Борис Мандель.

Всемирная литература: Нобелевские лауреаты 1931-1956



скачать книгу бесплатно

В Пирсе, где в жаркий полдень мы бросили якорь, нас окружили гиды, комиссионеры отелей… Маленький быстрый поезд в полчаса доставил нас в Афины. По ослепительно-белым улицам еду я, выйдя из вагона. Высоко сидит на козлах кучер в соломенной шляпе, хлопая бичом над парой резвых кляч в дышле. Яркая лента неба льется над коридором улицы с белой мостовой и запыленными кипарисами, вытянувшимися между домами. Даже и в тени чувствуешь и видишь, как прозрачен сухой жаркий воздух. Спущены зеленые жалюзи на окнах, спущены маркизы над витринами. Быстро выезжаем, миновав площадь, королевский дворец и предместье, на меловое шоссе, – и этот холм пелазгов с руинами храмов поражает меня своей золотистой желтизной и наготой. Громадная подкова гор, громадная долина, а среди долины одиноко высится желто-каменный пик холма, воедино слитый двадцатипятивековой древностью с голым остовом Акрополя, – останками стен, колоннад и порталов. Зной и ветер давно обожгли кости этой чуждой и уже непонятной нам жизни. Медленно тянут лошади по мелу, хрустит щебень шоссе, кольцом охватившего холм и поднимающегося все в гору, – со всех сторон оглядываю я загорелый камень стен Акрополя и его желобчатых колонн… Наконец, коляска останавливается как раз против входа в гранитной стене, за которым широкая лестница из лоснящегося мрамора поднимается к Пропилеям и Парфенону… И на мгновенье я теряюсь… Боже, как все это просто, старо и прекрасно! Налево, в сквозной тени маслин, стоит другая коляска. Высокий, очень прямой человек с биноклем через плечо, в сером костюме и тропическом шлеме, и высокая худая женщина, тоже в сером шлеме, в фильдекосовых перчатках, с длинной тонкой палочкой в одной руке и с книжкой в другой, направляются ко входу. Но даже и эти спокойнейшие люди изумленно смотрят круглыми глазами на то, что блещет перед нами золотыми руинами в жарком синем небе, на то, что так божественно-легко и стройно громоздится на гранитных укреплениях, вросших в темя этого «Алтаря Солнца». Они входят, поднимаются по лестнице, делаются маленькими среди колонн, уцелевших от Пропилеи… Я тоже иду и смотрю… Но я уже все видел!

Я иду, но души древности, создавшей все это, я коснулся еще с парохода. А божественное совершенство Акрополя раскрывает один взгляд на него.

Вот я поднялся по скользким плитам к Пропилеям и храму Победы. Я теряюсь в беспредельном пространстве Эгейского моря и вижу отсюда и маленький порт в Пирее, и бесконечно- далекие силуэты каких-то голубых островов, и Саламин, и Эгину. А когда я оборачиваюсь, меня озаряет сине-лиловый пламень неба, налитого между руинами храмов, между золотисто-обожженным мрамором колоннад и капителей, между желобчатыми столпами такой красоты, мощи и стройности, пред которыми слово бессильно. Я вступаю в громаду раскрытого Парфенона, вижу скользкие мраморные плиты, легкий мак в их расселинах… Что иное, кроме неба и солнца, могло создать все это? Какой воздух, кроме воздуха Архипелага, мог сохранить в такой чистоте этот мрамор? Глыбам гранита и мрамора, кряжам каменистых гор, накаленных зноем, поклонялись древнейшие греческие племена.

«Амфион, древнейший из поэтов, извлекал из лиры столь сладкие звуки, что вечный мрамор, в котором заключена высшая чистота земли, сам стал складываться в колоннады, стены и ступени». А Гомер изваял образы богов-людей: ведь Эллада «только устами поэтов и философов» созидала пантеоны и культы. И «уста поэтов» высшей религией признали красоту, высшим загробным блаженством – Элизиум, «от века не знавший тьмы и холода», высшей загробной мукой – лишение света…

