Борис Ковальков (Николай Велет).

Алиби убогого дракона. Повесть. Рассказы



скачать книгу бесплатно

© Борис Ковальков (Николай Велет), 2017


ISBN 978-5-4483-6418-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


Алиби убогого дракона

Истории бегают по улицам, перебегают из дома в дом, от человека к человеку, потому что эти истории о любви.

Скропотова Галя

Эта история11
  Эти истории рассказывают одной девочке, которую называют Племянницей. Рассказывают разные люди и каждый по-своему. Истории разные: простые, волшебные, авантюрные, авантюрно-волшебные… Истории страшные и не очень. Конечно же и простые истории могут быть авантюрно-волшебные. И даже жуткие… Имя у девочки есть, зовут её Галя или Галка. Или Галица. Такая она непоседливая, хотя всё время сидит в кресле. Но кресло, в котором она сидит – на колесах, и носится она в нём так, что пыль столбом! Друзья звали её Племянницей, так уж все старались Галку опекать. Сейчас она взрослая девушка, но опекают её так же; необременительно, ненавязчиво и истории рассказывают по-прежнему. Сама себя она называла Корявое Деревце и в хорошем настроении, и в плохом. Руки и ноги у ней росли… кривовато что ли, но, глядя на них, можно было подумать, что свои растут неправильно, а смотря ей в глаза, ты тут же вспоминал свои не очень хорошие поступки и мысли. Интересная она, не мало интересней самих историй.


[Закрыть]
рассказанная герром Любке, может служить прологом для последующих и послесловием для предыдущих.

– Если вам скажут, что в Каэнглум можно жить вечно юным и жить счастливо, – тут Калоян посмотрел на зрителей и улыбнулся, улыбнулся одними глазами. – То это не совсем так. Вечно жить не получится – Каэнглум не космический холодильник. Жить счастливо? Обеспечивает ли Каэнглум счастьем? Смотря что вы называете счастьем. Это такой простой вопрос, на который, как всегда не получишь ответа… настолько он прост…

Калоян вошел в нишу большого окна, закурил сигарету, взмахом потушил спичку и продолжил, выпуская дым в открытое окно:

– Вечной юности? Может быть.., смотря что вы называете юностью. Но никак не вечного здоровья, особенно душевного… – Он присел на низкий подоконник, посмотрел на город, на море, обернулся и продолжил:

– Может быть счастье это тогда, когда не мечтаешь о конечной цели? Ведь она может отодвигаться в бесконечность или оказаться совсем рядом и совершенно неожиданной…. Любке, ты хотел что-то добавить? Калоян одел плащ, шляпу с короткими полями, поднял воротник и простившись с слушателями вышел…

– Иногда мечта сбывается на фоне странных событий, – улыбнулся Виерд Герлофс Любке, – может быть это и есть признак подлинности?


Фасад новой гостиницы напоминал расколотый поперек и по высоте портновский манекен – темный силуэт торса в арке Новых ворот, как в раме.

По торцу здания тускло светилась чуть выгнутая линия, расходящаяся к низу; не то трещина, не то разошедшийся шов, это мерцали окна коридоров. Из всех шести этажей был освещен только первый. Стоянка авто, поросль новопосаженного бульвара вокруг и все в снегу.

У гостиницы остановился серебряный двухместный автомобиль с длинным капотом. Сам корпус был чеканным и как морозным узором, покрыт сканью. Дверь кабины приоткрылась, но человек не сразу вылез. Он сидел, опустив ноги в снег, открывая и закрывая дверь, словно проветривая салон. Потом все же вышел и огляделся. За темной массой гостиницы просматривался квартал с совсем черными окнами, чуть темнее проявлялись щели между домами. Человек поискал взглядом по окнам и вокруг, увидел плоскую фигуру, контурами напоминающую человека. «Э, да это и есть человек, но какой он плоский. Да… Эка его сплющило, прямо выжало».

Владелец серебряного автомобиля ушел к Дальним воротам; от них он потихоньку пошел в Опустевшую часть города. Через некоторое время вышел на маленькую площадь и остановился у старинного двухэтажного здания с новой мансардой. Перед домом, вдоль стены стоял ряд мусорных баков. Окна в доме были погашены, как и во всех домах вокруг. Хотя мансарда была новее дома, выглядела она ветхой. Никто никогда не жил в этой мансарде, не было ни подоконных полочек для цветов, ни забытых занавесок за стеклами. Окна были незрячими и пустыми, без выражения, какими они остаются в необжитом доме. Человек откинул полы дорогого, капшадтского сукна пальто, засунул руки в карманы брюк и стоял покачиваясь. Подошел к бакам, осмотрелся и нагнулся в один с откинутой крышкой.

