Борис Хайкин.

На перекрёстке ностальгий. Избранное



скачать книгу бесплатно

К Святым местам
 
Кто и впрямь в святые метит,
Кто бежит, судьбой гоним, —
В Рим, Париж, Афины, Мекку.
Я же – в Иерусалим.
 
 
Там к святыням всех религий,
Друг за дружкой по пятам,
Скинув бренные вериги,
Мир дорожку протоптал.
 
 
Там, грехи свои итожа,
И с молитвой на устах,
Всяк рукой касался ложа
Убиенного Христа.
 
 
Вот и я молился Богу.
И к Талмуду, сердцем чист,
Прикасался в синагоге,
Убежденный атеист.
 
 
Сам себя переиначил.
К той земле любовь пронес,
У Стены священной Плача
Утирая капли слез.
 
У Стены Плача
 
Колонны, камни, письмена —
Средневековья панорама.
Молчит подпорная стена
Не раз разрушенного храма.
 
 
Над ним не властвуют года.
Машины рядом не паркуют.
Идут паломники сюда,
Булыжник пятками шлифуя.
 
 
В пылу душевной простоты,
Взывая к Господу в печали,
Свои заветные мечты
Оставят в швах меж кирпичами.
 
 
Клочки бумаги стерпят речь
Коленопреклоненной черни.
И дворник с пейсами до плеч
Их передаст по назначенью.
 
 
Я вижу фальшь, как ясный день.
Но отчего ж, от изумленья
Напялив кипу набекрень,
Вошел в экстаз благоговенья?
 
 
С лица – икону хоть пиши.
Уже другой, не тот, что прежде,
Я тоже чистый лист души
Заполнил верой и надеждой.
 
Стеклодув

Брату Володе


 
Стеклодув в Тель-Авиве
колдует над битым стеклом,
Привлекая к арене стола
удивленных зевак.
Незаметно жонглируя
легкой горелки огнем,
Выпускает, как фокусник,
фауну из рукава.
То забавный дракончик
на Солнце блеснет чешуей,
То застынет на миг,
изготовившись к схватке, гюрза.
То из мертвого лома
какой-то бутылки цветной
Появляются вдруг медвежонка
живые глаза.
И волшебная палочка
так увлекает меня,
Что застыл, как в лесу молодом,
неприкаянный пень.
Я на пальцах прошу изготовить
для брата коня,
Чтобы помнил всегда о красе
казахстанских степей.
Я скупил бы все разом,
хотя я совсем не богат.
Мастер делает дело свое,
и не дрогнет рука.
Остается за морем далеким
единственный брат.
Рукотворное чудо
кому-то пойдет с молотка.
Как слеза смоляная —
из трубочки капля стекла.
Заиграло в лучах огневых
золотое руно.
Нелегко, но – возможно
фигурки ваять из стекла,
только в жизни осколки былого
слепить не дано.
 
Яблочко
 
Из склепа, как высшая милость,
Венера, мила и бела,
Пред очи людские явилась
На греческом острове Милос,
Где сотни столетий спала.
 
 
И в узел разыгранной драмы
Попав не без веских причин,
Античный бесчувственный мрамор
Скульптуры изысканной дамы
Будил вожделенье мужчин.
 
 
Был каждый из них озабочен —
Как проще урвать этот приз,
И в край его вывезти отчий.
За первенство сладостной ночи
Схлестнулись Стамбул и Париж.
 
 
Улыбка невинная девы
И бюст, оголенный весьма,
Осанка, и взгляд королевы,
И в пальчиках яблочко Евы —
Ревнивцев сводили с ума.
 
 
Пролито там крови немало.
Богиня тех стоила мук.
Бока в потасовке намяла.
Но яблочко не выпускала
Венера из каменных рук.
 
 
Уняв первобытную похоть,
Упал победитель без сил.
От девы плененной нет проку —
Утеряны руки по локоть.
Он близок, да не укусить.
 
 
Но женское сердце – не камень.
Ей в страсти – рассудок терять,
Влюбленных дразнить и лукавить.
Отныне у женщин с руками
Лишь «яблочко» можно отнять.
 

Из книги «Линия судьбы»

Лотос
 
Белый Лотос, омытый дождем,
Разметался на водной постели.
Руки грешные были у цели,
Ты ж молила: давай подождем!
 
 
Хороша и довольна собой,
Стать единственной ты не спешила,
Как цветок из семейства кувшинок.
Мне оставила горечь и боль.
 
 
По течению, гордая, ты
Унеслась, аромат источая.
И срывал я земные цветы,
Все обиды на них вымещая.
 
 
Губ раскрытых созревший бутон.
Лепестками сложились ресницы.
Это ты? Или снова мне снится
Белый Лотос, омытый дождем?
 
Орхидея
 
Славя небо голубое,
Хоронясь от лиходеев,
Проживала Орхидея
В клеверах и зверобое.
Ветер брал ее в объятья.
Трепетало одеянье.
Словно радуга, сияли
Жемчуга на складках платья.
До поры не знала горя.
Только радовалась жизни.
Безответно ей служили
Повилика и Цикорий.
Зависти холодный иней
Вмиг сразил ее на вздохе.
Клевета Чертополоха
Обесчестила богиню.
И, не выдержав позора,
Покрываясь краской алой,
Орхидея убежала
Из родной долины в горы.
Пробиралась днем и ночью
В тайный скит от огорчений.
Из пещеры шла в пещеру,
Раздирая платье в клочья.
Скит в горах крутых затерян.
Только след ее не сгинул.
Ведь на всем пути Богини
Вырастали Орхидеи.
 
Перестук
 
Тружусь, не покладая рук,
В квартире съемной, кстати.
Мы бьем по дереву «тук-тук»
На пару – я и дятел.
 
 
Я вдохновение обрел
В стенах чужого дома.
И он долбит засохший ствол.
Не можем – по живому.
 
 
Для нас обоих каждый день —
Субботник и воскресник.
В необустроенном гнезде
Слагать не можем песни.
 
 
Работу мы сочли за честь.
Неужто, в самом деле,
Нам из одной тарелки есть
И спать в чужой постели?
 
 
На стук соседи-ватики*
Сбежались: «Что он, спятил?»
А мы такие мужики,
Два брата: я и дятел.
 

*Ватик – старожил (иврит).

«В мире нет бойца смелей…»
 
В мире нет бойца смелей,
Чем напуганный еврей.
В мире нет скопца верней,
Чем обрезанный еврей.
В мире нет скупца бедней,
Чем богатенький еврей.
В мире нет истца шумней,
Чем обиженный еврей.
 

Из книги «Караван из галута»

Холокост
 
О, как пугающе и просто
На холст художника рука
Наносит абрис Холокоста,
Где кучевые облака
Глаза смущают мрачным видом.
Но высоко в туманной мгле,
Образовав Звезду Давида,
Оплачут павших на Земле.
 
 
На заднем плане пышут печи,
Но не обманет внешний вид.
«Иных уж нет, а те – далече…»,
Но жизнь забвенья не простит.
И по законам жанра строгим
В одной из памятных ночей
Медведица в своей берлоге
Зажгла светильник в семь свечей.
 
Мёртвое море
 
Чьи тайны хранит это Мёртвое море,
Покуда проходят века чередой?
Содом и Гоморра, Содом и Гоморра
Навеки затянуты мёртвой водой.
 
 
Не поняли грешники вышней угрозы?
Нарушена с Богом духовная связь?
Воронку заполнили женские слёзы.
Мужское достоинство втоптано в грязь.
 
 
В ленивой истоме, тиха и покорна,
Вода без планктона, как совесть, чиста.
И гуси залётные в поисках корма
Давно убывают в другие места.
 
 
Воронка привыкла к солёному плену.
Содом и Гоморра в руинах на дне.
А пьяным от счастья «беда – по колено»
На самой опасной её глубине.
 
