Братья Швальнеры.

Охота к перемене мест. Повести и рассказы



скачать книгу бесплатно

– Чего орешь?

Ответить ему она не могла, только размахивая руками и издавая какие-то нечленораздельные звуки. Он повернул голову и увидел Мисиму в полной боевой готовности.

– Колян, ты чего? Мы это… Ты не подумай, мы не того…

– Я считал тебя другом, Нигицу-сан…

– Да все нормально, ну с кем не бывает, бухой я был, вот и затащила она меня… Сам же знаешь, сука не захочет, кобель не вскочит…

В мгновение ока былой флер слетел с глаз Азэми. Она окинула бывшего возлюбленного пронизывающим взглядом и, не говоря ни слова, нанесла ему несколько настолько сокрушительных ударов сжатыми и напоминающими молоты руками, что тот махом свалился с кровати и ретировался с поля боя уже на карачках.

Проводив его взглядом, Нигицу бросил топор и плюнул себе под ноги.

– Милый, – с криком бросилась Азэми ему в ноги и стала обнимать колени супруга. Он брезгливо отмахнулся от нее:

– Уйди, дура…

До вечера самурай где-то бродил. Потом вернулся. Отужинал. Выпил. Спать лег в соседней комнате – слишком свежи были еще воспоминания о провинности Азэми, да настолько, что всю следующую неделю они и вовсе не разговаривали. Но время, как известно, все лечит, а потому очень скоро отношения супругов вошли в прежнее русло. Конечно, треснувшую чашку не склеишь, и между ними уже никогда не будет той необыкновенной теплоты, которая была когда-то, но худой мир лучше доброй ссоры, а потому ни одного из них не могло не радовать наконец воцарившееся долгожданное примирение между ними.

Однако, общественное мнение было иным.

Все так же, стоя на углу у пивной, спустя пару недель после инцидента, Нигицу и Оаке обсуждали сложившуюся в браке ситуацию.

– Нет, ну ты понял?.. Я ее трахнул, а он простил…

– И что? – Оаке сегодня был особенно пьяным, и потому ему сложно было следовать той логической цепочке, что выстраивал его собеседник, с такой же фантастической скоростью. Нигицу же – как мы ему и предсказывали ранее – своей глупостью здорово поранил свои собственные чувства, а потому теперь особенно злобствовал при виде счастливых (или старающихся произвести впечатление таковых) супругов, заливал свою злобу алкоголем и вообще вел себя крайне неподобающе.

– А ты не понимаешь?

– Нет.

– Ну ты бы простил?

– Кого?

– Ну если я твою бабу нашампурил, ты бы ее простил?

– Ее-то может и простил бы, а тебя бы убил!

– А за что меня убивать?

– Так ты ж ее нашампурил!

– А как же народная мудрость? «Сучка не захочет, кобель не вскочит».

Оаке задумался.

– Ну вообще-то да…

– Ну вот. А если простил, что это значит?

– А что?

– Что больной он на голову! Дурачок он! Шизик натуральный! А то и для общества опасный – видал я его с топором в то утро… Жуть!

Оаке ответил молчаливым согласием. И с тех пор, после таких двух несуразнейших поступков, население деревни стало считать Мисиму сумасшедшим. И впрямь, вести себя так могут только сумасшедшие.

Только они забывают простую истину: «С волками жить – по-волчьи выть».

Часть вторая. С чего все начиналось

Однажды Мисима зашел в туалет. Да, все началось именно с этого. Вернее, конечно, не с этого, а с того, что несколькими часами ранее зашел в тот же туалет Крис Сякамото. Он уже несколько месяцев кочевал по России на своем мотоцикле, совершая вояж от Камчатки до Калининграда с целью изучения географии, природы и культуры нашей удивительной страны…

… – Как, говоришь, фамилия?

– Сякамото, – отвечал переводчик, вызванный по такому случаю из области.

– И что, говоришь, он в нашей глуши забыл?

– Путешественник.

– Откуда?

– Из Японии.

– Так она ж на островах. Как он на мотоцикле-то сюда попал?

– Самолетом перевез мотоцикл на Камчатку, а потому своим ходом сюда…

– Далеко забрался. А зачем?

– Изучает географию, культуру, природу там…

– Хе! – хмыкнул дознаватель райотдела полиции, которому поручено было расследовать дорожно-транспортное происшествие с мотоциклом японца, некстати встретившимся с пьяным водителем ЗИЛа – кстати, из того же колхоза, где работал Мисима-сан. – И чего тут изучать?

– Ну как… Поля, леса…

– Лесов тут давно нет, вырубили все подчистую. Реки обмелели, на полях даже в самые урожайные годы по три былинки вырастают… Странный народ эти… – Он хотел было сказать «европейцы» и заодно припомнить им гомосексуализм, но вдруг вспомнил, что Япония – не Европа, и, не найдя ничего лучше, ляпнул: – Нерусские.

– Он спрашивает, что будем делать?

– Протокол составлять, чего ж еще, – дознаватель нехотя потянулся за ручкой и бланком протокола.

– А дальше чего?

– А дальше ничего. Как говорится, не задерживаю. Получит под расписку свое транспортное средство, и может дальше изучать географию и биографию…

– Так оно же в непригодном состоянии!

– А я тут при чем? Я ему, что, автомастерская? Как, говоришь, фамилия?..

Заполнение протокола оказалось для Криса Сякамото таким долгим и нудным занятием, что по его окончании не привыкшему к такому бюрократизму японцу срочно потребовалось в туалет. По счастью, надежный способ скоротать время в виде книги знаменитого японского писателя Юкио Мисима был у него с собой. Оставшись наедине с великим японцем в нужнике, Крис погрузился в атмосферу Японии начала ХХ века, когда воины Императорской Армии Японии не понаслышке знали, что такое благородство и честь самурая, как с честью и достоинством нести свой долг и защищать свое Отечество…

Не может храбрый самурай смириться с тем, что его друзья – такие же храбрые воины – устроили мятеж в воинской части, в которой служат. Не разделяет он их взглядов, которые блещут своим консерватизмом как настоящий самурайский меч при отблесках солнечного света. И еще более огорчает его то, что он должен участвовать в подавлении этого мятежа, а, значит, убивать своих мятежных друзей, пусть даже и во славу великого императора Хирохито! Как тяжелы страдания и переживания, испытываемые героем! Как борется самурайский долг с пожеланием совершить ритуальное самоубийство!..

Увлекшись чтением, японец сам не заметил, как засунул. А проснулся он оттого, что дверь нужника сотрясалась под страшными ударами вызванного из области переводчика Кулакова.

– Сякамото-сан, надо поговорить с виновником аварии, – по-японски произнес переводчик, когда Крис открыл ему дверь. – Только скорее, прошу Вас.

В спешке выскочил Крис Сякамото из деревенского туалета, позабыв там книгу любимого писателя.

Дознаватель в кабинете председателя колхоза в эти минуты допрашивал едва протрезвившегося водителя большегрузного автомобиля, по вине которого случилось происшествие с мотоциклом японца.

– Ну и? Сколько выпил-то, спрашиваю?!

– Две поллитры.

– А с кем пил?

– С механизатором нашим, с Коляном Орловым.

– И куда ехали?

– За самогоном, – виновато, опустив глаза в пол, отвечал водитель.

– Настолько шары залил, что мотоцикла не увидал?

– Да он шибко ехал больно. И прямо нам навстречу. Мы объехать его решили, да вот вишь как получилось…

– Как?

– Ну мы-то повернули, чтоб объехать, а он видать тоже объехать решил и тоже повернул, ну и опять навстречу получилось… И вот…

– Вот… А если бы он умер от удара? Ну ты представляешь, что такое ЗИЛ и что такое японский мотоцикл? Я удивляюсь, как от него вообще еще хоть что-то осталось!

– Ну не умер же.

– Ну это понятно. Я говорю, а если б умер?..

– Жалко было бы…

– А жену свою тебе не жалко?

– А чего ее жалеть, бей бабу молотом, будет баба золотом…

– А того, что я тебя сейчас арестую, потом суд, влепят тебе трешник за милую душу, так кто семью-то кормить будет?!

Призадумался Василий. Почесал репу.

– Так за что ж трешник-то?

– За порчу имущества, за езду в пьяном виде, за нанесение телесных повреждений гражданину Японии…

– Подданному, – поправил дознавателя переводчик, стоящий в дверях вместе с мистером Сякамото.

Дознаватель осекся, и прошептал Василию на ухо:

– Проси его, мудила, чтоб он тебя простил, иначе не видать тебе света белого года три, а мне отпуска, пока я с твоим гребаным делом не раскидаюсь… – И добавил, обращаясь уже к японцу: – Мистер Сякамото, этот человек признается виновным в ДТП с участием Вашего мотоцикла. Можете предъявить ему свои претензии, а также инициировать уголовное дело в его отношении.

– Что ему грозит? – осведомился японец. Переводчик перевел.

– До трех лет лишения свободы.

Задумался Крис. Никогда самурай не стал бы обижать человека, оказавшегося в заведомо бессильном положении по отношению к нему. Глаза и вообще весь внешний вид этого человека, еле живого от пьянства, что по ошибке было истолковано японцем как глубочайшая степень раскаяния, однозначно говорили ему, что, встреться они с ним в равном положении на поле боя, то самураю следовало бы храбро принять бой. Но здесь, в кабинете жандарма, ни о каком бое не могло быть и речи. Высокая самурайская честь говорила ему о том, что только прощение и отдача были наилучшим вариантом поведения для него в эту минуту.

– Я не имею к этому господину никаких претензий за исключением починки моего мотоцикла.

Переводчик снова перевел текст. Василий и дознаватель просияли.

– Так это мы мигом сладим, – обрадовался водитель.

– Вот и отлично, – разделил его радость дознаватель. – Теперь давай, подписывай протокол, плати полторы тыщи штрафа в доход государства и пошел вон с глаз моих.

– За что полтора косаря? – возмутился водитель.

– За нарушение ПДД. Мы что тут все, зря работали? Нет уж, хрен тебе. А если не хочешь платить – сейчас в камеру затолкаю, пятнадцать суток схлопочешь за сопротивление моему законному требованию. Подписывай, дурак, тебе говорят!

Поворчал Василий да и подписал. Мисима же, а тогда еще Николай Орлов, стал случайным свидетелем этого разговора – он стоял в предбаннике кабинета председателя в конторе колхоза и подслушивал, о чем же говорят дознаватель и его давешний собутыльник. И в итоге разговора его так воодушевили слова японца, проявившего неслыханное в здешних местах милосердие к человеку, лишившему его транспортного средства и некоей части здоровья, что не удержался Николай и от умиления и переизбытка эмоций побежал в туалет. А, засев здесь за обдумывание всего происходящего, он поневоле обратил внимание на книгу, оставленную еще недавно японцем. Взял ее в руки… Поначалу имя Юкио Мисима (в скобках было указано настоящее имя великого писателя – Хираока Кимитаке) ни о чем не сказало Николаю… Но стоило ему открыть первую страницу и вчитаться в то, о чем там говорилось, как весь его внутренний мир, накопленный за тридцать без малого лет собирания шишек и камней, в одночасье рухнул и заменился миром иным – благородных самураев, преданных гейш, отважных ронинов, ароматной сакуры и теплого, согревающего сердце и душу саке…

Узнал Николай из этой книги много удивительных фактов, но более всего запомнилось ему, что самураи – легендарные воины и, возможно, самый известный класс людей в древней Японии. Они были благородными бойцами и боролись со злом (и друг с другом) при помощи мечей и ужасающего внешнего вида, следовали строгим моральным правилам, которые управляли всех их жизнью да и смертью тоже. Новое Николай открыл для себя слово – харакири, что значит ритуальное самоубийство. Никогда прежде он таких чудных и манящих одновременно слов не слыхал…

От увлекательного чтения описания способа долженствующего самураю ухода в мир иной Николая отвлек крик Васьки, вываливающегося из конторы под одобрительное улюлюканье толпы зевак, обступивших крыльцо. Выйдя из нужника, Николай увидел шедших в обнимку японца и Василия.

– Смотри, Колян, во мужик! – восклицал Василий. – За меня штраф заплатил.

– Какой?

– За нарушение ПДД.

– Ну и дела… – присвистнул Николай. В руке он сжимал оставленную японцем книгу – на бумажки разорвут, сметливо решил он, и в целях своего личностного роста решил-таки спасти произведение искусства от деревенского варварства. – А что с мотоциклом-то делать будешь?

– Починим. Сейчас выпьем да починим…

Десять дней проживал Крис Сякамото в доме Василия Чебышева. Пили, кутили, веселились. Пока наконец от жены Криса не пришла гневная телеграмма, содержащая обеспокоенность за мужа, и не заставила его вернуться в родные пенаты самолетом. Мотоцикл был оставлен японцем Василию в расчете на его совесть и качество починки, однако, спустя неделю после отъезда мистера Сякамото, был сдан нерадивым шофером в металлолом в поисках денег на бутылку. Так, казалось бы, бесславно кончилось путешествие славного японца по не менее славной стране. Но вместе с этим началась славная, новая, удивительная история уже не Николая Орлова, а храброго самурая и поэта, сидевшего все эти годы глубоко внутри него и только сейчас начавшего набирать высоту своего полета.


Однажды Мисима думал. Он часто предавался размышлениям, восседая на нужнике и оправляя естественные надобности. Сам процесс этот словно бы располагал нашего героя к размышлениям на всевозможные житейские темы. Но сейчас тема для его размышлений была философской. Он, продолжая предаваться чтению – что делал медленно и слабо ввиду отсутствия навыков, – размышлял о культуре самурайства в Японии. Ему словно бы виделись все картины, о которых писал японский писатель. Вот, облаченный в шикарные доспехи Ода Нобунага возглавляет блистательный строй вооруженных до зубов самураев, каждый из которых в любую минуту готов отдать жизнь за своего сюзерена в тяжелой битве при Окэхадзаме. Вот он, простой русский труженик, словно бы слышит воинственный клич Нобунаги, замирает от звона внезапно выхваченных из ножен длинных самурайских мечей, вдыхает пыль, поднимаемую в воздух огромными и сильными конями армии сегуна, вглядывается в ужасающие маски, которыми спрятаны лица латников, и сам словно бы проникается самой атмосферой битвы, самой сутью существования самурая – достойного сына своей земли, познавая историю чужой и доселе неведомой для него страны, вчитываясь в каждое слово великого писателя. И эти малопонятные буквы, складываясь в еще более малопонятные слова, рождают внутри воспаленного сознания героя, ослабленного алкоголем и тяжелыми жизненными ситуациями, обстановку глубочайшего погружения в такие анналы истории, в какие погрузиться может не каждый ученый – ведь играют они на чувствах простого русского парня, в котором национальная идея самоотречения и битвы за государя таится с рождения; который с молоком матери впитывает доблесть и отвагу; который с первых дней жизни познает тягость борьбы и сладость победы…

«В мае 1560 года (3-го года эпохи Эйроку), после того, как Нобунага завершил объединение земель провинции Овари, в его владения вторглась 25-тысячная армия Имагавы Есимото, которая по количеству превышала силы Оды в 5, а по другим источникам – в 10 раз. Имагава был главой провинции Суруга. Силы Оды оказывали сопротивление, но их общее количество не превышало 5 тысяч человек. Авангард армий врага под командованием Мацудайры Мотоясу захватил ряд пограничных фортов.

Во время этой смертельной опасности Нобунага сохранял хладнокровие. Получив тайное сообщение о том, что главнокомандующий вражеской армии Имагава Ёсимото остановился передохнуть на холме Окэхадзама, он мгновенно собрал все имеющиеся силы, под прикрытием внезапного дождя обошёл основные силы Имагавы и атаковал центральный штаб противника. Войска Имагавы не были готовы к бою и начали отступать. Войска Нобунаги продолжали бить отступающих. Во время погони гвардейцы Хатори Сёхэйта и Мори Си?нсукэ добыли голову Имагавы Ёсимото. Узнав о гибели главнокомандующего, остальные части войск противника поспешно отступили к провинции Суруга. Таким образом, силы Оды одержали блистательную победу, прославив его имя».

Что же понимал Николай из этих слов? На какие мысли они его наводили? Эти сложные имена – точно ни на какие. Даты – их он отродясь не запоминал, еще со школьной скамьи. Названия географических точек – те и подавно говорили ему меньше, чем надписи на заборе. Но сама атмосфера, в которой творилось то, о чем писал классик японской литературы, сам дух отважной борьбы и главное – ледяное спокойствие, сохраняемое даже в минуту отчаянной битвы японским правителем – вот это оказывало на психику Николая совершенно умиляющее и умиротворяющее воздействие. Он робел перед такими чувствами и задумывался вот о чем:

«Господи, – думал он, – ведь сколько же времени мы тратим на пустые эмоции…»

Поначалу он испугался таких мыслей – откуда в его голове появляются эти слова? Ведь, реши он рассказать кому-то о прочитанном в таком ключе, малограмотные сотоварищи его просто не поймут! Ах, да, вот откуда… Эта книга, эта волшебная книга открывает в нем неведомый мир высокого интеллекта и тонких познаний… Смотри-ка…

«А японский правитель… Как спокоен он в минуту рокового сражения! Как прекрасно это зрелище. Но отчего же он так спокоен? А оттого, что не страшит его смерть от рук неприятеля и не страшит даже угроза проиграть битву – тогда он всего лишь совершит ритуальное самоубийство, и сможет уйти, опять-таки не запятнав честь самурайского меча и кимоно… И, значит по всему получается, что вовсе и нечему в этом мире его пугать…»

Может быть, он не думал буквально именно так – временами наш разум имеет свойство приписывать себе непривычные качества, возвышая самое себя в своих же глазах. Но общая канва рассуждений, их общий ход были именно таковы.

На секунду он вдруг вспомнил покойного отца – потомственного казака, в минуты сильного хмеля и порожденных им откровений учившего сына: «Казак ничего не должен бояться на этом свете!»

Так по юношеской горячности врезалась ему в память эта фраза, что он делился ею со своими товарищами по школьной скамье и детским вечерним играм на свежем воздухе. И в детских неокрепших умах фраза эта укоренилась и стала чем-то вроде заманчивого киношного девиза. А один из них, казах по национальности (так распространена была эта народность в местах, где обитал Николай Мисима), даже переиначил ее, присвоил и сам повторял на каждом углу: «Казах ничего не должен бояться на этом свете!»

Но Николаю было совсем не жалко этого плагиата, не огорчал он его. Напротив, он даже радовался, что сказанное его отцом слово получило продолжение… «Казак ничего не должен бояться…»

И в эти минуты подумал Николай о том, насколько близка ему культура истинного самурая. Смелость и выдержка были присущи ему с раннего детства, когда он смело, ни о чем не задумываясь и не опасаясь сурового наказания от горячего отца и властолюбивой матери, сознавался им в том, что вымарал дерьмом штаны, а, секомый розгами, только улыбался да хихикал. И пусть тогда многие признавали его ненормальным ребенком – сейчас он твердо уверился в том, о чем думал много лет – в действительности его поведение было проявлением высшей мужественности и силы.

– Колян! Ты где там? – раздавшийся голос механика Папанова прервал ход мыслей Николая.

«Вот же недостойный гайдзин!» – подумал он. Или так: «Вот же мудак, соленые яйца!» (Форма, повторим, неважна главное содержание).

– Чего тебе?

– Выходи, тебя срочно Степаныч зовет…

– Чего ему надо? – разговор собеседники вели через дверь нужника; Николай не спешил приступать к своей работе, предпочитая как можно больше времени проводить за отвлеченными занятиями.

– У него поршневая полетела.

Поначалу Николай хотел было монкировать своей работой, которой, судя по описанию технической неисправности, предстояло немало, но потом решил, что безделье и наплевательское отношение к работе не красит истинного самурая, и решил покинуть свое убежище.

Окинув опытным взглядом механизатора мотор комбайна, Николай изрек:

– Она из-за ремня полетела. Ремень новый надо.

– А где ж я тебе его возьму?

– А я откуда знаю? Я тебе что, завсклад?

– Да ладно, Колян, может хомут?..

– Нет, говорю тебе. Хомут вылетит, опять сюда приползешь, я виноват буду. Мне крайним быть не с руки. Иди ищи новый ремень, я переставлю.

– Ремень я и без тебя переставлю.

– Ну а чего тогда приперся? Чего отвлекаешь от работы? – Николай потряс в руке книгой Мисимы, с которой не расставался уже третий день.

– Пошел ты, – плюнул под ноги Степаныч и ушел. Вернулся через пару минут в компании бригадира.

– Орлов! – панибратски начал тот.

– Чего тебе?

– Ты чего ему хомут не поставишь?

– Пускай сам ставит, стукач вшивый. Мне потом крайним быть не надо.

– Ты как базаришь?

– А как с вами, со стукачами, базарить?

Замолчал бригадир.

Свидетели разговора – шофера и механизаторы – все вмиг приняли сторону Николая. Водитель комбайна Плешивцев предлагал ему отступить от трудовой дисциплины – вместо починки неисправности сделать вид починки, попытаться обмануть машину в надежде проехать лишний круг и свалить побольше пшеницы, перевыполнив плановую норму. Не думая при этом, что машина откажется работать или перенесет новую поломку. И тогда придется вовсе снять ее с пробега, а дневная норма не только с профицитом – а и вообще не будет выполнена. Николай же подумал об этом и начал отстаивать свою правоту известными ему способами.

– Да ты чего?! Уборка идет, страда! Я тебя за саботаж сейчас… Уволю…

– Не ты принимал – не тебе увольнять. Айда к председателю, пускай он разбирается…

Ропот поднялся в народе. Бригадир почуял, что все может закончиться для него печально, и, отведя Степаныча в сторону и что-то ему нашептав, покинул поле сражения. Плешивцев вернулся к товарищам не солоно хлебавши.

– Нажаловался? – улыбаясь, спросил Николай. – Доволен? Вот теперь сам что хочешь, то и делай. Айда, мужики.

Ушли, оставив нерадивого комбайнера наедине с механизмами, собравшиеся ронины. Обступили в дороге Николая – каждый считал своим долгом выразить ему свою солидарность, почтение, уважение. А он лишь упивался своей правотой и тем весом, который только что набрал в глазах товарищей. Что же помогло ему это сделать? Слепому видно, что внутренняя глубина, преисполненность уверенностью в собственных силах. Он же списывал все на книгу, не переставая мысленно хвалить ее за собственные достижения. «Блажен, кто верует, тепло ему на свете…»



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7