1

Паром сбавлял ход. Тревожные гудки; мягкое прикосновение буксира – толкача. Порт.

Туман был белым и густым, Любке едва различал кисть руки. Он сидел в палубном кресле у самого борта. Вдоль борта приближался кто-то узкий и темный. «Как зрачок лисички Орешагги22
  Орешагги. Лисы Каньона Расколотой Ели. Из интервью взятом Дори у лисички Herminetta Blanch ob` Oreshaggy Shytrux. -Мне говорили, что подобные существа-грифоны, кентавры, гвалы-все смешанные, появились после нашего отступничества. -Грифон с тобой не согласится, а гвал съест. Об этом можно узнать в университете. -Вы посещаете университет? -Посещаю. Я же цирковая лиса. -Вы выступаете в цирке? -Вот ещё! Я там живу. Зимой. Осенью, летом и весной мы перебираемся в Овраг.


[Закрыть]
» – Любке смутился, провел ладонью по белому лаку поручня, собрал капли тумана и вытер лицо. Встал и подошел к своему окну, в тени подволока верхней надстройки окно отражало его пальто, кепи с опущенными наушниками, лицо чуть белее тумана. Он вжался ладонями в стекло, поднял раму и ввалился в свою каюту.

К креслу приблизился черный матрос в белой форменке. Матрос прикоснулся к спинке, потрогал сидение, провел рукой по подлокотнику и сел поперек; забросил руку за спинку, ноги положил на нижнюю часть ограждения. «Весело, – негромко, почти шепотом сам себе сказал фрисландец, – что это я? Почему так тревожно?»

Любке сошел с парома. Тот самый черный матрос помог спустить вещи на пристань, он старался не глядеть на фрисландца, но у него плохо получалось.

«О, а я был не один на пароме. – Заметил Любке.

– Конечно была команда, но кто-то еще сошел на пирс, кто-то скользнул в туман по откинутой аппарели». На пирсе стоял маленький отдельный омнибус. «Она сейчас выйдет… Откроется дверца, рука подберет подол платья… Какого цвета? Возница поможет сойти… Она сойдет легко – спорхнет… оглядится, увидит меня, засмеется, но останется на месте… Но нет, никто меня не встречает».

Возчик разговаривал с дежурным офицером. Две лошадки смотрели на Любке, он ответил взглядом, лошадки отвернулись. Любке присел на мокрую причальную тумбу, ногу вытянул вдоль троса. Море, как говорили здесь, «дышало», и трос то натягивался, то ослабевал. Из тумана послышалось «Осторожней!». Любке подобрал полы пальто, послушно снял ногу с троса и встал. Омнибус подъехал, возчик спросил:

– Не подвезти ли куда? Еду в Вышгород, но могу сделать крюк через город.

Любке попросил взять багаж и отвезти в новую гостиницу, сам он пойдет пешком. Возчик помог погрузить вещи. – Вздыхаете? – обратился он к лошадкам. – Проедем по набережной! – Лошадки подняли уши. – А в Вышгород вернемся через Поле. Поскачем. Что тащиться по Лангбейн?

Лошадки переглянулись и облегченно шумно выдохнули. Возчик рассмеялся, махнул рукой, и повозка потихоньку укатила в туман. В тумане далеко разносилось тихое рождественское ржание.

Любке пошел пешком. Город он знал, не видел лишь новопостроенную гостиницу. «Хотел бы посмотреть на силуэт города с моря, но туман. Поживу-ка я в этой гостинице, войду в город, как настоящий гость. Как вновь прибывший. Но так и есть! Приезжаю в надежде исполнения мечты. Быть может исполнится и ее мечта? Её.., но кто она?».

В порту туман, а в городе шел снег. Любке усмехнулся: – «Какая же погода33
  Погода в Каэнглум нередко бывает в каждом районе своя и всегда радует. Она всегда кстати. Но никогда не бывает лето зимой или весна осенью. Поэтому многие животные, например лисички Орешагги соблюдают времена года. Другие животные-ратмусы или паворимаги всепогодны.