Телемост с Богом
 
Мне не понять, где истина, где деза.
На Интернете скрашиваю дни.
И ты, Всевышний, не сочти за дерзость —
На чашку сайта все же загляни.
 
 
Заблудшего, понять меня попробуй,
Что жег мосты, страдая и любя.
Прости за поэтические тропы,
Что часто уводили от Тебя.
 
 
Разменивал себя в житейской гуще.
Все мысли занимала суета.
По сути, был я мышкою ведущей,
Смущающей ведомого кота.
 
 
Вкусил немало патоки и соли,
Не раз за вожаком лукавым шел,
Заботой невостребованной болен
И вирусом неверья заражен.
 
 
Обидно быть незрячим до могилы.
Я средь иных, витийствующих сплошь,
Хочу собрать растраченные силы,
Открыть глаза на истину и ложь.
 
 
Прошу не отказать мне в просьбе скромной.
«Вишу» я на приеме много дней.
Надеюсь, есть мой адрес электронный
В небесной канцелярии Твоей!
 
Чужая свадьба
 
Над Святою землей небеса разрешаются ливнями.
И, промокнув до нитки, принять их приходится мне.
Под еврейской хупой сочетаются пальмы счастливые.
Как невольный свидетель, смотрю я на них в стороне.
 
 
На Земле праотцев с давних пор говорят не по-нашему.
Седина облаков обустроилась над головой.
В золотой листопад я по вороху листьев расхаживал,
Но в букетах цветов я не видел отрады живой.
 
 
Это кто-то другой, молодой, на моей фотографии.
Там пустынный Чак-Пак, здесь лютует Хамсин до утра.
Но об этом пятне на ветровке моей биографии
На Земле праотцев я успел позабыть не вчера.
 
Кошкин дом
 
Обживаясь в стране понемножку,
Я на землю сошел с этажей.
И завел себе дикую кошку,
Чтобы в доме ловила мышей.
 
 
Принимая, как должное, милость,
Все сметает она со стола.
Нагуляла жирок, обленилась.
И, в придачу, котят принесла.
 
 
Был мне промысел Божий неведом.
И теперь, покоряясь судьбе,
Вдоволь потчую кошку обедом,
Оставляя объедки себе.
 
 
Кошка дикая лижет мне руки.
Не видать ни мышей, ни крысят.
Даром что ли коты всей округи
Под окошком моим голосят?!
 
Следы на песке
 
Я на Земле Обетованной,
Где от кибуца до воды
Сам страж пустынь – песок барханный,
Как лис, запутывал следы.
 
 
И, словно повесть жизни краткой,
Взахлеб листая суть страниц,
Читать пытаюсь отпечатки
Млекопитающих и птиц.
 
 
Мои следы, я знаю точно,
Вода соленая кропит.
Они – из свежих и непрочных
Среди следов когтей, копыт.
 
 
И не напрасно так умело
Следы босых усталых ног
Перечеркнул крест-накрест белый
Невозмутимый осьминог.
 
Исход

Сердце мудрых – в Доме плача…

Библейская мудрость


 
Первородство – под вопросом.
Но сошелся клином свет
На резце каменотеса
И скрижалях горьких лет.
 
 
Нелегко, да не впервые
Муравейники олим11
  Олим – репатрианты (иврит)


[Закрыть]

Шлифовали мостовые
Града Иерусалим.
 
 
Не могли они иначе,
Захлебнув морской волны.
«Сердце мудрых – в Доме плача»
И у Западной стены.
 
 
А иные по этапу,
Обживая свой шесток,
Положили глаз на Запад,
Отправляясь на Восток.
 
 
Море слева, горы справа.
Там – чужие города…
В споре истин нету правых,
Но пути ведут сюда.
 
Антимир
 
Как пара теза-антитеза,
Разлад антихриста с Христом,
Как резус-плюс и минус-резус,
Как трюк рекламный – два – в одном…
 
 
Кому-то это было нужно —
Столкнуть на море корабли,
Полюсы – северный и южный,
Национальности земли.
 
 
Не привыкать с улыбкой милой
Им разделять сердца – на два.
Изобретать для смерти мира
Отраву антивещества.
 
 
Не пребываю в эмпиреях,
Не раз, не два своими бит.
Когда еврей, как зверь – с евреем…
И я тогда антисемит.
 
 
Приставкой «анти» мир поруган.
Быть может, есть и анти-я?
Мы не сойдемся с антидругом
На параллелях бытия.
 
«И вот вечерняя заря…»
 
И вот вечерняя заря
Опустится на дно морское.
И ты бросаешь якоря
В забытой гавани покоя,
Планиду многих повторя,
Кого терзали быль и небыль,
Сомнений альфа и омега.
Ты не заметишь в день осенний,
Как в малой толике прозрений
Мерцает поздняя заря.
И на Земле, не знавшей снега,
Услышишь песню снегиря.
 
Менора
 
В Израиле обрел я новый дом,
Казенный, но в судьбе – не без изъяна.
А был в стране исхода тем нулем,
Что попадал в десятку на миньяне.*
 
 
В той жизни я усвоил, что еврей —
Меж званых – избранный, как говорится.
А здесь в обойме множества нулей —
Не стать мне полноценной единицей.
 
 
Видать, свой путь единственный ищи —
А промышляй работою поденной.
Но кто зажжен от пламени свечи,
При меноре не будет обделенным.
 
 
Не знал я, что уйдя, не оглянусь,
Не оправдаю дерзких ожиданий.
Зажжен светильник памяти, а грусть
Отбрасывает тень былых страданий.
 

*Миньян – минимум десять совершеннолетних мужчин, необходимый кворум для молитвы.

Маме
 
Блокадный Ленинград.
Седая мгла.
А память остается неизменной.
Учительницей матушка была
Там, в авиаучилище военном.
 
 
Из всех известных сызмальства примет
Дошли до нас по воле злого рока —
Прожекторы, сирены, голод, смерть,
Убежища и светомаскировка.
 
 
А я мечтал из окон над Невой
На мир в его печалях и заботах
Смотреть глазами мамы молодой,
Что четко зафиксировало фото.
 
 
Прорыв. Эвакуация. Финал.
Еще – Дорога Жизни во спасенье.
Ах, мама, как тебя я долго ждал —
Десяток лет до самого рожденья!
 
Песочные часы
 
Вживаюсь, поседевший от забот,
В иной уклад; запал уже не тот,
Хоть отроду – бунтующей породы.
И все же брошу жребий на весы.
Судьба моя – песочные часы.
Сквозь пальцы, как песок, уходят годы.
 
 
А, впрочем, нету дыма без огня.
Нет повода на зеркало пенять,
И думать, думать – что еще случится?
Песчинки убывают без конца.
Считать потери – промысел глупца,
Начальника счетов, не ясновидца.
 
 
Коль вдуматься, в часах иная суть.
Решишь однажды их перевернуть —
Себя уже увидишь в новой роли.
Осыпаться, как встарь заведено,
А истины проросшее зерно
Перенести на опытное поле.
 
Поэт
 
Рассеянный, привыкший задавать
Вопросы в ожидании ответа…
Но изредка снисходит благодать
На лоб широкий бедного поэта.
 
 
И образы подобно образам
Пути для отступленья перекрыли
В квартире, где газетно-книжный хлам
Удобрен затвердевшим слоем пыли.
 
 
Поэт, с надменным миром не в ладах,
Всегда у музы ветреной во власти,
Воистину, недаром, господа,
Тернистый выбрал путь к вершине страсти.
 
 
Ему для неприкаянной души
Нужны, как никому, улыбки ваши,
Когда с недосягаемых вершин
Спускается несолоно хлебавши.
 
 
Он – вещь в себе, что там ни говори:
Дом на замке, висят на окнах шторы.
И странная табличка на двери —
Опять ушел в себя, вернусь не скоро.
 
К стихам

Писание мое есть весь я.

Л. Толстой


 
Люблю поэзию в себе
На подсознаньи, каждой клеткой.
В часы депрессии нередкой
От безысходности в судьбе.
 
 
На слово наложить табу
Не посягну в часы безверья,
Пусть замирает кровь артерий
И выступает пот на лбу.
 
 
Любовь, что нас лишает сна,
Не патология, а узы, —
Взаимность с женщиной. А с музой —
Любовь с рожденья сращена.
 
 
Служа, пред нею не робел,
Хотя, увы, не Казанова.
Взаимностью не избалован,
Люблю поэзию в себе.
 
Журавли
 
Я близко так не видел журавлей.
И только здесь, в израильском гнездовье,
Они доступней стали и смелей.
Как будто целой стаей вмерзли в поле.
 
 
Я близко так не видел журавлей,
Уверенных, что в крае иудеев,
Где водится охота на людей,
Сидячих, убивать их не посмеют.
 
 
Любуюсь, и глазам не верю я.
Наверно журавли слегка устали.
Они стремятся в теплые края,
И здесь у нас задержатся едва ли.
 
 
Вот так и люди, скорые на зов,
Отыщут место теплое по карте.
Израиль для одних – Страна отцов.
Другим же – остановка перед стартом.
 
 
Я близко так не видел журавлей.
И больше не увижу, может статься.
Обетованной, горестной земле
С гостями нелегко навек прощаться.
 
Подсолнух
 
Если впору отчаяться,
Утешает одно —
Облака облачаются
В золотое руно.
И Светило весеннее
Создает, трепеща,
Боди-арт настроения
Мягкой лапкой луча.
Невезеньем отмеченный,
Словно жизни не рад,
Поперечному-встречному —
Не товарищ, не брат.
Станет узкою улица
И пустынно окрест,
Если не повинуются
Стать, осанка и жест.
Но взгляни по-хорошему
На порядок вещей,
На зеркальное крошево
В свете ярких лучей!
На характер свой ветреный
Надевая лассо,
И подсолнухом к светлому
Повернувшись лицом,
Сам собой заморочен,
Господин и слуга,
Ты решишь в час урочный,
Правду, коль дорога,
Жизни вкус с пониманием
Положить, как кумир,
Камнем в столп мироздания,
На чем держится мир.
 
Колобок
 
Коль тебе досаждают изъяны
На крутом перепутье дорог,
Вспоминается непостоянный
И такой непростой колобок.
 
 
Не смотри, что малыш из мякины.
Тихий увалень он до поры.
Он не любит толкающих в спину
На подъеме, и даже – с горы.
 
 
Не слабо уходить от погони,
Досаждать подлецам не впервой.
Где другие мозолят ладони,
Он работает головой.
 
 
И, что надо, умеет он слышать,
Удивить и потешить народ.
Быть на равных, а тем, кто повыше,
Никогда не заглядывать в рот.
 
Золотая середина
 
Оставьте детям спор на сайте
О курице и о яйце.
И лидер я, и аутсайдер —
В одном-единственном лице.
 
 
На лавры я не претендую,
Спеша к летейским берегам.
Но середину золотую
На поруганье не отдам.
 
 
Покамест оппонент наглеет,
До боли скулы сведены.
Я, чувствуя удар по левой,
Отвечу с правой стороны.
 
 
Мне не размахивать руками,
Когда, не целясь, бьют под дых.
Быть мудрым – между стариками,
И равным – среди молодых.
 
Не пара
 
Выяснять правоту не в новинку
До затмения солнца в глазах.
Мы не пара, а две половинки,
Чей союз освящен в небесах.
 
 
Не слабо по причине ничтожной
Вальс на нервах сыграть в две руки.
Для прощения – слишком похожи.
Для прощания – слишком близки.
 
 
Уступаем мы попеременно
Только стрессам, похожим на страсть.
Развлекаемся теплообменом
Со средой, окружающей нас.
 
 
Но еще не поставлена точка
На любви, и в бессонную ночь
Тонем в чарах мы поодиночке,
Не желая друг другу помочь.
 
Гербарий
 
Какое мне дело, не знаю,
До верных приметам всерьез,
Кто, видя ромашку, вздыхает,
Иль варит варенье из роз.
 
 
Раскрылся ль тюльпан в поцелуе,
Поджал свои губы со зла… —
Я только в саду практикую,
Заначив нектар, как пчела.
 
 
И радуюсь лишь урожаю
Ковров неземной красоты.
Я просто из тех, кто сажает,
Для любящих эти цветы.
 
 
Кому-то и пестик – загадка,
Тычинки с тарифом в рублях.
А мне они – только закладки,
Пометки Творца на полях.
 
Фантомы фонтанов
 
Где верят фортуне фонтаны фотонов,
С апломбом Платона взберись на платан.
Повесились с понтом вблизи панталоны,
А там – проплывают понтоны путан.
 
 
Пылает стерня на Дону и в Замостье.
Маячит маяк, как волан на волнах.
А выше спокойно стоит Маяковский
И облако держит в широких штанах.
 
 
Какие муссоны не гнали б масона,
Агенты Моссада калику нашли.
Он шел на Одессу, а вышел к Херсону.
Теперь – на пайке иудейской земли.
 
На закате
 
Мягко стелется дорога, длинна.
Есть куда спешить, и печься о ком.
Я б горячего взнуздал скакуна,
Но он пляшет под другим седоком.
 
 
Мне бы в дикий, околдованный лес —
Позабавиться лукошком грибов.
Но Создатель с недоступных небес
Лишь качает бородой облаков.
 
 
Гасит Солнышко лучи не спеша.
Пыл столетий заслоняет восход.
Все труднее вечерами дышать,
Где хамсином перекрыт кислород.
 
 
Забываются причины кручин.
Набегают под глазами круги,
Словно волны, и все больше морщин
В топографии потерь дорогих.
 
Медитация
 
Я изменяю, но не изменяюсь.
Не кланяюсь, а только поклоняюсь.
И не кренюсь, а лишь укореняюсь,
Покуда гнет деревья ураган.
 
 
Мне свет не свят, поскольку сам я грешен.
Мой путь тяжел, но каждый шаг мой взвешен.
Печали, словно косточки черешен,
От медитаций падают к ногам.
 
 
Познать себя в пылу ночного бденья
Мне не дает неверный угол зренья
На мир, что создал Бог без вдохновенья
По образу-подобью своему.
 
 
Порочных истин горькие цукаты
Лишают нас покоя в час заката.
Но справедливость сватать в адвокаты
Нам не по чину, только по уму.
 

Из книги «Зона любви»

Бес в ребре
 
Я живу в суете бесполезной,
На припеке считая ворон.
Бес телесный – поганец небесный —
Беспокоит больное ребро.
 
 
Я седой, одинокий, как прежде.
И впадаю порой в забытье.
Если Бог подарил мне надежду,
Кто же тот, отобравший ее?
 
 
Нет хозяйки заботливой рядом.
В небе ангелы – мать и отец.
Где ж тот мальчик с загадочным взглядом:
Шар в руке, и во рту леденец?
 
 
Простирается полночь над бездной.
Я такой, что хочу, не встречал.
Бес телесный – поганец небесный —
Не дает отдыхать по ночам.
 
Разбитые сосуды
 
Почиваю на лаврах свободы в тоске.
Не по нраву мне быть одиноким.
И любовь, что пульсирует так на виске,
Я сорву поцелуем глубоким.
 
 
Не испробовать вин, не налить молока.
Течь дает наше соединенье.
Двум разбитым сосудам судьба нелегка —
Обеспечивать прикосновенье.
 
 
Начинаем с нуля, всем препонам назло.
Я сожму твою теплую руку.
Мы расплавим края и очистим стекло.
Очень тесно прижмемся друг к другу.
 
 
Что сработать избу, что идти под венец —
Не мешают преграды умелым.
А не сможем достичь единенья сердец —
С нас довольно касания телом.
 
Элегия
 
Когда нашел тебя,
Я потерял себя.
А то б с другой, скорбя,
Сошелся, не любя.
 
 
Берёг и ревновал.
Выслеживал, как зверь.
В накладе не бывал,
Ведя подсчет потерь.
 
 
Не думал про вину,
Что за тебя одну
Отдал свою казну,
Свободу и страну.
 
 
Стоял к плечу – плечо.
Прощал, не помня зла.
И знал наперечет
Нецарские дела.
 
 
Пытались мы вдвоем
Любить, как в первый раз.
Стояли на своем,
Но Бог решал за нас.
 
 
Коварная, как яд,
Непадкая на слух,
Пята небытия
Вытаптывала дух.
 
 
Подставив спину, тих,
Под гнет «земных даров»,
Живу я за двоих
Не в лучшем из миров.
 
 
Так, замыслы губя,
Страдая и любя,
Я здесь нашел себя,
Но потерял тебя.
 
Ностальгия
 
Нам не бывать отныне вместе.
Я на Земле, ты ж – в поднебесье.
И ощущаю в час возмездья,
Что я одной тобой любим.
Лишь сожаление, не жалость,
В больной душе моей осталось,
Что навсегда перемешалось
Мое дыхание с твоим.
 
 
Цикуту пью без меры строгой.
Посуду бью, да все – без проку.
Не тем стою я боком к Богу,
Живя под крышей голубой.
Душа ютится в тесном теле.
Тепла былого нет в постели.
И скакуны несут без цели,
Земли не чуя под собой.
 
 
Как к купине неопалимой,
Нас тянет к Иерусалиму.
Но пусто в сердце без любимой
В толпе у Западной стены.
Лишь отпускает ностальгия,
Когда ослабнет власть стихии.
И снятся звезды голубые,
Вторгаясь в розовые сны.
 
«Отошло, отодвинулось и отболело…»

И скребется в открытую душу

одичалая кошка тоски…

Хаим Нахман Бялик


 
Отошло, отодвинулось и отболело.
Притупилась тоска, и пожухла трава.
Аритмия прошла, голова поседела,
А душа по инерции прошлым жива.
 
 
Остановки все чаще, прогулки – короче.
И на море, как прежде, сияют огни.
Только стали привычно-бессонные ночи
Так похожи на вялотекущие дни.
 
 
Научившись прощать, реагировать проще
На ошибки, решишь в установленный час —
Жить сегодняшним днем,
Памятуя о прошлом,
Чтобы веру оставить себе про запас.
 
 
Только все, что за лето в груди накипело,
То ли боль поражения, то ли напасть,
Отлегает от сердца, и яблоком спелым
В августовские травы готово упасть.
 
Утёс
 
Сегодня не к добру меняется погода.
И чувство остроты впадает в забытьё.
Я праздную свою беспечную свободу
И проклинаю день, открывший мне её.
 
 
Сегодня облака и звезды между нами.
Я память положил в дорожную суму.
Владели мы вдвоём лесами и морями.
Теперь мне это все досталось одному.
 
 
Я знаю – неспроста о горе ты спросила.
Не зря бродяга-ветер голос твой принёс.
И я тебя любил, и ты меня любила,
Но встречная волна разбилась об утёс.
 
Кефаль
 
У моря многоликая фиеста.
Не мешкай, проявляй былую прыть.
В душе сквозняк, пустует чье-то место,
И нет желанья форточку закрыть.
 
 
Прицельный взгляд распахивает дали.
Сегодня я имею выходной.
Здесь тянут сети, полные кефали,
А мне вполне достаточно одной.
 
 
Встречаю взгляды с вызовом и перцем.
С улыбками, подобными лучу.
И если кто затронет струны сердца,
Пойду на харакири, но впущу.
 
 
Волнует волн игривая походка.
И снова неверна моя рука.
Но дело в том, что ушлые молодки
На юного не смотрят старика.
 


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3