Борис Соколов.

Невидимый фронт Второй мировой. Мифы и реальность



скачать книгу бесплатно

Так или иначе, но все сведения о времени и месте гибели Кузнецова, Каминского и Белова на сегодня сводятся к следующему. Они нашли свою смерть 2 марта 1944 года где-то у деревни Белгородка, в районе Вербы, на Волыни, причем эта территория, скорее всего, уже находилась по советскую сторону фронта. Других данных из телеграммы Витиски и сообщения Паппе не извлечь. Сомневаюсь, что когда-нибудь найдется действительно могила Кузнецова. Но после публикации книги Медведева Зиберт стал поистине легендарным героем, растиражированным официальной пропагандой. Такому герою обязательно требовалась смерть столь же героическая, как жизнь, и могила, на которую по праздникам пионеры будут возлагать цветы.

Смерть и могилу Кузнецову придумал его соратник Николай Владимирович Струтинский. Вот что он пишет в документальной повести «Подвиг»:

«…С чего начать? Чем руководствоваться в поисках места гибели Кузнецова?

Мы побывали во многих селах и на хуторах Волыни и Ровещины, где в свое время проходила линия фронта, подолгу беседовали с местными жителями. Но, к сожалению, не могли уцепиться за какую-либо существенную деталь. Тогда мы сосредоточили поиски на Львовской области… Особенно внимательно относились ко всему, касавшемуся боевых действий партизан в направлениях к Золочеву, Бродам, в районах Пеняцкого и Ганачивского лесов, разыскали бывших участников националистических банд, действовавших в этих лесах. Дополнительно изучили известный маршрут Кузнецова из Львова до села Куровичи».

Кто ищет, тот всегда найдет. Николай Владимирович продолжает: «Увлеченные, мы не заметили, как из орешника вышел старик, лет семидесяти пяти, одетый просто, но чисто. На нем была грубая суконная куртка, серые из плотного материала штаны, заправленные в высокие голенища сапог. На голове, несмотря на теплую погоду, красовалась островерхая баранья шапка. Проходя мимо меня и Жоржа (брата Н. В. Струтинского, тоже сражавшегося в отряде Медведева. – Б. С.), расположившихся под деревом, старик слегка коснулся рукой головного убора и сухо поздоровался.

– Куда, отец, спешишь? – окликнул его брат.

Старик остановился. Я принес из машины фуфайку, положил ее на землю и пригласил незнакомца сесть. Жорж налил в пластмассовую стопку вина и подал ее крестьянину. Тот вначале колебался, но потом качнул головой:

– За ваше здоровье, сынки! – и одобрительно протянул: – Смачна штука!

Мы почувствовали: старик хочет завязать беседу, но прикидывает, стоит ли. Как человек, много повидавший на свете и плохого, и хорошего, он был осторожен и только задавал вопросы».

Зато приезжие явно хотели побеседовать со старожилом. Они прекрасно понимали, почему крестьянин осторожничает. Дело происходило в 1959 году. Всего шесть лет назад УПА прекратила вооруженное сопротивление. Жители Западной Украины хорошо помнили и карательные операции советских внутренних войск, и массовые депортации в Сибирь так называемых «пособников». Будешь тут осторожным! Но постепенно братья разговорили старика.

Начали с семейных дел, потом перешли на охоту, рыбалку… После второй рюмки крестьянин обмяк, стал поразговорчивее. Поняв, что от него хотят собеседники, поругал украинских националистов-бандеровцев.

«– Говорят, советские партизаны при немцах тут бывали? – спросил Николай Струтинский.

– Видал их, – отозвался старик. – Они нас, мирных жителей, не трогали. Зато немцев, полицаев, разных предателей не щадили. Сказывали люди, как перед самым фронтом три таких партизана погибло. Все были в немецкой одежде и даже разговор вели по-немецки.

– Как же они погибли и где? – заволновались собеседники.

– Там, за лугом. На Березине – село такое есть. Когда их окружили, один из них гранатой ба-бах! Сам, бедняга, загинул, но и бандитов многих положил.

– Что-то, дедушка, сомнительное говоришь! Не верится, чтобы они сами себя гранатой! – провоцировал на откровенность Жорж.

Старик обиделся и распрощался:

– Молодой ты, да ранний! Не веришь! Кому? Здесь весь крестьянский люд мне верит! А он, видишь ли! Тьфу! Спасибо за гостинец. Пойду!».

В ту пору говорить, что бандеровцы сражались не только с большевиками, но и с немцами, было просто опасно, тем более с теми, кто явно сражался с УПА по разную сторону баррикад. И обиду старика понять можно: «Говорю то, что заказывали, и вы же еще обижаете недоверием!»

Но братья продолжили поиски. В местности южнее города Броды, на которую указал старик, располагались села Гута Пеняцкая, Черница и Боратин. Николай Владимирович утверждает: «Из рассказов жителей Боратина мы узнали о трех „немцах“, которые погибли от рук националистов. Установили: все происходило на сельской окраине, так называемой Березине, под лесом, в доме, где и поныне проживает бригадир полеводческой бригады местного колхоза Степан Голубович. Зашли к нему. Он подтвердил случай, происшедший в его доме в ночь на девятое марта 1944 года.

– Но эти немцы были загадочными людьми, – заметил Голубович.

– Сколько их было? Как одеты? На каком языке разговаривали? Какие у них приметы? Примерный возраст каждого? – забросали мы Голубовича вопросами».

Дальше Николай Струтинский предпочитает не продолжать свой диалог с Голубович, а нарисовать чисто беллетристическую картину, как трое разведчиков подходят к хате, радуясь надвигающейся канонаде. «Там наши! – ликует Кузнецов. – Стоит нам продержаться два-три дня, и они придут сюда! Свои, в серых шинелях!». Голубовичу, однако, троица на всякий случай представилась немцами. Пока Кузнецов и его спутники ужинали, в хату ворвался десяток бандеровцев и скрутили их. Сначала будто бы разведчиков приняли за немцев, но потом вошел старший и признал в пленном офицере Зиберта (и когда, интересно, успел с ним встретиться?). После этого националисты поняли, что перед ними – видный советский агент, и собирались продать его немцам. До этого будто бы один из бандеровцев объяснял Кузнецову: «Мы только у бродячих немцев отнимаем оружие. Мы вас не убиваем. Другое дело – коммунисты! С теми не церемонимся!». Хотя совершенно непонятно, как могли бы бандеровцы отпустить живыми немецкого офицера и солдата, если только что убили стоявшего на часах у хаты, как они считали, немецкого солдата (в действительности – Белова)? Уцелевшие непременно сообщили бы своим о происшествии, а у немцев в этом случае разговор был короткий: расстрелять заложников, сжечь село.

Но тут события приобрели неблагоприятный для Зиберта и его спутников оборот: «Вошел в черном мундире и высокой бараньей папахе главарь. Хищно прищурил глаза. Потом широко открыл их и во все горло гаркнул:

– Так это же он! Точно он! Хлопцы, сюда!

В комнату вбежали секирники.

Главарь в левой руке держал парабеллум, а правой торопливо шарил в нагрудном кармане френча, вытащил бумажку. Взглянув на нее, атаман одним духом выпалил:

– Зиберт! Чтоб меня гром убил – Зиберт!.. Роевой! Ко мне! – не спуская глаз с партизан кликнул главарь. Пригрозил: – За него отвечаешь головой! Сейчас придут Скиба и Сирый. Пусть посмотрят, какая у меня удача! Так за него немцы… Эге-ге-ге!

Главарь скрылся за дверью.

„Теперь, кажется, все!.. – пронеслось в сознании Николая Ивановича. – Остается одно: не даться живым…“».

Поняв, что положение безвыходное, Николай Иванович решил подороже продать свою жизнь. Он дождался, пока в комнату вернулись главари. Попросил закурить, свернул цигарку, наклонился прикурить к керосиновой лампе. Дальше, согласно Струтинскому, произошло следующее: «В комнату зашло еще несколько оуновцев. Один из них, в черной папахе, бросил на Кузнецова волчий взгляд. В тот же миг Кузнецов загасил лампу. Прозвучал его громкий, как набат, мужественный голос: „Сгиньте, проклятые! Мы умрем не на коленях!..“ (непонятно, на каком языке Кузнецов говорил свои предсмертные слова: на немецком, украинском или русском? – Б. С.)

Загремели беспорядочные выстрелы. Вспышки озарили лицо Николая Ивановича. Он стоял во весь рост с гранатой, прижатой к груди. У кровати присел Ян Каминский, а под стенами застыли в ужасе секирники. Раздался оглушительный взрыв. Взметнулось желтое пламя. Истошный вопль раненых наполнил комнату. Поднялась суматоха.

Сквозь выбитое окно выпрыгнул Ян Каминский. Присевший у стенки атаман надрывался:

– Уйдет, подлец! Стреляйте!

– Упал! Айда!

– Куда вас всех понесло! – прогудел старший. – Обыщите этого! Найлите лампу, а пока посветите фонариком. Боже мой, как кричат старшины! Что же он, мерзавец, наделал? Иисусе мой!

Посреди комнаты умирал Кузнецов. На груди и животе зияли раны. Лицо залито кровью, кисть правой руки оторвана… Он отрывисто дышал. Грудь высоко вздымалась. Все реже и реже… Лицо его, спокойное и строгое, застыло навеки.

А вокруг стонали раненые…

Превозмогая боль, Черногора спросил:

– Тот, что в окно выпрыгнул, убит?

– Наповал. Аж возле леса грохнули бисову душу! Вот его полевая сумка.

– Тщательно обыщите и того, что стоял возле хаты. Все, что изымете, сдать мне! Если что утаите, сам расстреляю!».

Перед нами красивая героическая сказка, не более того. Ни по времени, ни по месту обстоятельства гибели Кузнецова, изложенные Струтинским, не совпадают с тем, что мы находим в немецких документах. Зато понятно, почему Николай Владимирович так ухватился за Боратин. В этой местности советских войск в марте 44-го не было. Значит, можно было легко уйти от неприятной версии, что Кузнецов погиб на территории, уже занятой Красной армией. Получалось, что УПА могла довольно свободно чувствовать себя и там.

Есть и еще один очень подозрительный момент в повести Струтинского. Ни безвестный старик в лесу, ни Степан Голубович вообще не упоминают, чтобы трое неизвестных изъяснялись по-русски, наоборот, подчеркивают, что между собой те разговаривали по-немецки. Но ведь Белов почти не знал немецкого языка, почему и числился по документам русским из вспомогательного персонала вермахта, да и Каминский немецким владел плохо. Уж логичнее Зиберту было бы беседовать с ними для маскировки на ломанном русском.

Подчеркну также, что мы не знаем результатов экспертиз трупа, извлеченного из могилы на окраине Боратина. Было опубликовано только одно заключение экспертов, на котором я остановлюсь чуть ниже.

27 июля 1960 года труп неизвестного из Боратина был торжественно перезахоронен на Холме Славы во Львове под именем Николая Ивановича Кузнецова. Но чей же прах там в действительности покоится?

Николай Владимирович Струтинский наиболее подробно рассказал в документальной повести «Во имя Родины», опубликованной в 1972–1973 годах в журнале «Байкал». Здесь он подвергает критике доклад Витиски Мюллеру с сообщением о гибели обер-лейтенанта Зиберта по двум основным пунктам. Николай Владимирович считает, что начальник СД Галицкого округа дезинформировал шефа гестапо насчет того, что «„Пух“ со своими соучастниками нашел укрытие у евреев, скрывающихся в лесах в районе Луцка и Киверцы на Волыни, тогда как отлично знал, что это имело место на территории Львовского дистрикта (недалеко от села Ганычев. – Б. С.)». Струтинский также задается вопросом: «Почему в данной телеграмме Мюллеру Витиска утверждает, что „Пух“ убит неподалеку от села Белгородка в районе Верба (Волынь)». И дает следующее объяснение: «Первое разгадывается просто: Витиска, отвечавший за безопасность Львовского округа, показал наличие вооруженных еврейских групп на чужой территории, которая входила в компетенцию шефа СД Волыни и Подолии доктора Карла Пютца. Таким образом трусливый фашист уходил от ответственности перед Берлином, понимая, что в момент подписания данной телеграммы территория, о которой шла речь, давно освобождена советскими войсками, а в районе Вербы – Белгородки ведутся бои. Так что проверить рапорт группенфюреру в Берлине почти невозможно. К тому же Витиска ссылается на данные группенфюрера СС Прюцмана – уполномоченного Берлина на той территории, уже списавшего со счета Пауля Зиберта как действующего советского разведчика в тылу гитлеровских войск. О чем им было доложено в Берлин».

Честно говоря, возражения Струтинского не кажутся мне слишком убедительными. Начну с отряда еврейской самообороны. Мы ведь не знаем, откуда представители УПА узнали о его существовании. Попал ли в руки бандеровцев проводник Самуил Эрлиха или о посещении отряда Оиле Баума было написано в отчете Кузнецова? Возможно, Эрлих, спасая своих товарищей, мог указать неправильное место дислокации отряда. Бойцы УПА, как известно, беспощадно расправлялись как с поляками, так и с евреями. Если верна эта версия, то Эрлих, скорее всего, попался в руки бандеровцам именно на Волыни, и, значит, именно туда направлялись Зиберт и его спутники. Если же точное место дислокации людей Баума было указано в кузнецовском отчете, то водить за нос собственное начальство оберштурмбанфюреру Витиске не было никакого смысла. Он же сам предлагал выторговать у украинцев бумаги Зиберта, а попади они в руки Мюллера или Прюцмана, обман тотчас же раскрылся бы. Думаю, что точного места, где встретил Баума, Кузнецов в отчете из осторожности указывать не стал, и украинские повстанцы в данном случае ориентировались на недостоверные показания Эрлиха.

И уж совсем непонятно, зачем Витиске надо было обманывать Мюллера насчет места гибели русского разведчика? Неужели опять только для того, чтобы показать наличие отрядов УПА не на своей, а на чужой территории? Будто в Берлине не знали, что бандеровцы действуют как на Волыни, так и в Галиции. И зачем представителям УПА надо было обманывать немцев, называя ложное место гибели Зиберта? Ведь и у Боратина в апреле 44-го уже шли ожесточенные бои вермахта с наступавшими советскими войсками, и проверить точность сообщения украинцев люди Витиски все равно бы не смогли, да и не стали бы.

Все эти элементарные соображения почему-то не пришли в голову Струтинскому. Он продолжает: «Однако и этот факт (гибель группы Кузнецова в районе Верба – Белгородка. – Б. С.) подлежал проверке. В названный район был командирован Иван Ильич Дзюба, который при помощи работников Дубновского райотдела Комитета Государственной Безопасности товарищей Кравец и Ярового удалось выявить несколько бывших бандитов (так Николай Владимирович именует бойцов и командиров УПА. – Б. С.), действовавших в тот период в районе сел Птыча, Великая Мильча и Белгородка. От них были получены сведения о том, что примерно в середине февраля 1944 года бандбоевка в ночное время столкнулась у села Белгородки с проходящим отрядом советских партизан. В завязавшейся перестрелке банда потеряла убитыми трех человек. Эти трое дезертировали из дивизии СС „Галичина“ и были одеты в форму военнослужащих немецкой армии. Было установлено, что они похоронены на кладбище села Великая Мильча и что при погребении присутствовал священник. Отыскался и священник. Им оказался Ворона Иван Семенович, служивший в церкви села Птыча. В беседе с Дзюбой он посвятил нас в подробности:

– Ночью приехали за мной вооруженные люди. Тогда расспросами запрещалось заниматься, и я повиновался, совершенно не зная, куда меня везут. Меня доставили на кладбище села Великая Мильча. Здесь уже было несколько, видимо, местных крестьян, а у свежевырытой могилы стояло три гроба с покойниками в форме немецких военнослужащих. Я произвел положенный обряд, и они были погребены.

От жителей села Великая Мильча стало известно, что на могилу в послевоенные годы приходили женщины из соседних сел, оплакивали погибших, но кто были эти женщины и где они проживают, никто не мог сказать. Таким образом, все свидетельствовало о том, что оуновские главари дезинформировали своего шефа Витиску (! – оберштурмбанфюреру, наверное, и в страшном сне не приснилось бы, что его сделали главкомом УПА. – Б. С.) и умышленно вместо Боратина указали Белгородку – Вербу! Их можно было понять: чуяли, что час расплаты близок, и заметали следы».

Послушать Николая Владимировича, так руководство украинских повстанцев только тем и занималось, что дезинформировало всех и вся. Но мне, в отличие от Струтинского, понять здесь что-либо очень трудно. Получается, что руководство УПА всеми силами старалось скрыть факт нападения одного из своих отрядов на советских партизан в районе Белгородки и гибель в том бою трех дезертиров из галицийской дивизии СС. Для этого зачем-то потребовалось заменять трех перебежчиков на трех советских агентов в немецкой форме, да еще сообщать об этом немцам, очевидно, с тем расчетом, что после поражения Германии документ попадет к чекистам. Неужто убийство Кузнецова и его товарищей, с точки зрения Советской власти, было преступлением менее значительным, чем нападение на коммунистических партизан?

В рассказе Струтинского есть еще немало загадочного. Почему, например, в том бою с партизанским отрядом со стороны УПА погибли только люди в немецкой военной форме и не был убит ни один бандеровец, одетый в гражданское или в польский мундир? Почему дезертиры не сняли с себя погоны и петлицы? Ведь в сумятице боя свои могли принять их за немцев и ненароком подстрелить? А если перебежчики избавились от погон и петлиц, то почему Струтинский дважды повторяет, что они были одеты в немецкую военную форму, а не в мундиры без знаков различия? Почему, наконец, если после войны могилу посещали родные и близкие троих погибших, они не поставили креста с именами тех, кто там похоронен? Могила так и осталась безымянной.

Я бы на месте Николая Владимировича самым пристальным образом заинтересовался этим захоронением на кладбище в Великой Мильче. Ведь совпадений слишком много – и место то же самое, что фигурирует в немецких документах, и трое погибших в немецкой форме, ровно столько, сколько было в группе Кузнецова. Кстати, гауптман Зиберт и его спутники были одеты в армейскую форму, как и неизвестные, похороненные в Великой Мильче, тогда как бывшие солдаты дивизии «Галиция» должны были носить эсэсовскую форму. Хотя в полевых условиях мундиры СС и вермахта различались только петлицами, и местные жители на такую деталь могли и не обратить внимания… Тем не менее, мне кажется, у Струтинского были серьезные основания вплотную заняться безымянной могилой на сельском кладбище, добиться эксгумации трупов и постараться определить, есть ли среди них останки Кузнецова, Белова и Каминского. Но версия представителей УПА о расстреле Зиберта и его соратников на территории, уже находившейся под формальным контролем советских войск, Николая Владимировича почему-то категорически не устраивала. Возможно, и мифическую стычку бандеровцев с советскими партизанами он отнес к середине февраля только потому, что в марте у Белгородки уже были части Красной армии и отряды УПА отошли дальше на запад от линии фронта, чтобы не оказаться между двух огней. Струтинский упорно держался за Боратин. Вот как, по его словам, развивались события дальше:

«…Наконец мы пришли туда, где, по данным следствия, должны быть захоронены останки Николая Кузнецова, погибшего в хате Голубовича. Площадь, которую пришлось нам исследовать буквально по метру, занимала около двух гектаров. И лишь после долгого упорного труда нам удалось определить примерное место захоронения на площади примерно до десяти квадратных метров. На этих десяти квадратах также густо зеленела молодая поросль, сплетались травы, так что никаких признаков могилы не было и в помине.

Иван Дзюба и Михаил Рубцов с недоверием поглядывали на щуплого человека, который привел нас на это место. Но тот твердо стоял на своем.

Еще и еще раз мы осмотрели место, прозванное урочище Кутыкы Рябого, и не могли отвязаться от одной и той же мысли: почему захоронили Кузнецова на насыпи, над канавой, а не в самой канаве? Ведь это было 9-го марта. Тогда здесь лежал снег, стояли морозы. Проще было закопать тело в канаве. Зачем бы бандитам рубить мерзлую землю на насыпи? Нет, здесь что-то не так. Как бы эти „друзья“ не направили нас по ложному следу… Последняя провокация была, когда следственные мероприятия привели нас в село Боратин и, в частности, к месту захоронения останков Кузнецова в урочище Кутыкы Рябого, и мы с Дзюбой и Рубцовым приступили к обследованию местности. В селе был пущен слух о том, что якобы одна женщина лично видела, как ранней весной 1944 года с советского самолета был убит за селом немецкий офицер, и он похоронен именно в том месте, которое мы обследуем.

Сигнал этот, понятно, потребовал тщательной проверки. Нами было затрачено более двух недель, но версия не подтвердилась. Мы понимали, что нас постоянно пытаются увести в сторону, направить действия по ложному следу. И теперь, на завершающем этапе расследования, было бы убийственно попасться на удочку врага. Ведь если раскопаем могилу, а в ней окажется совсем другой человек, какой козырь получит враг. Тогда следствие будет приостановлено на неопределенное время, да и возобновится ли? Как ни велико было наше нетерпение, мы решили отложить раскопки, чтобы еще раз изучить сведения, сопоставить факты, поговорить кое с кем».

С такими настроениями, понятное дело, объективная оценка фактов невозможна. Поиск приходилось вести с заранее заданным результатом. Николаю Владимировичу с товарищами необходимо было найти Кузнецова, и никого другого. А тут еще явная враждебность местного населения, нелюбимых чекистами «западников», которые не без оснований подозревались в сочувствии УПА. В повести «Во имя Родины», в отличие от более приглаженного и подредактированного «Подвига», Струтинский не слишком доброжелательного отношения со стороны крестьян к тем, кто искал Кузнецова, и не скрывает. Раскопки, напомню, происходили в 1959 году. Всего шесть лет прошло с тех пор, как повстанцы прекратили открытую вооруженную борьбу с советскими войсками. Но жители хорошо помнили и массовые депортации, и беспощадные карательные экспедиции войск МВД и госбезопасности. Поэтому с бывшим медведевским разведчиком Струтинским и его коллегами держались настороженно. Иной раз крестьяне действительно могли сознательно путать следы, особенно если приближение к истине могло выявить участие кого-либо из односельчан в УПА. В то же время, чтобы умилостивить пришельцев и не иметь от них никаких неприятностей, жители Боратина могли охотно поддакивать Струтинскому, Рубцову и Дзюбе, подтверждая нужные тем версии.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33