в каменном колодезном чреве. Я сижу, завороженный.

– Джонс, приди в себя. Пошевеливайся. У нас полно работы.

– Да, – говорю я, очарованный тем, как на увлажненном кончике языка возникает слово и с изысканной красотой отлетает в воздух.

Я шагаю, и ходьба меня радует. Я стою в полный рост и, из глазниц, проделанных в моей голове, вижу, как высоко я возвышаюсь над землей. Словно живу на стройной скале и блаженствую.

Риджент стоит, заглядывая в каменный колодец. Остальные удаляются, переговариваясь вполголоса, к серебристому кораблю, из которого вышли.

Я ощущаю пальцы руки и улыбку на губах.

– Глубокий, – говорю я.

– Да уж.

– Это – «Кладезь Духа».

Риджент поднимает голову и глядит на меня.

– С чего ты взял?

– Разве не похож?

– Никогда не слыхивал ни про какой «Кладезь Духа».

– Место ожидания, где те, кто некогда обладал плотью, дожидаются своего часа, – говорю я, прикасаясь к его плечу.


Песок – словно огнедышащие угли, а корабль в полуденном зное – будто пламенеющее серебро, и я наслаждаюсь жарой. Раздаются звуки моих шагов по хрусткому песку. Я прислушиваюсь. Шумит ветер. Солнце выжигает равнины. Я обоняю запах ракеты, закипающей на солнцепеке. У меня над головой входной люк.

– Где Риджент? – спрашивает кто-то.

– Я видел его возле колодца, – отвечаю я.

Кто-то побежал к колодцу. Меня охватывает дрожь. Мелкая, глубинная, постепенно нарастающая дрожь. И я впервые ее слышу, словно она тоже пряталась в колодце. Голосок, взывающий из моего нутра, тоненький и боязливый, кричит:

– Выпусти меня, выпусти меня!

И такое ощущение, будто нечто пытается высвободиться, колотится в двери лабиринта, мечется по мрачным ходам и коридорам, издает вопли, вызывая эхо.

– Риджент в колодце!

Все бегут. Все пятеро. И я бегу, но теперь уже мне нездоровится и меня сильно знобит.

– Он, наверное, упал. Джонс, ты же был рядом с ним. Ты видел? Джонс? Да не молчи же ты!

– Что с тобой происходит, Джонс?

Меня так безудержно трясет, что я падаю на колени.

– Он болен. Помогите мне с ним справиться.

– Солнце.

– Нет, не солнце, – бормочу я.

Они укладывают меня на землю, и судороги пробегают по моему телу, словно землетрясения, и глубоко запрятанный во мне голос кричит:

– Джонс – это я, я. А не он. Не он. Не верьте ему. Вытащите меня! Вытащите меня отсюда!

И я смотрю вверх на фигуры, склонившиеся надо мной, и мои глаза сверкают. Люди прикасаются к моим запястьям.

– Сердце у него барахлит.

Я смежил веки. Крики прекратились. Дрожь улеглась.

Я встаю, словно в прохладном колодце, свободный.

– Он умер, – сказал кто-то.

– Джонс умер.

– От чего?

– Похоже на шок.

– Какой такой шок? – говорю я, и вот уже меня зовут Сешнс, мои губы шевелятся уверенно, и отныне я командую этими людьми. Я стою среди них и разглядываю тело, остывающее на песке. Обеими ладонями я хлопаю себя по голове.

– Командир!

– Ничего страшного, – выкрикиваю я. – Просто головная боль. Сейчас пройдет. Вот. Уже, – шепчу я. – Прошла.

– Вам лучше избегать солнца, сэр.

– Да, – говорю я, глядя на Джонса. – Нельзя было нам сюда прилетать. Марсу мы не по нраву.

Мы относим тело к ракете, и новый голос из моих глубин начинает требовать вызволения.

– На помощь! Помогите! – это где-то глубоко, во влажных недрах тела. – На помощь! Помогите! – доносятся из кровеносных горизонтов мольбы и стенания.

На этот раз приступ озноба настиг меня гораздо раньше. Держать себя в руках стало труднее.

– Командир, вам лучше отойти в тень. Вы неважнецки выглядите, сэр.

– Да, – говорю я. – Помогите, – говорю я.

– Как вы сказали, сэр?

– Я ничего не говорил.

– Сэр, вы сказали «помогите».

– Неужели, Мэтьюс? Разве?

Тело уложено в тени ракеты, и голос истошно вопит в подводных катакомбах скелета, в алых приливах и отливах. Руки у меня трясутся. Рот перекошен и пересох. Ноздри раздуваются. Глаза вылезают из орбит. Помогите! Помогите! О! Помогите! Нет! Нет! Выпустите меня! Нет! Нет!

– Нет, – говорю я.

– Что, сэр?

– Ничего, – говорю я. – Мне нужна свобода, – говорю я.

Я хлопаю себя ладонью по губам.

– Как это понимать, сэр? – восклицает Мэтьюс.

– Все на борт. Все до единого. Возвращайтесь на Землю! – кричу я.

У меня в руке пистолет. Я поднимаю его.

– Не-е-ет, сэр!

Разрыв. Мелькающие тени. Крик словно отсекло. Свист падения в пространстве.