[Закрыть]
будет за Дальними воротами? Ты сказала бы, что небо снегом ссыпается на землю. Нет, это сказал один знакомый, но ты согласишься. Не первый снег разлуки… С тобой? Но кто ты?» Снег был густой легкий и очень шел к древним стенам. Крупные хлопья. Снег будто и не падал, не пелена, не стена, а снежная взвесь. «Белый мир, фраза расхожая, но она для меня». Любке улыбнулся. Приятно было идти в этом белом падающем, как живом. Снежинки метелицей поденок кружились у самого лица. «Я по-детски пожалел о том, что не одел светлые брюки и светлое пальто. Вот бы все удивлялись. Вот бы и она удивилась…».

Он встал на площади башни Паксарг. «Ты смеешься? Действительно, полная и стеснительная, башня иногда словно стесняется, весной зарастает плющом. Смотри, и сейчас со стороны моря она укрыта снегом». Куда дальше? Ему хотелось пройтись по улице Осгой, иначе улице Прогульщиков, между старинным лазаретом Оливе и кварталом студенческих трактиров и клубов. Но он пересилил себя, пошел по Старой Морской, между двух крепостных стен, ставших стенами жилых домов. Стена из красного кирпича заросла девичьим виноградом, сейчас опавшим; другая, из серого камня, покрыта мхом. Перед перекрестком темнел вечнозеленым кустарником и остролистами маленький сквер. Среди темной зелени стояли снежный парусник и снежные бабы. «Снежные матросы? Они движутся! Это дети катают на санках одну, словно наряженную в белую матросскую робу».

Было тепло для зимы и Любке снял кепи. Снег не таял в белых волосах. Он шел знакомыми улицами. Серый плитняк цоколей, фахверк забеленный или покрытый темным лаком; красноватые или желтые охристые стены. Каменная гранитная штукатурка с искрами полупрозрачных камушков. Смешение времен… Готические, темно-серые с белым, фасады, сдержанное северное рококо. Вполне современные хрустальные изыски, простой штукатуренный ампир и каэнглумский модерн. Заблудившиеся римские портики и настолько древние сооружения, что им не нашлось места в этой странной классификации определений.

Разноцветное золото окон и витрин, в одно стекло или в мелкий переплет; красные, зеленые, белые рамы, пестрые ящики для цветов. Любке остановился у окна бакалейной лавки. «Окно – калейдоскоп». Хозяин заметил и кивнул головой, приветствуя. На заснеженном карнизе, у самой мостовой, сидели две птицы. Жемчужно-серое оперенье, антрацитовые головы, крылья и хвосты поблескивали на свету. У одной побольше, клюв отливал синей сталью, у другой поменьше, был желтенький цыплячий. «Смотри, похожи на праздничные игрушки, это – каэнглумские вороны, они такие… потешные. Послушаем?»

– Внутри этот двуногий, ощипанный!

– Не бойся, снаружи стекло!

– Что такое стекло?

– Такой плоский, тонкий, прозрачный, твердый воздух…

И ворона побольше, застучала клювом.

– Видишь?

– Ничего не вижу… Ай, подходит!

– Смотри, смотри!

Стекло лопается. Ворона поменьше, просунула голову внутрь.

– Ага, видала, ничего там нет!

Хозяин подошел ближе и нагнулся.

– Влезайте. Что сидеть в снегу?

…Фонари на чугунных, деревянных или железных столбах крашенных в серый и черный цвет. Фонари в городе сохраняли: масляные, газовые, электрические. «Ездит ли сейчас Снайге зажигать и гасить фонари?» Любке вспомнил фонарщика, его маленькую тележку похожую на кресло с колесиками и ослика. Кованные вывески мастеров и цехов. Перед трактирами и магазинами объявления, цветными мелками по старинным темным доскам. Двери резные деревянные и обитые железом, полированные ручки желтого металла… «Которые открывали и закрывали сотни лет. Свежая веселая древность!» услышал Любке. Перед дверью в жилой дом, на углу Венналикку, стояли две высокие девицы. Одна, с золотистыми волосами, открывала и закрывала дверь, другая, с гитарой за спиной, стояла рядом, склонив голову, прислушиваясь.

– «Четырнадцатый век! Работа мастерской Антса», пояснил мужчина, который успел выйти, пока девушка приоткрывала дверь.

– «Ой простите!» – засмеялись девицы.

– «Вам спасибо, Пирре! Весь дверной прибор той же работы. Само полотно той же эпохи – время принцессы Гасеннау. Pluteus – осадные дубовые щиты. С ними шли на приступ Вышгорода вооруженные схоластики».

– «Отобрали, сделали двери! Пересхоластили схоластиков!»

– «Мотти?!»

– «Ой, простите! Пересоле… цистили!» – веселились девушки. – «Хорошая тема для песни!»

Не пройдя и двух домов, Любке услышал…

 
Доски сшиваем в щит боевой,
На стены под стрелы пойдем за мечтой.
От суеты не укроет щепа!
В дверь перешьем тесины щита-
Быть может мы в прятки играем с мечтой?
 

…Любке шел не быстро. «Заметила? Вверху сумрак и весь свет со снегом собирается внизу-идем в золотом потоке». Люди так же шли не спешно. Они гуляли под снегом, прохаживались. Разъезжали редкие автомобили и экипажи. Прозвенел трамвай, спускаясь по Большой Морской, зимой они останавливались на каждой остановке, летом двери не закрывались, и люди садились на ходу-трамваи ездили не очень быстро. Среди предпраздничной сутолоки Любке заметил: – «Смотри, это же старая пролетка Матиаса. Ты удивляешься, что без седока? Лошадка удивительней». Кобылка посмотрела на Любке синим глазом, фыркнула; у колес пролетки мелькнули хвостатые тени. Любке почувствовал под ладонью лохматое и теплое, руку не отдернул, машинально погладил. Это мохнатое прошло рядом несколько шагов. Любке показалось, что это пес, а мимо прошмыгнул ратмус. На кончике хвоста – кольцом, тот нес маленький сугробик. Подбегая к кобылке, ратмус штопором встряхнулся, обернулся, хапнул слетевший снежок, поймал задней лапой спицу, как стремя, махнул в кузов пролетки и укатил. И одного паворимага44
  Ратмус, паворимаг. В событиях описанных в этой повести они увы, не принимают участия. Ратмусы схожи с собакой. Обидчивы и опасны. Бесстрашны и дерзки. Навязчивая мысль о том, что люди, как отступники обязаны отдавать долг, то есть делится едой, позволяет им нападать на любого человека принимающего пищу. Посещение ратмусами кухни часто заканчивается катастрофой. Однажды ратмус Сплайд оторвал у Стивена часть пирога. Потом разломил отнятое и отдал половину Стивену, сказав: «Видишь отступник, как полезно делиться? Ты получил вдвое!» Паворимаг. Животное схоже с дикобразом. Как и ратмусы, смелы и отважны. Паворимаг может один на один выйти на дракона. Иногда погибает, давая себя проглотить. Погибает и дракон. Любят море и часто уходят в походы на парусниках каэнглумского флота. Простодушны. Однажды старейший паворимаг Ферусимаго Шайфера рассматривал игрушечного паворимага, иглы которого твердели при поглаживании, если ты хотел ими что-то прикнопить к доске. Старый Фери заметил фонарщику Снайге, когда тот прикалывал этой игрушкой объявление в дверям Магистрата:– «Настоящий паворимаг никогда не уколет, если даст себя погладить». Существует городская загадка, -стоя на площади найти паворимага в ветвях дерева, которое держит мастер Антс, изображенный на флюгере ратушной башне. Ратмусы бегают везде, паворимаги селятся в Овраге Расколотой Ели, но и те и другие часто крутятся в окрестностях Капштадта. Их манит море и коптильни Гадрау.


[Закрыть]
Любке увидел, тот стоял на задних лапах у цветочного магазина на Венналикку в окружении детей; дети бесстрашно дергали паворимага за иглы и показывали ему выставленные в витрине праздничные венки.


НАВРАП

Наврапы могут спать на лету, но этой особенностью не стоит пользоваться никому.

… – Сны обгоняют сны, прядутся в косу и коса рассыпается янтарным песком. Твердая скорлупа сжимается. Маргаритка и серп; Деметра любит кентавров, а я не люблю фритату, но почему я не люблю меланж? Каменная скорлупа… Пробудись, вот и маяки Капштадта! Последняя надежда – город. Моя мечта и боль. Если не согласятся, я их так поздравлю с праздником, выложусь, из кожи вылезу и голышом! Надо приготовиться, никто не должен узнать о мне раньше срока. А что я узнаю о себе? Большое змеиное заблуждение-достаток прямо пропорционален росту непреложной убежденности в правильности выбора схемы полета. Не менее устойчивая аберрация, что и наоборот. Что я порю? Не здоровится мне. Нет, неси ветер! По ветру, по ветру! Начнем осмотр с форта и через Опустевшую часть, кругами к ратуше, там Антс на шпиле55
  Антс – легендарный житель Каэнглума, мастер-на-все-руки и в частности Мастер Детских Игрушек. Когда-то он помог спасти город от неминуемой гибели, отлив из бронзы дерево (в натуральную величину), на котором не было ни одного одинакового листа. Было это в …точно никто не помнит, но фигуру (Антс держит в одной руке дерево, как знамя, в другой-меч) на шпиле Старой ратуши установили в XVI веке, заменив ею фигуру грифона, выполненную когда-то самим Анстом. Тот флюгер не только поворачивался, но взмахивал крыльями и голосил при усилении ветра-отмечал балы по гадрауской шкале. В кабинете Вышгородского дворца, канцлер чуть приподнял брови-грифоны были составной частью герба каэнглумских князей-но последствий не было. Фигура была помещена в музей магистрата, потом передана в вышегородскую девичью гимназию. На фронтон главного входа. Ученицы любили загадывать-сколько баллов показывает флюгер. Сами грифоны не забавлялись угадыванием породы металлического изображения. Этим занимались ученицы младших классов. «Но все-таки, он похож на грифона-рысь. Такой же крикливый и дерганный». -Утверждала Дори, осторожно оглядывая небо.


[Закрыть]
. Увековечили. Великий мастер. О златорукий, почему ты не родился позже? Интересно, кто меня встретит, Кире или Влад? Герои. Такседермисты – прозекторы, драконофаги. Больны, оба. Считают, что надо не относиться к змеям серьезно, змеев это раздражает, они теряются и совершают ошибки. Жуть двуногая, и ведь правы… Мало кто знает, что уязвимое место змея именно голова, забыли, что написано в Книге. Безграмотный чешуеперстый ужас. Глотать их, не переглотать… Эти-то знают, грамотеи. Тьфу, перед праздником смутные мысли, как проглоченная мясорубка и она работает зараза. Город, вот спасение. Мотаюсь, как в вате. Крылышки, мои крылышки.

2

Улицы. Это был лабиринт, устроенный когда-то для защиты города и вышгородского замка. В то время каэнглумцы не совсем убедились в своей странной независимости и понастроили множество защитных сооружений. Но уже тогда этот лабиринт строился и для нескучных прогулок, каэнглумцы были несколько расчетливы.

Старый город в крепостных стенах маленький, но не «игрушечный», строгий нарядный город. Большая часть Каэнглума построена на склонах теснины реки Голхи. «Дома стоят очень уверенно. Можно ли так говорить о домах? Про себя можно».

Дома. Почти каждый имел свое имя и многие украшены росписями-историями города или историями самого дома. Снег застил, но Любке по памяти угадывал. Вот «Три Брата». За серой каменной штукатуркой, как корни дерева проявлялся каркас фахверка. Над самыми верхними, никогда не затворяющимися окнами чердака, балки с блоками на конце и провисшими цепями, канатами от блоков в окна. Дома для себя и своих двух братьев построил один человек; он пришел из страны расположенной южнее Каэнглум. Братья искали его по всей Европе и нашли молодым, сами будучи уже старыми и больными. Младший брат ухаживал за ними, пока возраст их не сравнялся.

Высокие щипцы, острые даже у «Толстяка», чья стена усыпана окнами настоящими и прорезанными сграффито по штукатурке; последних было больше и тоже с настоящими ставнями. «Ты спрашиваешь, кто такой был Толстяк? Булошник. Историй рассказывают много и разных; прозвище перешло к дому». Одну Любке помнил. Она была о фальшивых окнах, недовольных горожанах и любознательных всадниках. Всадники спустились с Вышгорода, желая подробно ознакомиться в Магистрате с городскими порядками. Спустились сквозь Проломный спуск. Его и проломили всадники, так как основной-Лангбейн был тщательно и наглухо заделан трудолюбивыми горожанами. «Ты спрашиваешь зачем? Это интересная история, но я расскажу ее позже. Говорили, всадники так и не достучались до хозяина. Говорили, что он был главой магистрата. Если угадать настоящее окно, а оно в пекарню, и постучать, откроют и угостят горячим хлебом. Пекари, время от времени, закладывают одно окно и разбирают другое. Попробуем?» Любке постучал и угадал. Дальше он шел держа в руках горячую свежую, слегка обсыпанную мукой, булку.

Рядом конечно «Тощий Сапожник». Почти башня. С одним рядом окон, одно над другим по узкому фасаду, от цоколя до самого верхнего пятого под коньком. Длинные окна в мелкий переплет. «Видишь? В одном, на втором этаже сохранились маленькие, круглые, разноцветные стекла. Их вынули из разных окон после пожара. Когда-то каждое окно имело свой цвет. Сапожник жил в цокольном этаже. И до сих пор вывеска. Дом был самого сапожника, на него тоже хватало историй. Говорили, в доме когда-то не было перекрытий и из полуподвала шла одна лестница, окна были на ее площадках. Говорили так же, что он хотел поднять стену и лестницу еще на два окна выше… Да, ты догадлива, наверно он так и хотел».

Любке шел, вспоминал, сам себе и кому-то в мечтах рассказывал истории о тех странных и веселых людях. Вот еще очень старинный дом, здесь жил цирюльник, но дом назывался «Теща». Рассказывали, что цирюльник сам себе изготавливал инструменты, да такие, что были выставлены, как шедевр на звание мастера. Инструменты признали и по легенде, хотели принять в цех не только Кователей Каэнглум, но и Капштадта66
  Капшдат, иначе Мыс Гадрау. Прибрежный городок и рыбацкие поселки в устье реки Голхи и по побережью моря. Славен мастерами, легендами и копченой салакой. А так же знаменитыми налетами ратмусов и паворимагов на гадраускик коптильни, один из которых вошел в историю местных краеведов под названием «Большой праздник раздела добычи». Подобные события и в будни не редкость… Почему же именно этот так остался в памяти-загадка. Загадками являются не только события, явления, человеческие поступки, но и некоторые обитатели, предметы, вещи.


[Закрыть]
. Случай потряс весь город. Кузнецы сковали вывеску новому мастеру. Но теща цирюльника не хотела быть тещей кузнеца. Зять ходил в Вышгород к князю. Свои шеи ему подставляли многие знатные люди. Один брат тещи был лекарем, другой служил в Магистрате, должности никто не помнит. Она уговорила всех. Такая была женщина. В утешение самому цирюльнику разрешили-лекари закрыли глаза-делать некоторые мелкие операции кроме дозволенных кровопускания, установки пиявок и удаление мозолей. А так же заказали ему инструменты. «Можешь представить? Их можно увидеть! Они до сих пор хранятся в музее магистрата. Я их видел в детстве, эти ювелирные изделия не похожи на современные хирургические инструменты. Говорят они обладают анестезирующим действием, что было проверено и в настоящее время. Ты смеешься… Хочешь проверить сама? Что ты, не надо. Другое, о цирюльнике и лекаре ты сможешь узнать в хрестоматийной истории о времени принцессы Гасеннау, в главе «О Пирожных».

3

Город не торопились украшать к празднику. Звучала предпраздничная музыка, подготовительная, тихая. Ночь не сделала город темным. Он оставался светлым от снега и света не гаснущих окон, витрин, фонарей, самих жителей забавно переносящих на плечах и головных уборах маленькие сугробы и почему-то не сбивавших снег, словно играли в «у кого выше и донесет ли до дома». Фигуры казались высокими в этих своеобразных маскарадных костюмах. Свет из витрин и окон без ставней подсвечивал их золотом и серебром; белые карнавальные бюсты одетые на плечи.

Любке спускался улицей Кейха вдоль подпорных стен. Снег и отблески света скрывали темноту подворотен и проулков. «Эта снежная кисея скрывает особый Каэнглум. Смотри, арки в подпорных стенах, это начала подземных ходов. Темные проулки и подворотни ведут на узкие переулки-лестницы. Осторожней! Они могут закончиться колодцем или переходом под рекой».

Потом пересек шумную Паксарг… За витринами золотое, сквозь серебряный снег одежда к празднику и подарки. Маркизы, навесы разноцветные полосатые, с надписями: «Lilled, vanikud ja lillekimpude», «Велетский квас», «K?sten dunkles bier», «Gadrau records-garolau newydd»… Плакаты театральные, цирковые и киноафишы… Любке остановился у яркого плаката «Mott and Picts Black Honey. It’s not as obvious as it seems» – и увидел на нем знакомые лица. Двух девушек он узнал, это были те самые, которые забавлялись открыванием старинных дверей, третья красноволосая, была не знакома…

Сквозь Лазаретную башню, по переулку с тем же названием, прошел к собору Оливе, который был настолько велик, что увидеть его весь, можно было только издалека. Вокруг собора кольцо скверов – завершения улиц. Уютный бульвар. Фонтан и два памятника. И здесь прохаживались редкие жители, усыпанные снегом. Ветви не частых в центре деревьев под снегом не различались. Деревья в белом. «Словно под простынями, – мелькнуло у меня в голове и я огорчился». Огорчало Любке и то, что некоторые люди, как ни странно, оглядываются на него с настороженным недоумением. «Это наверно новоприезжие. И ещё тревожило: паром и зев откинутой аппарели. Я не понимал. Сгусток тумана скатился на пирс, белое в белом. Мысли не пришли в порядок. Почему простыни? Почему чудится, что снежными простынями накрыты кустарники спиреи будто музейные экспонаты или те, которые лежат на металлических столах? Вот за кустами прокатилось белое, мелькнуло и пропало. Это катают снежные шары? Дети катают снежные шары? За бульваром Старый лицей, тогда ещё девичий, там родилась моя печаль. …Хожу и говорю с ней». Любке обошел собор. «Деревянная раскрашенная, обычная для города, статуя Олафа в угловой нише. Его фонтан. Почему его? Не знаю. Необычный. В воду подливают разноцветные сиропы. Струи в мороз замерзают и можно сламывать вкусные леденцы». Постоял у старых надгробных крестов. Спустился под землю у Грифоньего моста. Любке удивляло, иногда возмущало, что подземный город так же ухожен и освещен, как и верхний. «Я долго искал „настоящие“ подземелья и конечно же доискался… Попал на выводок головастиков ледяного дракона ляги. Ты испугалась? Да, это очень опасные звери. И неприятные на вид. Тогда меня спас один из ларв башни Ветус Туррис77
  Ларвы. Полупрозрачные, напоминающие человека, хладнокровные обитатели башни Ветус Туррис. Опасные, но предсказуемые. Отвечают на добродушие или первые чувства мечтателей ярким разноцветным свечением. Ларва не отбрасывает тени, но разноцветные рефлексы. Предмет этюдов и упражнений юных каэнглумских художников. Ветус-Туррис– самое высокое сооружение в Каэнглум. Масштаб деталей позволяет предположить, что башня построена людьми несколько более высокими, чем нынешние жители города-многие проемы и окна башни застроены одноэтажным и двух этажным жильем. К ступеням сохранившихся лестниц, добавлены по две-три современных для удобства. С многих ракурсов башня напоминает просто скалу. С нескольких сторон она застроена домами и полезными сооужениями. Предназначение башни является предметом изучения и домыслов. А так же шуток, считается, что все сказки о «маленьком народце» придумали первые обитатели этих мест-гиганты-прямые потомки «той самой семьи, коей было дано обетование при радуге», когда часть людей уже мельчала и селилась рядом.


[Закрыть]
. Каэнглум ограничивает любопытство. Если упорно искать границу Каэнглум, можно действительно ее найти и перейти, но трудно вернуться назад».

Любке проходил под арками подземных мостов Фисетто. Николя создал их для… воды. Канал протекал по прозрачному ложу изготовленному капштадскими стеклодувами. Замковые камни – хрусталь. Там, где канал был вплотную обстроен, где балконы зданий смыкались над каналом, вода текла по витражу с изображениями перспективы домов стоящих наверху. На солнце и при луне было очень красиво. Любке сел в кафе под мостом, попросил чаю в прозрачном стакане. Ел булочку, макал леденец в чай, смотрел вверх. При свете фонарей цветные картины переливались, играли красками, вода была прозрачна; здесь течение было быстрое. Вот один балкон чуть касается другого, а вот они «срослись». По преданиям это означало, что соседи юноша и девушка, наконец-то поженились. «Когда создавали витражные картины, балконы вот этих домов не соединялись. В витраже были изображены влюбленные, они тянулись друг к другу над водой. Интересно, посмотреть на дома теперь. В солнечный или лунный день виды сверху проглядывали сквозь изображения. Зеркальный пол струился под ногами…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2