«Бог – жизнь, свет и красота», – сказал народ, населивший землю в этом «прелестнейшем из морей». – «Бог – это мое тело», – сказал он, возмужав и забыв, что земля его, как и всюду, щедро насыщается кровью и что смерть, как и всюду, разрушает на его земле плотскую радость. «Я завоевал высшую мудрость», – сказал он – и отлил свои завоеванья в мрамор – воздвиг «Алтарь Возврата», как Александр на границах Индии. И чтобы не слышать о новых завоеваниях, умертвил Сократа. Но дух искал и жаждал. Александр, снедаемый этой жаждой, раздвинул пределы земли, смешал народы и, возвратясь, сказал: «Мир бесконечен, и Бог тысячелик. Я поклонялся всем ликам; но истинный – неведом. Иудея говорит, что лик его – мощь и пламя гнева; Египет, что лик его – Солнце в лике Сфинкса и Ястреба. Но Иудея – это горючее Мертвое море, Египет – могила в пустыне: он тоже свершил свой путь – от поклонения вечно возрождающемуся «сыну Солнца», Гору, до своего Алтаря Возврата – до Великой пирамиды. И храмы Солнца ныне пусты и безмолвны». Тогда Греция снова послала поэтов в философов искать Бога. И они пошли в Сирию и Александрию – и среди смешавшегося человечества зачалось смутное и радостное предчувствие нового рассвета. Впервые случилось, что завоеватель мира не дерзнул покорить мир богу своей нации. И всемирная монархия, смешав человечество, распалась. Человечество пресытилось кровью, землею и смертью – и возжаждало братства, неба, бессмертия. И когда, наконец, снова взошло Солнце, «Радуйся! – сказал миру ясный голос. – Нет более ни рабов, ни царей, ни жрецов, ни богов, ни отечества, ни смерти. Я – египтянин, иудей и эллин, я сын земли и духа. Дух животворит и роднит все сущее: и лилии полевые, и птицы небесные, и Соломона в славе его, и раба Соломона. Сила и жизнь его так велики во мне, что вот я полагаю руку мою на голову умирающего – и слышу, как трепетно исходит из меня любовь и жизнь. На Фаворе, в росистое солнечное утро, мир, в блеске и голубых туманах лежащий подо мною, наполняет мою душу таким восторгом, светом отца моего, что лицо мое повергает на землю братьев моих…»

III

На предвечернее солнце было больно смотреть, когда я возвращался на рейд. Зеркальные отражения струились, переливались по нагретому за день борту. Медные ободки открытых иллюминаторов искрились. Лебедки уже затихли, трюмы были нагружены и закрыты… Потом заревела, сотрясая все палубы, труба и забурлил винт…

В несказанной пышности и нежности червонной пыли и воздушно-фиолетовых вулканов пламенело солнце за беспредельным Эгинским заливом, из которого мы уходили от Акрополя к югу. Потом оно сразу потеряло весь свой блеск, стало огромным малиновым диском, стало меркнуть – и скрылось. Тогда в золотисто-бирюзовую глубину небосклона высоко поднялись дымчато-аметистовые радиусы. Но на острова и на горы за зали- вом уже пал вечерний пепел, а все необозримое пространство заштилевшего моря внезапно покрыла мертвенная, малахитовая бледность. Я стоял на юте, облокотясь на решетку борта, и смотрел то на этот малахит, то на запад. Вдруг по кораблю там и сям тепло и весело вспыхнуло электричество. На минуту оно отвлекло меня, а когда я снова взглянул на запад, его уже настигла тьма южной ночи.

Скоро в ней потонули и море и небо. Но вот за бортом стал реять слабый таинственный свет – темно-лиловый полукруг моря, явственно отделившийся от более легкого неба, как бы задымился водным светом.

– Миль десять идем? – спросил я забелевшего в сумраке матроса, по шороху за бортом угадывая ровный полный ход.

– Миль тринадцать идем…

И по тому, как мелькали навстречу мне, когда я пошел на бак, горбы волн, полных дымившегося фосфора, видно было, что правда.

Черный и в темноте особенно упорный бугшприт неуклонно вел в звездный склон неба. На северо-востоке широко раскидывалась Большая Медведица, «любимое созвездие Гомера». На юго– западе низко, но ярче и великолепнее всех сверкала розово– серебристая Венера. Темно-синяя глубь была переполнена повисшими в Млечном Пути алмазами. И отовсюду лились в море нити тонкого, дивного света. Но свет моря был еще прекраснее.

– Эй, не курить на баке! – раздался молодой звучный голос.

И опять наступила глубокая тишина, полная шороха волн и дыханий машины.

Спотыкаясь на цепи и паруса, я добрался до бугшприта. Острая железная грудь резала кипевшую бледно-синим пламенем воду – и все пространство моря, озаренного и полного таинственным светом, быстро бежало навстречу. Звезды дрожали от едва уловимого теплого воздушного тока… Да, «свет и во тьме светит». Вот закатилось солнце, но и во тьме только солнцем живет и дышит все сущее. Это оно вращает винт парохода, оно несет навстречу мне море; оно, неиссякаемый родник всех сил, льющихся на землю, правит и непостижимым для моего разума стремлением своего необъятного царства в бесконечность – к Веге, и безумной радостью этого стрелой летящего подо мною дельфина – как бы сплошной массы дымно-синего фосфора. И только к свету стремится все в мире. Мириады едва зримых семян жизни, лишенных солнца тьмою ночи и глубинами вод, все же светят сами себе – теми атомами его, которыми рождена в них жизнь. И над всем этим морем, видевшим на берегах своих все служения Богу, всегда имевшие в основе своей служение только Солнцу, стоит как бы голубой дым: дым кажденияя ему.

(«Море богов», 1907 год)

В этот период Бунин пишет и свои лучшие книги, например, поэму в прозе «Деревня» (1910), первое крупное произведение писателя, в котором нарисована довольно мрачная картина жизни русского крестьянства после революции 1905 года. Хотя «Деревня» пришлась либеральным писателям не по вкусу, литературная репутация Бунина продолжала расти, и в 1911 году Горький назвал его «лучшим современным писателем». Вслед за «Деревней» в 1912 году появляется повесть «Суходол», в которой с беспощадной силой описывается вырождение помещичьей семьи и всего ее окружения.

Параллельно с деревенской писатель развивал в своих рассказах и лирическую, любовную тему, которая уже ранее наметилась в его стихах. Появились женские характеры, хотя и едва очерченные – очаровательная, воздушная Оля Мещерская (рассказ «Легкое дыхание»), бесхитростная Клаша Смирнова (рассказ «Клаша»).


Одно из первых изданий великого рассказа


Позже женские типы со всей лирической страстью проступят в эмигрантских повестях и рассказах Бунина – «Ида», «Митина любовь», «Дело корнета Елагина» и, конечно же, в его знаменитом цикле «Темные аллеи»… Вероятно, стоит сказать, что Иван Бунин был и остается одним из тончайших, нежнейших и искуснейших авторов эротических произведений, без малейшего оттенка пошлости или порнографии…

В прозаический сборник, вышедший из печати в 1917 году, Бунин включает свой самый, пожалуй, известный рассказ «Господин из Сан-Франциско», многозначительную притчу о смерти американского миллионера на Капри.


Из иллюстраций к «Окаянным дням»


Хотя Октябрьская революция 1917 года не явилась для Бунина неожиданностью, он опасался, что победа большевиков приведет Россию к катастрофе. Уехав из Москвы в 1918 году, он на два года поселяется в Одессе, где в это время стояла белая армия, а затем, после долгих скитаний, в 1920 году приезжает вместе с Муромцевой во Францию.

Сначала они живут в Париже, а затем переезжают в Грасс, на Ривьеру. В 1922 году Муромцева и Бунин, наконец, вступают в законный брак. Вера Николаевна была предана Ивану Алексеевичу до конца его жизни, став ему верной помощницей во всех делах. Обладая большой духовной силой, помогая стойко переносить все невзгоды и тяготы эмиграции, Вера Николаевна имела еще и великий дар терпения и всепрощения, что было немаловажно при общении с таким трудным и непредсказуемым человеком, каким был Бунин.

На юге Франции, на вилле «Бельведер», им было суждено прожить большую часть своей жизни, пережить Вторую мировую войну. В 1927 году Бунин знакомится с русской поэтессой Галиной Кузнецовой, которая с мужем проводила там отпуск. Бунин был очарован молодой женщиной, она же, в свою очередь, была в восторге от него (а уж Бунин умел очаровывать женщин!). Их роман получил широкую огласку. Оскорбленный муж уехал, страдала от ревности Вера Николаевна. И здесь произошло невероятное – Иван Алексеевич сумел убедить Веру Николаевну, что его отношения с Галиной чисто платонические, и ничего, кроме отношений учителя и ученицы, у них нет. Вера Николаевна, как это покажется невероятным, поверила. Поверила потому, что без Яна (так она называла Ивана Бунина) своей жизни она не представляла. В результате Галина была приглашена поселиться у Буниных и стать «членом семьи»…

Почти пятнадцать лет делила Кузнецова общий кров с Буниным, играя роль приемной дочери и переживая с ними все радости, беды и лишения.

Эта любовь Ивана Алексеевича была и счастливой, и мучительно трудной. Она же оказалась и безмерно драматичной. В 1942 году Кузнецова покинула Бунина, увлекшись оперной певицей Марго Степун.

Иван Алексеевич был потрясен, его угнетала не только измена любимой женщины, но и то, с кем она изменила! «Как она отравила мне жизнь – до сих пор отравляет! 15 лет! Слабость, безволие…», – писал он в своем дневнике 18 апреля 1942 года. Эта дружба между Галиной и Марго для Бунина была как кровоточащая рана до конца его жизни. В России не так давно был поставлен фильм «Дневник его жены» (режиссер А.Учитель), рассказывающих о трагическом любовном «многоугольнике» в доме Буниных…


Аверс памятной медали Ивана Бунина


Свою ненависть к большевистскому режиму Бунин выразил в книге-дневнике «Окаянные дни» (1925–1926). В новой России книга была напечатана полностью лишь после 1985 года…

Из произведений, созданных в 20-е гг., за рубежом, наиболее запоминающимися являются повесть «Митина любовь» (1925), где затрагиваются темы любви и смерти, а также рассказы «Роза Иерихона» (1924) и «Солнечный удар» (1927). Очень высокую оценку читателей и литературной критики получила и автобиографическая повесть Бунина «Жизнь Арсеньева» (1933), где представлена целая галерея дореволюционных типажей – реальных и вымышленных.

Ивану Бунину была присуждена Нобелевская премия 1933 года по литературе «за строгое мастерство, с которым он развивает традиции русской классической прозы». В своей речи при вручении премии представитель Шведской академии Пер Хальстрем, высоко оценив поэтический дар Бунина, особо остановился на «его способности необычайно выразительно и точно описывать реальную жизнь». В ответной речи Бунин отметил смелость Шведской академии, оказавшей честь писателю-эмигранту…


Фрагмент спектакля «Темные аллеи» Русского драматического театра в Литве. 1996 год


10 ноября 1933 года газеты в Париже вышли с огромными заголовками «Бунин – Нобелевский лауреат». Впервые за время существования этой премии награда по литературе была вручена русскому писателю. Всероссийская известность Бунина переросла во всемирную славу.

Каждый русский в Париже, даже тот, который не прочитал ни одной строчки Бунина, воспринял это как личный праздник. Русские люди испытали сладчайшее из чувств – благородное чувство национальной гордости.

Присуждение Нобелевской премии стало огромным событием для самого писателя. Пришло признание, а вместе с ним (хотя и на очень короткий период – Бунины были на редкость непрактичны) материальная обеспеченность…


Могила Бунина на кладбище Сен-Женевьев де Буа


Пойдя навстречу пожеланиям своих многочисленных читателей, Бунин подготовил 11-томное собрание сочинений, которое с 1934 по 1936 год выходило в берлинском издательстве «Петрополис». Несмотря на то, что у Бунина было немало почитателей и в Советском Союзе, писатель даже не допускал мысли о возвращении на родину при И.Сталине.

Хотя творчество Ивана Бунина получило широкое международное признание, его жизнь на чужбине была нелегкой. Последний сборник рассказов «Темные аллеи», написанный в мрачные дни нацистской оккупации Франции, прошел незамеченным. Сборник вышел в 1943 году в Нью-Йорке. Перед нами вершина лирической прозы писателя, подлинная энциклопедия любви. В «Темных аллеях» можно найти все – и возвышенные переживания, и противоречивые чувства, и неистовые страсти. Но ближе всего Бунину была любовь чистая, светлая, подобная гармонии земли с небом. В «Темных аллеях» она, как правило, коротка, а порой мгновенна, но ее свет озаряет всю жизнь героя.

Некоторые критики того времени обвиняли бунинские «Темные аллеи» то в порнографии, то в старческом сладострастии. Ивана Алексеевича это оскорбляло: «Я считаю «Темные аллеи» лучшим, что я написал, а они, идиоты, считают, что я ими опозорил свои седины… Не понимают, фарисеи, что это новое слово, новый подход к жизни», – жаловался он поэтессе И. Одоевцевой.

До конца жизни ему пришлось защищать свою любимую книгу от «фарисеев». В 1952 году он написал Ф. А. Степуну, автору одной из рецензий на бунинские произведения: «Жаль, что вы написали, что в «Темных аллеях» есть некоторый избыток рассматривания женских прельстительностей… Какой там «избыток»! Я дал только тысячную долю того, как мужчины всех племен и народов «рассматривают» всюду, всегда женщин со своего десятилетнего возраста и до 90 лет»…

Вероятно, Иван Алексеевич предвидел свое будущее, когда в 1908 году написал стихотворение «Пилигрим»…

 
Стал на ковер, у якорных цепей,
Босой, седой, в коротеньком халате,
В большой чалме. Свежеет на закате,
Ночь впереди – и тело радо ей.
Стал и простер ладони в муть зыбей:
Как раб хранит заветный грош в заплате,
Хранит душа одну мечту – о плате
За труд земной, – и все скупей, скупей.
Орлиный клюв, глаза совы, но кротки
Теперь они: глядят туда, где синь
Святой страны, где слезы звезд – как четки
На смуглой кисти Ангела Пустынь.
Открыто все: и сердце и ладони…
И блещут, блещут слезы в небосклоне.
 