Как хорошо умереть через десять тысяч лет! Как сладостно – ощутить внезапное наступление прохлады и покоя! Как приятно ощущать себя рукой, которую вытянули из перчатки и чудодейственным образом охлаждают в горячем песке. О, как тихо и красиво сгущается мрак смерти. Но долго так продолжаться не может.

Щелчок, треск.

– Боже! Он застрелился! – кричу я и открываю глаза.

И командир лежит напротив ракеты. Череп раздроблен пулей. Глаза навыкате. Язык вывалился сквозь белые зубы. Из головы струится кровь. Я склоняюсь над ним и прикасаюсь к нему.

– Глупец, – говорю я. – Зачем он это сделал.

Люди объяты ужасом. Они обступили двоих мертвецов, повернув головы, чтобы увидеть марсианские пески и колодец, в глубине которого волны качают Риджента. Их обветренные губы исторгают хрипы и скорбные вопли, по-детски жалуясь на этот кошмарный сон.

Они оборачиваются ко мне.

После долгого молчания один из них говорит:

– Мэтьюс, теперь ты командир.

– Я знаю, – медленно говорю я.

– Нас осталось всего шестеро.

– Боже, все случилось так быстро!

– Я не хочу здесь оставаться. Давайте уберемся отсюда!

Люди ропщут. Я подхожу к ним и прикасаюсь к каждому из них с уверенностью, от которой мне хочется запеть.

– Послушайте, – говорю я, беря каждого из них за локоть, за плечо или руку.

Мы все умолкаем.

Мы – единое целое.

– Нет, нет, нет, нет, нет, нет! – возопили внутренние голоса из своих темниц под внешней оболочкой.

Мы смотрим друг на друга. Мы – это Самуэль Мэтьюс, Раймонд Мозес, Уильям Сполдинг, Чарльз Эванс, Форрест Коул и Джон Саммерс. И ничего не говорим, а только смотрим друг на друга, на свои бледные лица и трясущиеся руки.

Мы как один поворачиваемся и смотрим на колодец.

– А теперь, – говорим мы.

– Нет, нет! – вскрикнули шесть голосов, упрятанных навечно под слоями и складками.

Наши ступни зашагали по песку, напоминая ручищу с дюжиной пальцев, влекомую по раскаленному морскому дну.

Мы склоняемся над колодцем, заглядывая внутрь. Из прохладных глубин на нас пристально смотрят шесть лиц.

Один за другим мы наклоняемся и наклоняемся, пока не теряем равновесие, и один за другим низвергаемся сквозь прохладную тьму в холодные воды.

Солнце закатывается. На ночное небо выкатываются звезды. Издалека виднеется мерцание. Это подлетает очередная ракета, оставляя в космосе красные следы.

Я живу в колодце. Я живу в колодце, как дымок. Словно дымка в каменной глотке. У себя над головой я вижу холодные ночные и утренние звезды. И солнце я вижу. Время от времени я пою древние песни нашего мира, той поры, когда он был еще совсем юным. Как я могу сказать, что я такое, если даже сам не знаю. Никак не могу.

Я попросту выжидаю.

Tyrannosaurus Rex

Он открыл дверь в темноту просмотрового зальчика.

Раздалось резкое, как оплеуха: «Закройте дверь!» Он скользнул внутрь и выполнил приказ. Оказавшись в непроглядной тьме, тихонько выругался. Тот же тонкий голос с сарказмом произнес:

– Боже! Вы Тервиллиджер?

– Да, – отозвался Тервиллиджер.

В более светлом пятне справа угадывался экран. Слева неистово прыгал огонек сигареты в невидимых губах.

– Вы опоздали на пять минут!

«Велика беда, – подумал Тервиллиджер, – не на пять же лет!»

– Отнесите пленку в проекционную. И пошевеливайтесь!

Тервиллиджер прищурился, привыкая к густому сумраку зала.

В темноте он различил в креслах пять шумно дышащих и беспокойно ерзающих фигур, исполненных чиновничьего ража. В центре зала с каменной неподвижностью сидел особняком и покуривал подросток.

«Нет, – сообразил Тервиллиджер, – это не подросток. Это Джо Клеренс. Тот самый. Клеренс Великий».

Теперь маленький, как у куклы, ротик выдохнул облачко дыма.

– Ну?

Тервиллиджер суетливо кинулся в сторону проекционной, сунул ролик в руки механику; тот скорчил рожу в сторону боссов, подмигнул Тервиллиджеру и скрылся в своей будке.

Вскоре раздался зуммер.

– Боже! – вспылил гнусавый голосок. – Да запускайте же!

Тервиллиджер пошарил рукой в поисках кресла, обо что-то ударился, шагнул назад и остался стоять.

С экрана полилась музыка. Под звуки барабанного боя пошли титры его демонстрационного фильма:

TYRANNOSAURUS REX:

ГРОЗА ДОИСТОРИЧЕСКИХ ВРЕМЕН

Снято автоматической камерой для замедленной съемки. Куклы и анимация Джона Тервиллиджера. Исследование жизни на Земле за миллиард лет до нашей эры.

Коротышка в центре зала с иронией тихонько похлопал детскими ручками.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное