Борис Хайкин.

На перекрёстке ностальгий. Избранное



скачать книгу бесплатно

© Борис Хайкин, 2017


ISBN 978-5-4483-6009-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Об авторе

Соломон говаривал, что ему неведомы «четыре вещи: путь орла на небе, путь змея на скале, путь корабля среди моря и путь мужчины у отроковицы». Можно ещё добавить – путь поэта к Парнасу. Говоря о творчестве поэта Бориса Хайкина, перешагнувшего шестидесятилетний рубеж, уместно подвести некоторые итоги его работы над словом. Истинный поэт – вне возраста. Он всегда в пути.



Творчество Хайкина многогранно. На его счету – лирика, эпика, песни, эссе, проза, сатира. Поэт осознает ответственность перед читателями и долг перед будущим. Поэт находится в постоянном поиске, изменяется вместе с внешним миром, стремится всегда оставаться самим собой.

Стихи Бориса Хайкина самобытны, насыщены эпитетами и метафорами. Поэт имеет свой голос, обладает хорошим вкусом, общей и поэтической культурой.

Новая книга Б. Хайкина «На перекрёстке ностальгий» рассчитана на самый широкий круг читателей различных возрастов и интересов.

Борис Михайлович Хайкин – член СП Израиля, поэт, публицист, эссеист, сатирик, автор ряда книг стихотворений, эссе, афоризмов, прозы, изданных в Казахстане, Израиле и России, в том числе: «Караван из галута», (Москва – Тель-Авив, 2006), «Дегустация солнца» (Москва – Тель-Авив, 2011), «Зона любви», «Из тины мыслей», «Книга судеб» (Издательство HELEN LIMONOVA, Израиль, 2016).

Публиковался в «Антологии поэзии» (Израиль 2005), антологии рассказов и стихов «Взрослым – не понять!..» (Москва – Тель-Авив, 2008), альманахах «Год поэзии» (Израиль, 2006, 2007, 2008, 2009), альманахах поэзии (США, 2005, 2006, 2008), альманахе «Связь времен» (США 2009), альманахе «ЮГ» (Израиль: Ашкелон, 2008, 2009), в приложении к альманаху «Литературный Иерусалим»: «Литературный Иерусалим улыбается» (Иерусалим, 2009). В рукописном сборнике «Автограф» (Москва, 2015), в альманахе журнала «Российский колокол» (Москва, 2015) и др.

Борис Хайкин – дипломант фестивалей литеатуры и искусства в Израиле (2001 и 2008), дипломант международной премии имени Antoine de Saint-Exupery в Париже (2015).

Из книги «Избранное из неизданного»

«Все тверже взгляд, все пристальнее око…»
 
Все тверже взгляд, все пристальнее око,
А в жизни не становится ясней.
Все дальше ухожу я от истока
Бурливой речки – юности моей.
 
 
Ладьи неслись, а нынче их качает.
Бесхозные, как перышки, легки.
Как жаль, что русло полное мельчает,
Случайные питая ручейки.
 
 
Юнец безусый и бывалый дока
Монет не бросят, как заведено.
Ил донный не уносится потоком,
И оседает бременем на дно.
 
 
Лишь в детские глаза не наглядеться.
Для них – моря, и вся тут недолга.
Речушка – жизнь моя, впадает в детство
И смыслом наполняет берега.
 
Притяжение
 
Этот город по-прежнему молод и нов
Много весен по лунному календарю.
И доверчиво окна его теремов
В плотном нимбе тумана встречают зарю.
 
 
В этом городе детские годы прошли.
И река по течению пройдена вброд
Там, где ивы склонились до самой земли
И любуются косами в зеркале вод.
 
 
Здесь познал я цикуту бесценных потерь,
Ожиданье любви, приближенье беды.
Где бы ни был, сюда я, как раненый зверь,
Приползу на живительный запах джиды.
 
 
И, нетвердо ступив на отцовский порог,
Дернув ручку двери, как спасательный круг,
Беглым взглядом окину лежащий у ног,
Истекающий соком, душистый урюк.
 
 
Пусть опущены плечи, виски в серебре,
Лишь бы в доме светильник надежд не потух.
И неважно, когда прохрипит на заре,
Недопетый мотив деревянный петух.
 
 
А подступит к концу время жизни земной,
Погляжу на друзей, что проститься пришли,
И прилягу, на север склонясь головой,
По исходу магнитного поля Земли.
 
Ванька-встанька
 
Дошли анкеты – не таи
Со времени «отца народов»,
С кем были пращуры твои
До восемнадцатого года?
 
 
Под резкий запах папирос,
Под пошлый шлягер «мани-мани»
Ты шел враскачку, как матрос,
С веселым кукишем в кармане.
 
 
Отчаянным был молодым.
Блистал осанкой, но обидно —
Мечты растаяли, как дым,
А впереди ни зги не видно.
 
 
Ты знал иные времена —
Трибуны, кресла, секретарши —
Когда горланила страна,
Чеканя шаг в бравурном марше.
 
 
Пришли прострация и страх.
Пропали втуне лоск и глянец.
А ты стоял в очередях —
Невольный вегетарианец!
 
 
Штормило, словно во хмелю.
Святое место не пустело.
Ты в такт большому кораблю
Обрюзгшее качаешь тело.
 
 
И снова ты «на якорях»,
Бывалый и несокрушимый,
Непотопляемый в морях,
Водоворотах и режимах.
 
Медвежья гора
 
Медвежья гора, ох, Медвежья гора —
Тебе только тучи да птицы – соседи.
На склонах пологих – следы от костра,
А в дымке мерещится облик медведя.
 
 
Вразрез с аксиомами правил игры,
Срываюсь с шестка, лишь вершина поманит.
И, завороженный, стою у горы,
Что бурым медведем нависла в тумане.
 
 
Ее, недоступную, с детства знавал.
И вновь, умудренного, гложет забота —
Пройти предстоит не один перевал
От горького пота до сладкого мёда.
 
«С плачем, состраданием и пением…»
 
С плачем, состраданием и пением,
С куполом, чтоб в небо голосить,
Только ли во славу и спасение
Храмы возводились на Руси?
 
 
Знатно во все стороны аукало,
Дело единения верша.
Долго, говорят, жила под куполом
Мастера мятежная душа.
 
 
Трын-трава – на все четыре стороны.
Пусто, неуютно стало в нем.
Разве навещают только вороны
Накрест заколоченный проем.
 
 
Грабили и жгли, тащили волоком…
Что же мне шумит, звенит по ком
Снятый с дюжих плеч повинный колокол
С вырванным за правду языком?
 
Валаам
 
Оголенные нервы корней.
В мертвой хватке сплетенные кроны.
И бетонный форпост обороны.
О войне ли тут речь? – И о ней.
 
 
Тут грибы, что не сыщешь вкусней.
Тучность чаек, и рыба в затонах.
Холст художника, сочен и тонок,
Схватит жесткие игры теней.
 
 
На завидную стойкость дубравы
И в цветах непримятые травы
Я смотрел – насмотреться не мог.
 
 
Райский угол – сии Палестины.
Но некстати вписался в картину
Персонаж – и без рук, и без ног.
 
Дед
 
Немало дед пожил на свете,
Дружа с грибами и морошкой.
По-царски потчевал соседей
Капустой, хлебом и картошкой.
 
 
Слабел с преклонными годами,
Коней треножа по науке.
Навек слюбились с хомутами
Его мозолистые руки.
 
 
Самоотдаче на закланье
Любил он быть необходимым.
Крутил большие «тараканьи»
Усы, пропитанные дымом.
 
 
И сквозь узорное оконце
Дед ясным небом любовался.
Он проверял часы по Солнцу.
И никогда не ошибался.
 
Табу
 
Ни слова – о тебе, ни слова – о себе…
Пусть дактиль или ямб читателя морочат.
Но только – о волшбе, но только – о судьбе,
Где лакомая суть осталась между строчек.
 
 
Там юные слова стыдились естества,
Да образ или два вписались в постояльцы.
И обморочных снов осенняя листва,
Как вешняя вода, сочилась между пальцев.
 
 
Но времени метла пути не замела,
Открыла яркое – забытое когда-то.
Вернули мне назад кривые зеркала
Эфирный образ твой, увы, без адресата.
 
 
Опять, как жизнь назад, цветет и пахнет сад,
Но старый палисад объят оградой новой.
Скажи, зачем тогда кружится листопад
Из песен о любви, где о тебе – ни слова?!
 
Памяти дочери
 
Я выкрикнул имя – послышалось «Ольга».
От эха сережки слетели с ольхи.
Я выдохнул имя сердечное «Ольга»,
Где каждая буква просилась в стихи.
 
 
А ветер понес непонятное «олна»,
Что значило – «если», и «олно» – «когда».
Не раз принимались воздушные волны
Слабеющий звук умыкнуть в никуда.
 
 
И дочь родилась, долгожданна, пригожа.
Лишь холить, растить, доводить до ума.
Но некто изрек это мрачное – «омжа»,
Что значило – «гибель, забвение, тьма».
 
 
Я знать не хочу, что слова означают,
Но мышью летучей откликнусь на звук.
Прошу – отзовись, но не как величают,
А так, как сквозь ветер послышится вдруг.
 
На смерть

На смерть, что на солнце

во все глаза не взглянешь.

Пословица


 
Что надо – все при ней.
Счастливая – в отца.
Крутой излом бровей.
Глаза – на пол-лица.
И смерть с ее чела
Писала образа,
Но так и не смогла
Закрыть ее глаза.
 
Разлад
 
Течет по дороге,
Натешившись всласть,
Под жаром эпохи
Размякшая власть.
Из донного ила,
Войдя в эпатаж,
Нечистая сила
Готовит реванш.
Кликушества улей —
Не жаль живота.
Расплющены пули
На лике Христа.
Из фавора вышли,
Ушли в тиражи —
Агония мысли,
Хоругви души.
Дележка и ссоры.
Мир сходит с ума.
Городим заборы
И рушим дома.
В агонии воли,
Не зная стыда,
Тамбовские волки
Идут в господа.
Шокируют вести,
Выводят «на бис»
Коррозию чести,
Порока стриптиз.
В почете – валюта,
А труд – не в цене.
«Железные» люди
Идут по стране.
 
Актёр
 
Слиняли бодрые мотивы.
Замолкли флейта и гобой.
Мой выход, зритель терпеливый!
Стою, как есть, перед тобой.
 
 
Тебе служу своей игрою.
Как на духу, не утаю:
Я был и в той, и в этой роли,
Ни разу не сыграв свою.
 
 
И на твоих играя чувствах,
Был редко удовлетворен.
За соучастие в искусстве
К подмосткам был приговорен.
 
 
Хотя душа и не хотела,
Играл шута и подлеца
И сам живу на свете белом,
Забывши маску снять с лица.
 
 
А если зал меня не слушал,
Гремел полотнами дверей,
Непрошено вторгались в душу
Стальные иглы фонарей.
 
 
Я смог под выкрики с галерок
На роль раба себя обречь.
Презрев старания суфлера,
Не прерывал прямую речь.
 
 
Не избежать судьбы артиста,
И грим не смыть уже с лица.
Я был затоптан и освистан,
Но роль исполнил до конца.
 
 
И если брал не ту октаву,
Была душа моя черна.
Чередовались брань и «браво».
Но было слово выше славы.
Ведь сцена, как и жизнь, одна.
 

Из книги «Цветы разлуки»

Календарь
 
С понедельника жизнь по-иному начну.
Избежать постараюсь ошибки.
Всем прощу, кому должен, а клятвы – верну.
Разменяю тоску на улыбки.
 
 
В колыбели небесной расти до зари
Будет месяц под звездным салютом.
Словно листья, осыпятся календари,
Уплотняя часы до минуты.
 
 
С астрологией дружен, уйду от беды,
Если это начертано свыше.
Обязуюсь со вторника, или среды,
Отказаться от вредных привычек.
 
 
Основателен в деле и в помыслах тверд,
Я отвергну небесную манну.
После дождичка, верно, в ближайший четверг
Воплощу свои давние планы.
 
 
На исходе субботы, копаясь в саду,
Отложу я на завтра веселье.
Окрыленный, на грешную Землю сойду.
Это будет моим воскресеньем.
 
Речка
 
Неслась вперед себе на горе,
Явив ребяческий наив.
Душою всей стремилась к морю,
Но разбиралась на полив.
 
 
Уловом славилась немалым.
Тут были щука и карась.
Себя по капле раздавала
Всем, кто хотел, не мелочась.
 
 
Уже не день, еще не вечер.
Впадает речка в забытье.
И блики лунные, как свечи,
Отпели молодость ее.
 
 
Дождя дробины, розги ветра
Дубили шкуру берегов.
По капиллярам, незаметно,
Ушла в песок по капле кровь.
 
 
Ребята с устали, случится,
Примчатся, как в былые дни —
Ни окунуться, ни напиться,
Ну разве что смочить ступни.
 
 
Менять ей русло не пристало.
Дрейфует лодкой без весла.
Никто не чтил, когда бежала.
Все вспомнили – когда ушла.
 
Клавиши
 
Над страницей склонившись низко
И взлохматив копну прически,
Бьет по клавишам машинистка,
Словно гвозди вбивает в доски.
 
 
По плечу ей любое дело,
Непрестижно пусть, непочетно.
Не досталось ей клавиш белых.
Больше видела клавиш черных.
 
 
В серых буднях, не зная скуки,
Гнула спинушку неустанно.
Разучились печатать руки,
Управлявшие мощным краном.
 
 
На душе – непокой и стужа.
(Не обидел господь наукой).
Много весен одна, без мужа,
Поднимала детей и внуков.
 
 
Только прошлое не исправишь.
И жила она, как умела.
Яркий оттиск от черных клавиш
На судьбе отразился белой.
 
Дорога
 
Военных дней дорогой длинной,
Горяч, неопытен и смел,
Дошел отец мой до Берлина,
А вот до дома – не сумел.
 
 
Шальные пули – мимо, мимо.
А в мирной жизни – спору нет —
Отец мой был неисправимым —
Он часто шел на красный свет.
 
 
Удар – он падает все ниже.
Я не успел прийти на зов.
Но с той поры я ненавижу
Утробный скрежет тормозов.
 
На дороге утрат
 
Боюсь встречать знакомых стариков,
Постигших боль утраты и разлуки.
В глазах их видеть гнет тоски и муки
И делать вид, что с ними не знаком.
 
 
Полынь их слез, дрожанье слабых рук —
Партнера ждут для горьких откровений.
Что можешь ты? – лишь тему переменишь.
– Все обойдется, – выпалишь не вдруг.
 
 
Подать лекарство, чушь про жизнь нести,
Про то да се с энергией завидной.
Ты молод и здоров, а это стыдно
Пред немощью чужой в конце пути.
 
 
Что примерять наряд почтенных лет?!
Им нужно от тебя совсем немного:
Помочь им перейти через дорогу
Утрат, что одному не одолеть.
 
Айтыс
 
Ценю степной уют.
В один из теплых дней
Проснусь, когда поют
Петух и соловей.
 
 
Он непереводим —
Напева дух хмельной.
Кричит свое один.
На сто ладов – другой.
 
 
Навязчивый куплет
Подстрелит сердце влет.
Один перекричит.
Другой перепоет.
 
 
И ты поймешь в тоске —
Век быть собой самим.
Не споря о шестке,
Петь голосом своим.
 
 
Давай, Петух, споем
Негромко, но легко.
Пусть каждый – о своем,
Но оба – высоко.
 
Вдохновение

«Отпущу свою душу на волю…»

Ю.

Кузнецов


 
Отпустить свою душу на волю
И промчаться по чистому полю,
Где надежды беспечно и зло
Ожидают заветной минуты —
Упорхнуть от тепла и уюта
И под ветер подставить крыло.
 
 
Под окном мирозданья не надо
Вам униженно петь серенады,
Слитки страсти менять на гроши.
Знать, предчувствие вас не обманет.
Полоснет в неоглядном тумане
Бритва света по горлу души.
 
 
Цель далеко, а звезды высоко
Наблюдают недремлющим оком;
Как кликуши, пророчат беду.
Лишь в отчаянно-гордом бессилье,
Подобрав опаленные крылья,
Как подранку, лететь на звезду.
 

Из книги «Берегиня»

Соломенные вдовы
 
Я в палате был разжалован в пилоты,
Где зарница даже в мыслях не видна.
Но испытывал на прочность самолеты,
Посылая их невесте из окна.
 
 
Я забрасывал любимую стихами,
Извиняясь за больничный антураж.
Ободрял меня сосед безногий, Ваня, —
Это, брат, поверь мне, – высший пилотаж.
 
 
А меня, – он говорил, – пора на мыло.
На себе поставил крест я с давних пор.
И подружка во дворе по Ване выла,
Приглашая на сердечный разговор.
 
 
Этот плач еще мне долго будет сниться.
Ни словечка не послышалось в ответ.
Уговаривала Ваню вся больница
Посочувствовать «соломенной вдове».
 
 
Не спалось нам на казенной, на постели.
Я пугал соседа каменным лицом.
Занедуживший до свадьбы за неделю,
Почитал себя последним подлецом.
 
 
Голубями прилетали с воли вести.
Я ответы стихотворные писал.
Мне лежать в палате тесной, а невесте
Отходную рассылать по адресам.
 
 
На свиданье невезучую позвать бы.
Мы с Ванюшей солидарны по вине.
Утешало лишь одно – на дату свадьбы
Кто-то тоже горько плакал обо мне.
 
Брачная ночь
 
Любовь преломим пополам,
Как хлеб. Едины мы с тобой.
Лишь только шарит по углам
Сторожкий месяц-домовой.
 
 
Огонь и лед – наедине.
Покой, не в счет – капели стук.
И муха бьется в западне
Сетей, что за ночь сплёл паук.
 
 
Поет сверчок: «Ничья, ничей».
И тщетно мгла зовет ко сну.
О, сколько сладостных ночей
Ваять из девочки жену!
 
 
Цветет сентябрь, как будто май.
И сном объят весь мир в тиши.
На свет зрачков лечу я в рай
Твоей непознанной души.
 
Родня
 
России дальний уголок.
Мороз скрипучий, не весна.
Утюжат лед подошвы ног
На речке «Тихая Сосна».
 
 
Мы здесь по случаю с женой.
Идем по городу, тихи.
У лунки с талою водой
Удачи жаждут рыбаки.
 
 
Тут площадь, танк и магазин
Ведут нас к цели прямиком.
Мы к дому дядюшки спешим.
С ним я с рожденья не знаком.
 
 
Я долго ждал такого дня,
Когда не к месту – тормоза.
И раз встречается родня,
Теплеют души и глаза.
 
 
И там, где мы впервой не врозь,
На нас повеяло теплом.
Хозяева и званый гость
Сошлись за праздничным столом.
 
 
С родней за рюмкой первача
Сучим беседы тихой нить.
Нашелся повод помолчать.
И есть о чем поговорить.
 
 
В своей квартире швец и жнец,
На людях боек и речист,
Мой дядя – вылитый отец.
На город – первый шахматист.
 
 
Доска разложена, и вот —
Турнир хозяев и гостей.
И мы ведем «войска» в поход,
Тяжелых спешив лошадей.
 
 
И я, захваченный игрой,
Гляжу – фигур редеет рать.
Я долго жертвовал родней.
Пора ей должное воздать.
 
Масленица
 
Поддам, как в баньке, жару вам,
Родители честны!
Недаром зять пожаловал
На тещины блины.
 
 
Дымится чай, не водочка,
На праздничном столе.
Внучата здесь не водятся
В единственном числе.
 
 
И ласка, словно патока,
В компании большой.
Шалит «царевна» Катенька.
Не комом блин – старшой.
 
 
А младшенькая, Лизонька,
Разбойничьих кровей —
Пеленки понанизаны
На ребра батарей.
 
 
То дуют губки горюшко.
То радости полны.
Сияют, словно солнышко,
Горячие блины.
 
«У семьи, с основания прочной…»
 
У семьи, с основания прочной,
Установка одна – на добро.
Та вода, как слеза, непорочна,
Коль ее освятит серебро.
 
 
Осиянные годы созвать бы,
Словно четки годичных колец.
И на месте серебряной свадьбы
Зашумит яркой хвоею лес.
 
 
Отыскрился весны хвост павлиний.
Красок лета уже не зови.
Пусть сегодня серебряный иней
Станет светочем нашей любви.
 
Турне
 
Не в яхте, не в карете
За клином журавлиным
Мы едем, едем, едем
В турне по рельсам длинным.
 
 
Былое поверяя
Соседу и соседке,
Мы время коротаем
В купе, как в тесной клетке.
 
 
Никак на жестком ложе
Сомкнуть не можем веки.
В серебряной пороше
Дорога в четверть века.
 
 
Где юность без достатка,
Извечный бег по кругу.
Нас ждут на полустанках
Наследники и внуки.
 
 
Казенные палаты
В убранстве ясно вижу.
Ты свадебное платье
Пошила не в Париже.
 
 
За книгами на кухне —
Товарищи, погодки.
И первою покупкой
Стал шкаф комиссионки.
 
 
Несемся, погорельцы,
К вокзалу от вокзала.
Ржавеют наши рельсы.
Поскрипывают шпалы.
 
 
Идет дорога в гору,
И дальше – по уклону.
Для нас у семафора
Один лишь цвет – зеленый.
 
«Мы одну одолели ступень…»
 
Мы одну одолели ступень.
И старались друг другу помочь.
Не прервется малиновый день.
Не закончится брачная ночь.
 
 
Как ты спишь! Я гляжу не дыша.
И в тревоге встречаю рассвет.
Ты все так же, душа, хороша.
И моложе на тысячу лет.
 

Из книги «Звёздный поцелуй»

Цветы разлуки
 
Сосновый бор, зеркальный плес.
Мне в нем – отрада.
Ведь я цветы тебе принес,
А ты не рада.
 
 
Твой образ волны на бегу
Не развенчали.
Стою на топком берегу
Своей печали.
 
 
С дорожки лунной не свернуть
В зеркальной раме.
Воды холодной зачерпнуть
И пить горстями.
 
 
Подмигивают небеса.
Влекут лукаво
Иные выси и глаза,
Моря и травы.
 
 
Очнешься – больше не зовут
Любимой руки.
Лишь по течению плывут
Цветы разлуки.
 
Белая ночь
 
О любви, о любви, о любви
Говорили мне губы твои.
И глаза, как ее не таи,
Выдавали секреты любви.
 
 
Эти линии так хороши!
Искушения не превозмочь —
Наиграть пьесу в белую ночь, —
В две руки, в два ума, в две души.
 
 
Отыскать путеводную нить
Среди пошлости мер и весов.
Лишь бы в гамме безудержных слов
Ноту главную не упустить.
 