В 1937 году Бунин закончил книгу «Освобождение Толстого», которая по мнению специалистов, стала одной из лучших книг во всей литературе о Льве Николаевиче.

В конце жизни Бунин написал еще ряд рассказов, а также на редкость язвительные «Воспоминания» (1950), в которых советская культура подвергается резкой критике. Через год после появления этой книги Бунин был избран первым почетным членом Пен-клуба. представлявшим писателей в изгнании.

В последние годы Бунин начал также работу над воспоминаниями о Чехове, которые он собирался написать еще в 1904 году, сразу после смерти друга. Однако литературный портрет Чехова так и остался неоконченным – в 1953 году Бунин умер в Париже от болезни легких… В два часа ночи с 7 на 8 ноября 1953 года… Отпевание было торжественным – в русской церкви на улице Дарю в Париже при большом стечении народа. Все газеты – и русские, и французские – поместили обширные некрологи.

А сами похороны состоялись намного позже, 30 января 1954 года (до этого прах находился во временном склепе). Похоронили Ивана Алексеевича на русском кладбище Сен-Женевьев де Буа под Парижем. Рядом с Буниным через семь с половиной лет нашла свой покой верная и самоотверженная спутница его жизни Вера Николаевна Бунина.


Памятник Ивану Бунину в Орле. Россия


Больше всего Бунин известен как прозаик, хотя некоторые критики полагают, что в поэзии ему удалось достигнуть большего. Например, знаменитый русский и американский писатель Владимир Набоков ставит бунинскую поэзию выше, чем прозу. Итальянский литературовед Р.Поджиоли объясняет точку зрения Набокова тем, что стихи Бунин «более ясные и лаконичные, чем его проза».

Несмотря на то, что в 30-е годы XX века Бунин пользовался репутацией ведущего русского эмигрантского писателя, ему никогда не удавалось встать в один ряд с Толстым и Чеховым. Хотя в настоящее время Бунин мало известен широкому читателю на Западе, современная критика ставит его достаточно высоко. Главным шедевром писателя считается «Жизнь Арсеньева». Тем не менее, многие критики считают, что в этом произведении Бунин слишком увлекается автобиографией как литературной формой…

Глава IV
Луиджи Пиранделло (Pirandello)
1934, Италия

Луиджи Пиранделло


Луиджи Пиранделло (28 июня 1867 года – 10 декабря 1936 года), итальянский драматург, новеллист и романист, родился в Джирдженти (ныне Агридженто) на Сицилии и был вторым из шести детей в семье преуспевающего владельца рудника по добыче серы.

Литературный талант будущего писателя проявился уже в школе – еще подростком он сочинял стихи, написал трагедию «Варвар» («Barbaro»), которая не сохранилась.

После безуспешной попытки приобщиться к семейному бизнесу Пиранделло поступает в Римский университет (1887), однако через год, недовольный уровнем преподавания, переводится в Боннский университет, где изучает литературу и философию, и в 1891 году получает диплом по романской филологии, написав работу о сицилианских диалектах.

В 1889 году выходит первый поэтический сборник Пиранделло «Радостная боль» («Mal giocondo»), в котором чувствуется влияние Джозуэ Кардуччи. Закончив учебу, Пиранделло остается в Бонне в качестве преподавателя и еще год читает лекции в университете. Надо сказать, что преподавательской деятельностью Луиджи Пиранделло занимается достаточно долго – с 1897 по 1921 год он занимал кафедру стилистики в Высшем женском учительском институте в Риме.


Дом, где родился Л.Пиранделло. Сицилия. Италия


Вернувшись в 1893 году в Рим и заручившись финансовой поддержкой отца, Пиранделло начинает писать: его первый роман «Отвергнутая» («L'esclusa») выходит в 1901 году, а написанный в традициях веризма11
  Веризм (итал. il verismo, от слова vero – истинный, правдивый) – реалистическое направление в итальянской литературе, музыке и изобразительном искусстве конца XIX века.


[Закрыть]
первый сборник новелл «Любовь без любви» («Amori senz amore») – в 1894 году. В этом же году писатель женится на Антуаньетте Портулато, дочери компаньона отца, от брака с которой у него было двое сыновей и дочь.

В 1898 году Пиранделло становится профессором итальянской литературы в педагогическом колледже в Риме, где преподает до 1922 года.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6