Борис Березовский.

Исполнение желаний



скачать книгу бесплатно

Побыть же одному и подумать о чем-то своем, сугубо личном, не связанном ни с учебой, ни с работой, ему всегда страстно хотелось. Сколько себя помнил, он всегда втайне мечтал попробовать свои силы на литературном и даже на композиторском поприще. Но пытаться писать, особенно музыку, в присутствии кого бы то ни было он решительно не мог, и его заветная мечта так и осталась неосуществленной.

Жалел ли он об этом? Да нет, честно говоря, не очень. Во-первых, потому, что он прекрасно понимал: настоящим, истинным писателем, композитором или художником является лишь тот, кто жить без творчества не может. А если человек, претендующий на одну из этих профессий, прекрасно обходится без регулярного, сладостно-мучительного процесса созидания, то он фантазер, мечтатель и попросту – Васисуалий Лоханкин. Походить же на бессмертного героя Ильфа и Петрова Кириллу Аркадьевичу явно не хотелось. А во-вторых, если серьезно, он трезво оценивал свои, по крайней мере музыкальные, способности. Их вполне хватило на то, чтобы прилично окончить фортепианный факультет консерватории, но для того, чтобы стать композитором, их было явно недостаточно. Для этой профессии, помимо специфического таланта, требовалось обладать от природы гораздо большим комплексом специальных данных – не просто хорошим мелодическим слухом, который имелся в наличии, но особым, обостренным слухом внутренним и гармоническим, не говоря уже о музыкальной памяти. Этого, в нужном качестве, у него не было и в помине.

Что касается способностей литературных, то они явно присутствовали, и Кирилл Аркадьевич это прекрасно сознавал. Еще в детстве, запоем читая все, что подсовывала ему мама-учительница, преподававшая в школе математику, но всегда тщательно следившая за общим развитием своего первенца, он и не заметил, как сам стал пытаться сочинять. Во всяком случае, где-то во втором классе, начитавшись Гайдара и попав под обаяние его «Судьбы барабанщика», он с упоением стал писать что-то грандиозное под обязывающим названием «Судьба». У мамы долго хранились школьные тетрадки в клеточку с этим незаконченным опусом, но, к сожалению, из-за многочисленных переездов семьи они куда-то подевались.

В школе он с легкостью и удовольствием писал всевозможные сочинения. И всегда замечал за собой любопытную особенность – после понравившегося или откровенно не понравившегося фильма у него возникало острое желание написать и опубликовать собственную рецензию. В конце концов, все это и привело его к многолетней работе в городской молодежной газете в качестве внештатного музыкального обозревателя. Да организованная им позднее собственная небольшая газета, а потом и издательство были обусловлены его особой любовью к книге и к слову вообще.

Но одно дело – критика и организация издательского процесса, а совсем иное – собственное литературное творчество. И все же ему очень хотелось попробовать себя на этой стезе. Тщательно редактируя чужие рукописи, пытаясь, как читатель, быть в курсе современной российской и зарубежной беллетристики, по мере сил следя за периодикой и критикой, он нередко страдальчески морщился от литературной, композиционной и сюжетной беспомощности многих авторов.

Но заставить себя сесть за стол не с чужой рукописью, а со своей собственной Кирилл Аркадьевич никак не мог.

Отговорок было хоть отбавляй: отсутствие времени и места для работы; неловкость перед родственниками и друзьями; природное отсутствие той смелости, которую он в шутку определял как наглость и без которой, по его твердому убеждению, ни один писатель состояться не мог; а главное – отсутствие конкретного сюжета и абсолютное непонимание того, где можно его взять. «Уж если Пушкин мучился из-за сюжета – то что уж говорить обо мне, грешном», – нередко посмеивался над собой Кирилл Аркадьевич, приказывая своему писательскому «я» умолкнуть и не возникать.

И вот теперь, оказавшись, наконец, в заветном одиночестве, помноженном на полную неизвестность того, что может произойти с ним в ближайшем будущем, Кирилл Аркадьевич решил прикинуть, можно ли из собственной, отнюдь не пресной, жизни сделать нечто вроде книги.

Вопрос о том, будет ли эта книга востребована читателями или ляжет мертвым грузом на складе, особенно его не волновал. Мало ли книг пылится сегодня на издательских и книготорговых складах. Понятно, что и сам издательский процесс не представлял для него – профессионального издателя – никакой сложности. Проблема заключалась в ином – удастся ли ему создать полноценное художественное произведение? Хватит ли на это вкуса и таланта? Сумеет ли он наполнить описываемые, пусть даже реальные, события необходимой долей вымысла, без чего, как он считал, литературы, в полном смысле, не бывает?

Ему нравились книги Виктора Конецкого, называвшего свою, по сути автобиографическую, прозу горючей смесью вымысла и дневника. Но сам Кирилл Аркадьевич дневниковых записей отродясь не вел, да и называть подлинные имена всех без исключения героев, как это делал Конецкий, он не считал возможным. Надо было изыскать такую форму изложения, которая, с одной стороны, давала бы понять, что все описываемое – правда, а с другой – что вся история изложена не без лукавства.

И еще одна проблема волновала Кирилла Аркадьевича: надо ли писать о некоторых интимных сторонах собственной жизни, и писать ли о женщинах, встречавшихся ему как до женитьбы, так и после? Манера многих современных авторов вытряхивать на публику все свое грязное белье, ставшая сегодня едва ли не общепринятой, была ему крайне неприятна.

Стук в дверь палаты прервал его «литературные» размышления:

– К вам можно или как? – нянечка Анна Никитична, ежедневно протиравшая в его палате пол, ловко вплыла в дверь, держа в одной руке ведро, а в другой – швабру. – Убраться надо, так что уж не обессудьте, – речь нянечки была весьма забавной, являя собой смесь деревенского говора с высокопарными оборотами.

– Да ради бога, заходите, – приветливо махнул рукой Кирилл Аркадьевич. Они были знакомы уже несколько дней, и общение с Анной Никитичной доставляло ему истинное удовольствие. В день их знакомства, взглянув на нового больного из-под насупленных бровей, она сурово спросила:

– Большой начальник, да?

– Да нет, с чего вы взяли? – Кирилл Аркадьевич удивился. – Вовсе нет.

– А что ж тогда отдельная палата? Иль по знакомству?

– Скорее по знакомству, – рассмеялся Кирилл Аркадьевич, сразу же почувствовав к этой прямолинейной женщине искреннее расположение.

Ровесница Кирилла Аркадьевича, родом из далекой деревни, всю жизнь проработавшая на заводе штамповщицей, Анна Никитична пришла в больницу сразу после выхода на пенсию. У нее на этом отделении долго лежал и умер муж, но она, как это ни парадоксально, прониклась к здешним сестрам и врачам огромным уважением.

Сегодня, пребывая в хмуром настроении, Анна Никитична сразу схватила быка за рога:

– Хорошо вам, богатым. А бедным-то как быть? Им, значить, помирать?

– Да что случилось, Анна Никитична? – Кирилл Аркадьевич немало удивился.

– Дак стенты энти не только богатым, а и бедным ставять. Пожилым пенсионерам, по бюджету.

– Так хорошо же! Радоваться надо.

– Ага, обрадуешься тут! Вам что, не говорили? Дак как поставять энти стенты, надо цельный год какой-то плавикс пить. Лекарство такое, чтобы в сердце там чего не наросло. А стоить-то оно полторы тыщщи на пятнадцать дней. А в месяц? – Цельных три! Где взять пенсионеру эти тыщщи? Вот и помирають. Зачем же стенты ставить? Чтоб хоронить? Уж если делаете операцию бесплатно, так выдайте бесплатно и лекарства! А то ведь, бедолаги, месяц-другой покупають тот плавикс, а потом что ж – не есть, не пить? Ну разве ж то не безобразие? Тьфу ты, пропади все пропадом! – бросила она в сердцах и, сердито протерев линолеумный пол, беззвучно вышла из палаты, оставив озадаченного Кирилла Аркадьевича в полном недоумении.

«Если рассказ нянечки – не выдумка, то с нашим здравоохранением, действительно, беда», – подумал он и понял, что ничуть не удивился ни рассказу этой сердобольной женщины, ни положению дел в российской медицине. Спросив попозже обо всем об этом у своего лечащего врача – молодой, красивой женщины, судя по кандидатской степени, знающего специалиста – и получив полное подтверждение сему печальному факту, Кирилл Аркадьевич вынужден был согласиться и с ее грустным выводом: «Когда одна рука не хочет знать, что делает другая, лечить надо не руки, а голову».

Ежедневное общение с Анной Никитичной не только забавляло, но и удивляло Кирилла Аркадьевича. Как-то раз, завершив уборку и посмотрев на него в упор, она прямо спросила:

– Вы в бога верите?

– Да нет, не верю, – ответил он с виноватой улыбкой, подозревая, что сейчас начнется сеанс ликбеза для неверующих. Однако Кирилл Аркадьевич ошибся.

– И я не верю. Бога нет! – смешно дернув подбородком, заявила Анна Никитична. – Но мимо церкви я не прохожу. У нас там поп Василий – хороший мужик, молодой еще, опрятный – все говорить, что надобно терпеть. А мы ему: чего терпеть, всю жисть терпели, больше не хотим. А он в ответ: мол, только на том свете, если в рай возьмуть, нам будет счастье. Только на том свете. А что такое счастье, вы-то знаете?

– Да нет, Анна Никитична, наверное, не знаю. Да и у каждого оно свое.

– Ничево-то, я смотрю, вы не знаете. Чево ни спросишь. А счастье – это счастье. Оно для всех одно, я думаю. Вон коммуняки тоже говорили: терпите, стройте камунизм, при нем уж счастье для всех будеть. Врали, конечно, дак хоть что-то делали. Помаленьку жисть лучшела. Люди квартиры получали. Глядишь там, хто коператив, хто мебель купить, хто машину. Конечно, нынчего разгула в гастрономах не было, так и то сказать, кому все это нужно. Сортов колбас не счесть, а кто их покупаеть? Одни буржуи! Да и невкусно стало, химия одна, тьфу! – Анна Никитична перевела дух, и вновь пошла в атаку, вдруг перейдя на «ты»:

– Вот ты купить квартиру можешь? А? Вот то-то! – злорадно усмехнувшись в ответ на его отрицательную реакцию, Анна Никитична махнула ручкой швабры и подвела итог: – Только и можешь, что отдельную палату. А что ж ты за мужик, если у тебя сваево дома нет?! А хто может купить? Только ворюги! И все про это знають, а молчат.

Устав от собственных эмоций, нянечка присела к столу и грустно заключила:

– Совсем совести в людях не стало. А совесть и есть бог!

Не зная, что ответить, Кирилл Аркадьевич благоразумно промолчал.

– Вот ты скажи, неужель счастье – это только жрать и пить, да шмотками трясти по заграницам. Ну неужель? Скажи?

– Да нет, конечно. Это все от нищеты, пройдет. А что такое счастье – кто же знает?

Горестно вздохнув, Анна Никитична ушла, а Кирилл Аркадьевич вспомнил свою старенькую бабушку – мамину маму – и себя, любопытного первоклассника, настырно пристававшего к ней с вопросом: почему дедушка верит в бога, а она нет?

Бабушка, всегда отмахивавшаяся от его назойливых вопросов, на этот раз вдруг посерьезнев, ответила на редкость внятно:

– Не верю, потому, что бога нет. Если бы он был, твой дядя Боря не погиб бы на фронте. Он был лучшим, а его убили. А бог? Бог – это совесть! Запомни. – И он запомнил. На всю жизнь.

3

Тем временем больничная жизнь текла своим чередом. Завтрак и прием лекарств, осмотр врача, обед, а там и ужин составляли основу нынешнего существования Кирилла Аркадьевича. Свободное время, остававшееся между этими основополагающими занятиями, уходило на книги, телевизор, звонки сотрудникам по мобильному и поглощение чего-нибудь вкусненького из холодильника. Не считая, разумеется, тех размышлений, которым предавался Кирилл Аркадьевич, лежа на больничной койке.

Как ни странно, он пристрастился к больничной пище. Конечно, было скудновато, но на удивление вполне съедобно. Особенно каши, которые в обычной жизни Кирилл Аркадьевич как-то не жаловал. Существенно поднимали настроение и те вкусности, которые приносила жена. Он всегда распознавал цоканье ее каблучков в коридоре и поражался той выдержке и самообладанию, с которыми Татьяна Николаевна переносила его хандру, трусливое брюзжание и разнообразные фантазии на темы о том, что будет, если…

Обычно жена приезжала к обеду и оставалась у него на несколько часов. Рассказывала о детях, внуках, работе, друзьях. О предстоящей операции старались не говорить: решение было принято, и обсуждать тут нечего. Она успела поговорить с хирургом, который должен был его оперировать, и тот заверил, что волноваться не стоит. Сказал, что стоило бы объединить коронарографию со стентированием и что, вероятнее всего, понадобятся два стента – лучше импортные, со специальным покрытием. Назвал и их стоимость – примерно двести тысяч рублей, оплатить которые надо будет официально в конкретной организации. Сама же операция, по сравнению со стентами, стоила сущие пустяки. О сроках операции пока не известно – и завотделением, и лечащий врач считали, что надо еще немного подождать.

Обсудив вопрос о том, где взять нужную сумму – дома таких денег, разумеется, не было, – Кирилл Аркадьевич проводил жену до лифта и, вернувшись в палату, попробовал читать. Но ничего не получилось. Ни детективы, ни мемуары, ни даже новые книги Дины Рубиной и Людмилы Улицкой, принесенные женой, в голову не лезли. У Кирилла Аркадьевича внутри роились лишь воспоминания. «Ну, конечно», – он вяло улыбнулся, вспомнив анекдот про чукчу, поступавшего в литературный институт, но не хотевшего быть читателем, а хотевшего стать писателем. «Вот и я туда же», – усмехнулся Кирилл Аркадьевич, понимая, в то же время, что от писательской затеи, застрявшей в его мозгу как заноза, он никуда теперь не денется.

«Но с чего же начать? – он почесал в затылке и, в который уже раз, задумался: – Может быть, действительно, с моего первого инфаркта?»

Тот инфаркт стал для него своеобразным поворотным пунктом, многое изменившим и в его сознании, и в укладе его жизни. Он впервые задумался о смерти, как о чем-то реальном, в любой момент могущем коснуться и его самого, и близких ему людей; стал замечать, что думает о тех, по сути философских, вопросах и проблемах, которые раньше его совсем не волновали: о смысле жизни, о предназначении человека в этом мире, о том, что сам оставит после себя на земле. Да и на многое иное он стал смотреть совсем по-другому, чем прежде.

Но, так или иначе, в одном он был уверен без сомнения – в том, что причиной инфаркта послужили не только ишемическая болезнь сердца и сосудов, подкравшаяся незаметно и бесшумно, но и то огромное нервное напряжение, которое было связано со многими предшествовавшими инфаркту событиями.

Кирилл Аркадьевич зримо припомнил, как на днях, во время очередной уборки, Анна Никитична безапелляционно заявила: «Все сурьезные болезни – от нервов. Конечно, есть болезни попроще – так те от пьянства и блуда. А если сурьезные – точно от нервов».

«И не оспоришь нянечку, – подумал он, – конечно, и у меня от нервов. Ну, не от пьянства же, и не от блуда», – уж сам-то о себе Кирилл Аркадьевич прекрасно знал, что лет уже пятнадцать он, кроме капли виски, ничего не пил, а его контакты с женщинами, по крайней мере после женитьбы, в большинстве случаев были скорее воображаемыми, чем реальными.

Он стал припоминать тот год и все события, предшествовавшие первому инфаркту.

1999 год, как и следовало ожидать, был объявлен годом А. С. Пушкина. 200-летие со дня рождения великого поэта готовилось отмечать едва ли не все прогрессивное человечество. Издательство Кирилла Лавровского, вкупе с близкими к издательству писателями, критиками и поэтами, решило внести свою лепту в общий праздник и выступило с идеей проведения в Санкт-Петербурге Международного съезда поэтов. Другими словами, пригласить в Санкт-Петербург на пушкинские дни двести поэтов – как российских, так и русскоязычных, живущих ныне в разных странах мира. Идея была поддержана в аппарате губернатора В. А. Яковлева, но в Комитете по культуре средств на проведение такого съезда не нашлось. Тогда с просьбой о финансировании обратились в Москву, в Государственную комиссию по празднованию юбилея. Судя по всем признакам, выходило, что отказа не будет.

Созданный в те дни оргкомитет, помимо разработки программы и дизайнерского оформления съезда, в кратчайший срок нашел искомые адреса и на свой страх и риск разослал приглашения всем двумстам поэтам. Оставалось только ждать ответа Госкомиссии и подтверждения от приглашенных поэтов о согласии приехать и принять участие в съезде. Решение же проблем размещения, питания и культурной программы для гостей было отложено до выяснения объема финансирования, так как от выделенной суммы зависел и уровень приема.

Время шло, а ответа из Госкомиссии все не было. Уже начали поступать подтверждения от приглашенных, неизменно сопровождаемые горячей благодарностью; уже занервничали отели, отказывавшиеся бесплатно продлевать бронь; а оргкомитет, практически возглавляемый Кириллом Аркадьевичем, так еще и не знал, дадут ли на съезд деньги или нет. Наконец, Москва откликнулась, но откликнулась таким же образом, как в одном еврейском анекдоте ребе ответил плотникам, стелившим в его доме пол. Плотники пришли к нему и спросили: «Ребе, мы не знаем – строгать доски или нет? Если строгать – то может быть скользко, а если не строгать – то будут занозы». Ребе подумал и ответил: «Строгать, но струганным – вниз». Таким же образом ответила и Госкомиссия: идею поддерживаем, поэтов принимайте, но денег на съезд нет; ищите спонсоров и желаем удачи!

Надо было видеть Кирилла Аркадьевича и его команду в тот момент. Все они походили на загнанных лошадей, на полном ходу споткнувшихся о непредвиденное препятствие. Но, в общем-то, они и сами были виноваты. Ведь никто не давал гарантий, что Госкомиссия выделит средства. Просто всем казалось, что уж такую гениальную идею не поддержать невозможно, а сроки, как всегда, поджимали.

Председатель Комитета по культуре лишь посочувствовал, сказав:

– Не стоит так переживать, Кирилл Аркадьевич. Все обойдется. Главное – здоровье! – как в воду смотрел…

В принципе, Кирилл Лавровский не был настоящим бизнесменом. Он часто ввязывался в дело, отвечавшее его представлениям о прекрасном и необходимом, но без реального учета конъюнктурных обстоятельств. Особенно ярко это сказывалось на его умении, а точнее, неумении, торговать своим товаром. Елена Степановна Самохватова, директор одного из крупнейших книжных магазинов, – веселая, всегда уверенная в своей правоте женщина – как-то ему сказала:

– Нет, не умеете вы продавать книги, любезнейший Кирилл Аркадьевич. Ну зачем вы хвалите товар конкурентов? Кто же так делает? С вашей, так сказать, интеллигентностью вы далеко не уедете. Вот представьте, что вам надо сесть на лавочку, на которой уже кто-то сидит. Вы, конечно, скажете: «Извините, пожалуйста! Не сочтете ли за труд чуть подвинуться, чтобы и я мог присесть?» Ведь так? А надо: «Вали отсюда, козел, и чтоб я тебя здесь больше не видел!» – довольная удачно найденным, как ей показалось, примером, Елена Степановна заразительно рассмеялась. – Издатель-то вы, Кирилл Аркадьевич, хороший, даже талантливый, а вот торговец, извините, никакой! Товар надо втюхивать! Всем! Но не мне, – улыбнулась всемогущая директриса. – Мне втюхивать не надо, не получится.

Однако ситуация со съездом поэтов действительно сложилась аховая. Все ходили как в воду опущенные, понимая, что надо садиться за компьютеры и писать извинительные письма с отказом. Но на это как-то руки ни у кого не поднимались. Так прошло несколько дней. И вдруг, как гром с ясного неба, раздался звонок из Законодательного Собрания. Милый женский голосок полуутвердительно спросил:

– Лавровский Кирилл Аркадьевич?

– Да, слушаю…

– Очень хорошо! С вами будет говорить депутат ЗАКСа, Александр Семенович Новожилов.

Кирилл Аркадьевич стал судорожно припоминать: «Новожилов, Новожилов… Ну конечно, один из самых заметных городских депутатов. Кто-то из журналистов причислял его к криминалу, даже “паханом” называл. Но многие считали народным радетелем… Кажется, на него покушались, и он был серьезно ранен…»

– Кирилл Аркадьевич? Очень приятно! – уверенный мужской голос в трубке играл бархатистыми обертонами. – Это Новожилов. Говорят, вы там сопли по щекам размазываете и отказные письма строчите?! Я про съезд поэтов…

– Здравствуйте, Александр Семенович! А откуда…

– Да мне тут один писатель-фантаст наябедничал. Что, не дает Смольный денег? Хо-хо! И правильно делает! Зачем же на Пушкина давать, он и так – «наше все»! Ладно, подходите ко мне, разберемся. С секретарем моим о времени договоритесь. До встречи! – Новожилов отключился, а девушка-секретарь, деловито согласовав место и время приема, предупредила:

– Только не опаздывайте, Александр Семенович этого не любит.

«Господи! Кто же опаздывает в ЗАКС, да еще по такому вопросу?» – подумал Кирилл Аркадьевич, а вслух громко изрек, отвечая на вопросительные взгляды присутствовавших: – Кажется, мы спасены! Новожилов все может! А Столярского – это его работа, точно, – будем поить по гроб жизни, хоть он, кажется, и не пьет. Ай да Столярский, ай да сукин сын!

Завтра, точно к назначенному времени, Кирилл Аркадьевич появился в приемной Новожилова и, к удивлению, был сразу принят депутатом. После краткого обмена приветствиями Новожилов с любопытством посмотрел на Лавровского и перешел прямо к делу:

– Свободных денег у меня, в общем-то, нет. А вот принять твоих поэтов вроде надо. Стыдно же, культурная столица, а ничего такого не придумали. Нехорошо. Ну, не переживай, мне почти весь город должен, найдем выход. Я тебя позвал, чтоб посмотреть: можно с тобой иметь дело или нет. Говорят, ты человек порядочный, не жулик. В общем, приходи послезавтра. Я тут кое-кого напряг, познакомлю – помогут. Все, давай – до послезавтра! В три часа подходи, решим проблему. Секретарю смету оставь. Надеюсь, лишнего не накрутил? Пока!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68