 
Потаенное миру явить,
И свиваться, как лозам в соку.
Причащаться, как пчелке к цветку,
Ко Вселенной высокой любви.
 
Идиллия
 
Стерпится – слюбится.
Сладится – стешится.
Жар поостудится.
Холод затеплится.
 
 
Неукротимая
Жажда прощения.
Ссора с гордынею.
Милость – смирению.
 
 
Воз тянем рикшами,
Леностью мечены.
Коротко стрижены
Противоречия.
 
 
Уравновешены.
Кротки до одури.
В меру утешены.
Сыты заботами.
 
 
Только в идиллии,
Где все так схвачено,
Нечто интимное
Не обозначено.
 
 
Что в прегрешениях
Свыше даруется.
Лишь в утешение —
«Стерпится – слюбится».
 
Признание
 
Я без тебя и дня не проживу.
Но даже если будем мы в разлуке,
Тебя губами, сердцем призову,
Сожму в ладонях трепетные руки.
 
 
Я по тебе ничуть не загрущу.
Грустят лишь по утерянной надежде.
А я в тебе саму тебя ищу
И с каждым днем люблю сильней, чем прежде.
 
 
Запутаюсь в шелку твоих волос.
Укроюсь с головой твоим дыханьем.
И погружаясь в терпкий омут грез,
Превозмогу оскому расставанья.
 
Средиземное море
 
Средиземное море —
Это пенный прибой,
Где на радость иль горе —
Наша встреча с тобой.
Это тяга веками
Ко Священной земле.
И песок под ногами —
Как янтарь в хрустале.
 
 
Нам в минуты сомненья
На нелегком пути —
В кураже вдохновенья
Рвать волну на груди.
И любые напасти
Поглощает прибой,
Коль родился в рубашке,
Что из пены морской.
 
 
Мы скитаний вслепую
Избегать не вольны.
То – в пучину морскую,
То – на гребень волны.
 
 
И у пристани близкой —
Олеандры в цвету.
А у сердца – прописка
В неизвестном порту.
 

Из книги «Автограф»

Молитва
 
Не искупления прошу у Бога
Грехов, что в этой жизни несть числа.
А к светлым далям – скатертью дорогу,
И за спиной – надежды два крыла.
 
 
Пускай тебя заботы рвут на части,
Но сил достанет грезить наяву.
И я прошу не счастья, а участья
Людей, среди которых я живу.
 
 
И мне дешевых милостей не надо.
Я перед вами сердцем не солгу —
Не худо быть здоровым и богатым,
Но ведь за это вечно быть в долгу.
 
 
Я бью челом страдающим со мною,
Кто пядь за пядью чувству уступал.
Пускай любовь проходит стороною.
Дай Бог хоть раз припасть к ее стопам!
 
 
И допоздна сомкнуть не в силах вежды,
Желать врагам своим не стану зла.
Бросаю камень в озеро надежды,
Чтоб к ней дорога легкою была.
 
Шалом
 
С юности, гоняя голубей, —
Будь то Киев, будь Ташкент иль Таллинн —
Если забывал я, что еврей,
Тотчас мне о том напоминали.
 
 
Кто не грешен: это ль не таил?
Я меж них – не первый, не последний.
Вечно соплеменники мои
Гнулись под хулой тысячелетней.
 
 
В прихоти сановной господа
Сирых осуждали и прощали.
Теплилась надежда, как звезда,
В их глазах, исполненных печали.
 
 
И теперь, вкусив судьбы иной,
Сталось как бы заново родиться.
Нации, порукой круговой
Меченой, мне нечего стыдиться.
 
 
Без страстей кухонных при куме
Стали мы достойней и мудрее.
Коль один запишем, два – в уме.
Двух дают за битого еврея.
 
 
Там и здесь я каждому знаком.
И что нужен людям – тоже знаю.
Если говорю я вам «Шалом!»,
То «Селем!» я подразумеваю.
 


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное