Борис Безрода.

Неправильные герои. Сборник рассказов



скачать книгу бесплатно

…люди не рождаются. Рождаются организмы, а люди у нас делаются – трактористы, мотористы, академики, учёные и так далее…

Трофим Денисович Лысенко, академик

© Борис Безрода, 2016


Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Долгая Дорога в Небо

Синее небо, тёмное и глубокое настолько, что кружится голова. Огромное пространство несопоставимое с крохотной букашкой-человечком, впервые разглядывающим его. Розово-оранжевая полоска, растущая от горизонта, очерченного пологими тёмно-синими холмами, неторопливо и непрерывно расширяется, делая небо голубым, и вдруг перерастает в жгуче-жёлтый пожар – восход солнца. Светило величаво всплывает, огромное и горячее, не земное и страшное – страх рождаемый чудом откровения природы.


– Мама, мама! – она личиком утыкается в чистый, подол маминого сарафана, пахнущего мылом и сеном. Тёплые руки гладят её волосы. Она задирает голову и соединяется взглядом с серо-зелёными и добрыми мамиными глазами, которые несут радость. Через глаза мамина душа проникает в неё и ласкает вместе с мамиными руками. Мамины губы целуют, нашёптывая что-то нежное и доброе, непонятное, но очень простое. Ощущение нужности и любви. Мама, – такой Настя её запомнила, а мама исчезла, растворилась в небе.


Потом не было ничего, но постепенно её жизнь стал заполнять отец. Его уже она помнила реального, земного, а не солнечно-небесного, как маму. Помнила его огромные мозолистые ладони крестьянина, голову c залысинами, так что лоб казался очень большим. С ним было надёжно и спокойно, пока не появились боевые пауки. С появлением пауков всё стало нервно, в жизнь вползла тревога и обосновалась навсегда.


Она играла во дворе в дочки-мамы со своей любимой куклой Аней, которую вместе с сахарными петушками на палочках папа привёз ей с ярмарки, когда впервые за тыном увидела огромную серую полупрозрачную тушу этого создания.


Огромный паук сопровождал группу мужчин, одетых по-разному, но все они были с винтовками, и от всех одинаково дурно и резко пахло потом, нестиранными онучами и самогонкой. Пришлые по-хозяйски вошли во двор, открыли ворота, загнали телегу и покидали в неё из амбара папины мешки с зерном. Залезли в погреб, забрали кадку с солёными рыжиками, которые она и папа собирали много дней, и ведро, где в родниковой воде плавал огромный шмат масла только вчера набитый тётей Машей из молока их коров Ярушки и Любавушки. Заглянули в большую жестяную коробку из под чая, где папа хранил сахарных петушков для неё, выдавая по одному по вечерам, если она себя хорошо вела днём, но в тот раз коробку с петушками не забрали.


С тех пор боевые пауки стали регулярно появляться в селе. Они всегда сопровождали группы людей с винтовками, которые забирали то, что не забрали прошлые экспроприаторы. Деревенские рыдали, нервничали, но не сопротивлялись.

Очевидно, гигантская туша прозрачного боевого паука с шевелящимися мандибулами вселяла в них ужас и покорность. Иногда в каких-то дворах были слышны выстрелы и там исчезали тёти или дяди.


Мужики деревенские почти перестали работать, стали часто собираться у них в хате, на кухне. Садились за стол, пили самогон, курили и о чём-то подолгу говорили. А жить стало голодно, и вкусные жёлто-прозрачные петушки на палочках, изготовленные из жжёного сахара, исчезли из её жизни.


Потом появилось слово колхоз, а папа стал всегда носить с собой красную книжечку, партбилет, который он всегда заворачивал в белую чистую тряпицу. Таких тряпочек было несколько, и она всегда следила за тем, чтобы наготове была свежая – ею отстиранная и проглаженная.


Папа работал в колхозном правлении, был председатель. В правлении всегда присутствовал боевой паук. Когда она приходила к папе на работу, то украдкой рассматривала паука, его прозрачное тело, покачивающееся на длинных тонких ножках, огромное брюшко в котором неторопливо шевелились, пульсировали непонятные опалесцирующие внутренности, две пары всегда что-то жующих мандибул. Настя рассматривала огромное насекомое и чётко осознавала, что прозрачный страшный оккупант также исследует её, изучающе поглядывая из-под очков двумя парами своих хитрых сощуренных глазок.


Боевой паук часто устраивал собрания, все сельчане должны были собираться на них. Папа брал Настю и, как все, приходил в клуб, организованный в бывшей церкви. В церкви раньше был бородатый батюшка, иконы, стены и потолок, расписанные картинками. Теперь картинки на стенах были местами отбиты, а по большей части замазаны зелёной и красной масляными красками, источающими тяжёлый нефтяной дух, а ещё к стенам были прикреплены разные красные полотнища с лозунгами. Новые буквы и слова были скучны и малопонятны, и она очень жалела, что исчезли интересные картинки со стен.


Паук, украшенный чёрной маленькой кипой на макушке и красным бантом с левой стороны головогруди, председательствовал на собрании и рассказывал про революцию, про то, что сейчас гражданам тяжело, но когда Настя вырастет, она будет жить в красоте и счастье, как и все люди на планете, потому, что начав с этой земли, пауки завоюют все остальные страны, а лишения, которые они принесли с собой, – временные. Отца и всех деревенских начинал охватывать восторг в конце длинных речей паука. Впрочем, возможно от паров краски наступала эйфория, потому что на следующий день у всех очень болела голова.


Однажды, они поздно вечером вернулись с папой домой с партсобрания из бывшей церкви. Папа только зажёг керосинку, как в дом ворвались люди в одинаковой серо-зеленой форме и фуражках с краповыми околышами и синим верхом. Ворвавшиеся вырвали из под сердца папы белую тряпицу и оголили, испоганили своими руками папин партбилет, осквернили безгрешность будущего. Папа исчез. А в доме появился боевой паук. Он по-хозяйски прошёлся по комнатам, улыбнулся, погладил её по голове мандибулами и торжественно, как на собрании, произнёс:


– В детской коммуне тебе будет гораздо лучше, Настенька. Там из тебя сделают настоящего человека, хоть ты и кулацкая дочка.


Коммуна располагалась в одном из многочисленных тупичков в районе Таганской площади, в старинном здании бывшей гимназии. Старые стены здания давили, небольшие окна в толстых стенах рассеивали свет почти всегда серого московского неба, и поэтому в помещениях казалось тускло и мрачно. Сумеречно было и у неё на душе, гложила тоска по исчезнувшему папе, дому. Первые годы в коммуне растворились в небытие. Впрочем, была форменная одежда, как у всех. Еда, после которой оставалось желание по сладкому. Постоянная учёба, сон по расписанию, подъём. Будни под лозунги великого любимого вождя товарища Сталина и транспарант над доской в классе, на бордовой ткани которого было написано белыми буквами: «У нас люди не рождаются, у нас рождаются организмы, а люди у нас делаются».


Настя старательно делала из себя настоящего человека. Постепенно забывала своё село, дом, папу. Да и боевые пауки забываться стали. Лишь однажды почудилось ей что-то сумеречное, когда лучшая подружка, хохотушка Наташка из отряда на год старше, загрустила, сделалась бледной, вялой апатичной. Проговорилась, что отдаёт свою кровь для ритуала и на эту тему больше ни-ни, замолчала как могила. Настя, незаметно проследив, заметила, что подруга зачастила в кабинет завуча Ефима Самуиловича. А ещё ей померещилось, что боевой паук проскальзывает туда в это время. С тех пор она иногда стала вновь замечать силуэты боевых пауков где-нибудь в районе Садового кольца, бегущих в виде охранников за мчащимися чёрными ЗИСами. Впрочем, через несколько месяцев Наташка, которая стала непроницаемо замкнутой, окончила школу и покинула коммуну. Говорили, что ей повезло, что поступила на курсы НКВД.


Последний год в коммуне пролетел для Насти быстро, видимо она очень хотела, чтобы год прошёл скоротечно, потому что несколько раз замечала пугающий, изучающий и одновременно сальный взгляд Ефима Самуиловича. Из-за него, она и на выпускном в коммуне нервничала и провела вечер без веселья, всё оглядывалась по сторонам, боялась, что завуч её обидит, надругается.


Ей отвели шестиметровую комнату в коммуналке на семь семей в Плотниковом переулке, что на Арбате, и она, счастливая от приобретения собственного жилья, поступила в техникум для медсестёр при первом медицинском институте. Два года пролетели в учёбе и стараниях и потому очень быстро, уж больно она хотела учиться дальше и выучиться на врача. Но через два года, после окончания техникума, ей велели три года проработать медсестрой, а потом уж учиться дальше, и она поступила на работу хирургической медсестрой в Первую Градскую. Запомнила свою первую зарплату, как обмывала её вместе с другими медсёстрами, а те, заставив выпить рюмочку водки, поднесли стакан, якобы с водой, чтобы запить жгучий напиток, она и хватанула большущий глоток. А в стакане оказался спирт. Подруги в медсёстринское сообщество её прописали так.


А потом в её жизни появился Митя, он жил неподалёку, в Смоленском переулке, папа у него служил в Наркомате иностранных дел, а мама в Наркомпросе. Митя влюбил её в себя тем, что водил в музеи, рассказывал о художниках и покупал без очереди дорогущие билеты в недавно открытые модные кинотеатры «Ударник» и «Художественный».


В конце мая 1941 года, она специально для свидания с Митей купила в ГУМе белоснежную кофточку по вороту и на рукавах вручную вышитую синими и зелёными крестиками. Одела эту фасонистую кофточку и нарядная поспешила на свидание к любимому. Митя ждал её в конце Арбата на лавочке недалеко от кинотеатра «Художественный» с букетиком ландышей. Они поцеловались и он, приобняв её за талию, повлёк в кинотеатр.


Дальше разверзлась земля, всё стало чёрным. Несколько крепких мужчин окружили их, один из них показал красную корочку, букетик ландышей упал на асфальт, а её и Митю, крепко взяв за руки, привели в арбатский отдел внутренних дел. В отделении их провели в пустую комнату, в комнате было зарешёченное окно, и у стены к полу был привинчен деревянный стул. Дрожащий Митя уселся на стул, и с возгласами: «За что!? Ну, за что же!? Ведь я же ничего не сделал!» стал хватать себя за волосы и бить по щекам. Впал в истерику. Митя почему-то с ненавистью глядел на неё, а она так же ощущая страх от грядущей кары, за неизвестный, непонятный ей проступок, чувствовала, что закончилась её любовь к этому человеку.


Через вечность, дверь в комнату открыл милиционер в белой парусиновой гимнастёрке и по коридору проводил в комнату следователя. В этой комнате за столом сидел мужчина с одутловатым нездоровым лицом и большой проплешиной на голове, напротив него стоял одинокий стул.


– Ну, давайте, рассказывайте, за что вы здесь! – строго произнёс следователь.


– Я, я ни в чём не виноват! Это всё она! – крикнул Митя в ответ и ухватился дрожащими руками за спинку стула.


– Не виноват в чём? – строго перебил его следователь.


– В том, что это всё она! – воскликнул Митя, взмахнул рукой и навёл на неё указательный палец. Настя почувствовала, что перестала бояться и одновременно то, что Митя исчез из её жизни, его больше нет. Возникло чувство опустошённости.


– Товарищ сержант! – крикнул следователь. Тут же появился милиционер в белой форме. – Этого увести, – он указал на Митю, – дайте ему ручку и бумагу. Пусть пишет всё то, что знает.


Милиционер легко взял Митю за локоть и увлёк за собой.


– Присаживайтесь, – строго сказал следователь Насте, – рассказывайте, с какого времени начали работать на фашистов. Увидев, как Настя недоумённо вскинула глаза на него, он продолжил, – ведь неспроста же вы вырядились в кофточку со свастиками.


– Какие свастики? – ошалело спросила Настя, чувствуя, что наступает сумасшествие то ли у неё, то ли у следователя.


– А вы приглядитесь к орнаменту на вашей кофточке, – предложил следователь.


Настя уставилась на узор синих и зелёных перекрывающихся крестиков,

вышитых сплошной лентой и действительно, заметила одну из комбинаций узора, которую можно было интерпретировать как непрерывную череду сине зелёных свастик.


– Ну, это же всего лишь наш русско-украинский узор! – искреннее воскликнула она


– Ну, вот и договорились, значит, даёте признательные показания! – звонко, явно с чувством облегчения воскликнул следователь, он придвинул к ней чистый лист бумаги, чернильницу и ручку, – вы напишите своё признание скорее, а то сейчас серьёзные люди за вами приедут, а вы заставите их ждать. Нехорошо!


Дверь за спиной Насти открылась, одутловатый следователь проворно вскочил. Вытянулся. Лицо его сделалось строгим и тревожно-скорбно-серьёзным.


– Товарищ лейтенант государственной безопасности, веду допрос задержанной. Признаётся, что фашистский шпион! – чётко, громко и бесстрастно отрапортовал он.


Настя оглянулась и увидела за собой подругу по коммуне – Наташу. Наташа была одета в мужскую военную форму: сапоги, галифе, гимнастерка с краповыми лычками на воротнике, без фуражки, коротко стрижена. А дальше за ней, заполняя весь коридор, покачивалось тело боевого паука.


Наташа, мельком взглянув на бывшую подругу, ничем не выдала знакомство, и обратилась к следователю:


– О деле уже доложили. По кофточке: был донос или анонимка?


– Анонимка, – моментально ответил следователь.


– Найти, кто писал. Отдел в ГУМе с этими кофточками закрыть и разобраться, кто их произвёл и позволил продавать. Эту дурочку отпустить, – строго приказала Наташа, и обратилась уже к Насте, – Вы, товарищ, своей непродуманной одеждой мешаете нам работать. Идите и постарайтесь впредь больше соответствовать облику советского человека.


Отдав приказания, Наташа развернулась и исчезла.


Через две недели, утром, ожидая очередь в туалет в своей коммуналке, Настя увидела следователя, который её допрашивал. Следователь явно только проснулся и тоже занял очередь. А ещё через несколько дней, она, возвращаясь вечером с работы, вновь столкнулась со следователем во дворе дома и рискнула спросить, почему они стали часто пересекаться. Следователь объяснил, что он уже для неё не следователь, а сосед. Зовут его Яков Семёнович. Он, согласно приказу, вычислил анонимщиков – семью из шестой комнаты. Эти люди, написав донос про кофточку, надеялись, что Настю посадят и хотели получить её комнату для своей подрастающей дочки. Вместо своего замысла сами схлопотали десять лет лагерей, а их десятилетнего сына и пятнадцатилетнюю дочку отправили в детдом. Освободившуюся комнату райком передал Якову Семёновичу для улучшения его жилищных условий.


«…Братья и сестры! К вам обращаюсь я, друзья мои! Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, продолжается… наша страна вступила в смертельную схватку со своим злейшим и коварным врагом…», – эти фразы обращения любимого руководителя, товарища Сталина надолго запомнила Настя. Больницу и её перевили на военное положение. К осени стало голодно. Впрочем, госпитального пайка ей хватало, а вот тем коллегам у кого были дети, сёстрам ли, врачам ли, приходилось туго. Такие сотрудники их больницы, наплевав на гордость, вместе с другими горожанами рылись в мусорных баках у домов советских чиновников, выуживая оттуда картофельные очистки, недоеденный хлеб, а бывало и заплесневевшие батоны сырокопчёной колбаски или куски сыра. Она, помогая своим подружкам, тоже рано по утрам наведывалась на мусорку около совнаркомовского дома на Смоленке, ей туда было недалеко. На площадке, где стояли три бака с совнаркомовским мусором, обосновалось два боевых паука. По ним-то она и вычислила, что те мусорные баки стоят внимания. Когда она подходила к мусорке порыться, боевые пауки начинали энергично шевелить своими мандибулами, видимо обсуждали её, рассматривая, что она отбирает из баков. А отбирать было что: она находила целые персики, груши и яблоки, только слегка заплесневевшие или с битыми бочками. Таким фруктам очень радовались её подруги, предвкушая наслаждение своих детей. Говорили, что ещё лучшие продукты можно было найти в мусорных баках у дома на набережной, где кинотеатр Ударник. Но там, помимо боевых пауков постоянно находились три сотрудника НКВД и с ними могли договориться не все. Настя туда и не ходила. А город пустел, многие эвакуировались. К сожалению, многие снабженцы мусорных баков уезжали на Урал или в Среднюю Азию.


Над городом появились дирижабли и летающие тарелки. Огромные прозрачные летающие тарелки зависли над Москвой. Видели их не все, но она различала их отчётливо в сыром осеннем столичном небе. Несмотря на такое прикрытие с воздуха, немцы город бомбили с пугающей регулярностью. После дежурства в больнице, которую переименовали в госпиталь, приходилось дежурить на крыше, чтобы гасить зажигательные бомбы.


В сорок третьем её призвали на фронт. Назначили батальонным фельдшером. На фронте кормили посытнее, но было грязно, ни помыться, ни постирать.


Трижды их батальон перебрасывали с одного места на другое вдоль линии затихшего фронта. Видать где-то в штабах начальники никак не могли определиться куда повыгоднее поставить эту пешку-батальон. Наслаждаясь паузой в боях, комбат с политруком и ещё несколько офицеров, составляющих штаб, ежедневно попивали спирт. Настя находилась при штабе, она часто ловила похотливые взгляды полупьяных офицеров, но её никто не трогал, не приставали и даже, как могли, помогали. Но всё равно, было ей не уютно.


Она навсегда запомнила тот солнечный осенний день, когда организовала себе мытьё в деревенской бане, хоть и был приказ по дивизии прекратить выпускать дым из труб чтобы немец, не дай Бог, ориентиры какие не заприметил, но комбат наплевал на приказ и разрешил ей протопить баню, помыться. Даже попросил хорошо протопить, дров не жалеть, он тоже после неё со своими офицерами собирался косточки погреть. Зашла она в баню при шуме расквартированных в деревне солдат, где-то вдалеке гармошка играла, чей-то разговор слышался, а пропарившись и помывшись, вышла она из бани и удивилась мёртвой тишине вокруг. Огляделась, недоумевая, а из-за угла бани стремительно вышел красавец майор. Закатанные не по уставу рукава новенькой гимнастёрки, не застёгнутые верхние пуговицы так, что оголена половина мускулистой груди, погоны НКВД с двумя полосками василькового цвета – всё указывало на то, что офицер не простой. Настя испугалась того, что она нарушила дисциплину и внутренне сжалась от того, что сейчас будет скандал и, наверное, трибунал. Офицер остановился перед ней, явно с удовольствием рассматривал её чистую, с распущенными волосами, голоногую в застиранной солдатской нательной рубахе на три размера больше, которую она надела как сарафан, пока в предбаннике на печи сохла её форма.


– Александр, Саша, – сказал очень просто и ласково возникший майор. Тут же протянул ей руку и заулыбался.


Саша был смерш, элитная карающая десница самого наркома Берии. Из-за него притих, замер в страхе весь батальон. Он приехал в их расположение узнать, почему заметен дым из трубы. Наверное, приехал карать, а вместо этого встретил её, свою любовь Настю. Головы не полетели, но он забрал её из батальона. Уже через два часа она, собрав свои вещи, и одетая в чистое и высушенное бельё, тряслась в новеньком Виллисе, добираясь вместе с Сашей и двумя его офицерами до штаба дивизии, чтобы оформить свой переход из общевойскового батальона в отдельный спецотряд смерш при штабе армии, созданный для выполнения особых операций в тылу противника.


Бумаги по переводу были подготовлены молниеносно. Она видела, как стояли навытяжку и лебезили перед её Сашей штабные дивизионные полковники. А вечером была свадьба, не официальная конечно, но очень для неё радостная. Гулял весь Сашин отряд, состоящий только из одних офицеров. Погода была сухая, хорошая. Завершение бабьего лета. Поэтому на улице сдвинули столы и все смогли усесться одновременно. Изобилие на столах её потрясло. Трофейное французское шампанское, ветчины из Испании и Дании, много видов разных сыров, а на горячее баварские колбаски с греческими артишоками. Было вкусно и весело, ей показалось, что даже боевые пауки веселились вместе с ними, радостно потряхивая своими мандибулами.


Была любовь, она попала в Рай, который состоял из уютной Сашиной землянки, с настоящим полом, настланным из струганных досок и стенами, оббитыми фанерой. Таких землянок в войсках раньше она не встречала. Было вволю французских вин, очень вкусной еды, любви ночью, бега до упаду по утрам вместе со всем отрядом и бани вечером. Рай продолжался неделю, а потом она почувствовала как напрягся, посуровел Саша. Он начал подолгу заседать в штабной землянке с офицерами что-то обговаривая, обдумывая, изучая. А через несколько дней, засыпая ночью, объявил ей, что послезавтра они уходят за линию фронта к врагу, что там будет очень опасно, а она останется при штабе армии дожидаться его.


Ей потребовалось два дня, чтобы уговорить Сашу взять её с собой, что именно там потребуется санинструктор. Уговорила. Для неё раздобыли ботинки маленького размера на толстой каучуковой подошве и телогрейку. В ночь перед выходом, она и все офицеры обулись в ботинки, надели шерстяные тёмно-серые свитера, а поверх телогрейки без знаков отличия. К её удивлению у всех бойцов были финские ножи в ножнах, а вот огнестрельное оружие не брали, лишь её вооружили пистолетом.


Даже к своим окопам уже подходили скрытно. Скрытно переползали три линии наших окопов. Сонные солдаты молча и печально смотрели на их серые фигуры в телогрейках, наверное, думая, что они штрафники-смертники. Дальше они проползли по сделанному вчерашней ночью проходу через минные поля, а затем их авангард достиг окопа и блиндажа передового охранения немцев. Когда она, ползшая последней, доползла до немецкого укрепления и перевалилась в глубокую капитальную немецкую траншею, всё было кончено: повсюду валялось множество агонизирующих беззвучных тел немцев. У всех них было перерезано горло.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3