Борис Березовский.

Исполнение желаний



скачать книгу бесплатно

– Не расстраивайся, Кира, – сказал папа, – эта наука не такая уж сложная, быстро освоишь. Здесь не сила нужна, а сноровка. Обязательно научишься, я помогу. Каждый мужчина должен уметь и пилить, и колоть. Это аксиома.

Кирилл не знал еще, что значит «аксиома», но про себя поклялся, что умрет, но научится пилить, как папа.

Устав пилить, мужчины взяли в руки колуны и, подобрав широкие и ровные колоды, принялись колоть на них напиленные чурбаки. Смотреть на это было сладостно, но и немного страшно. Расколотые чурбаки под топорами разлетались с сухим треском. Когда же дровосекам попадался непростой, со множеством сучков чурбак, они, вонзив в него колун, подкидывали чурбак в воздух и, подняв его над головой, в перевороте, с уханьем и хрустом били обухом о твердую колоду. Чурбак раскалывался, доставляя дровосекам массу удовольствия.

Отец не обманул Кирилла. И всю неделю, вечерами, расправляясь с теми бревнами, они с Ладиславом по очереди учили его этому нехитрому искусству. Спустя день-два Кирилл вполне освоился с пилой, а там и с помощью подобранного для него топорика усвоил и простой физический закон: чтобы расколоть чурбак, нужна не сила рук, а правильно направленный вес топора. И кто бы мог подумать, что в недалеком будущем этот закон еще не раз придет ему на помощь в процессе обучения фортепианной игре: секрет владения роялем, как оказалось, кроется не в силе рук и пальцев, а в правильном распределении веса рук.

И всякий раз, когда Кириллу выпадала редкая возможность продемонстрировать свою сноровку в колке дров, он с радостью хватался за топор и чувствовал себя в эти минуты полностью счастливым. Правда, этим умением, как он сам признавал, его чисто хозяйственные навыки и ограничивались.

Эта история с дровами заметно сблизила отца с Кириллом. Почувствовав, что у него растет не маменькин сынок, а будущий мужчина, отец не только стал с ним больше разговаривать, но даже брать его с собой на службу в выходные дни, когда он в клубе части репетировал с военным духовым оркестром. Кирилл с восторгом наблюдал за музыкантами, разучивавшими с помощью отца те марши, вальсы и фокстроты, которые всегда входили в традиционный репертуар гарнизонных оркестров.

Само звучание оркестра Кирилла просто завораживало. И трубы, и кларнеты, ведущие мелодию, и вспомогательные инструменты – теноры и альты, и высоко повизгивающие флейты, и туба, и валторны, и тромбон – все они нравились Кириллу. Но все же среди этих инструментов ему особо приглянулся один – побольше тенора, но меньше тубы, – на котором с явным удовольствием играл усатый старшина-сверхсрочник. Понравился он прежде всего тем, что вел не тему и не элементы аккомпанемента, а какую-то другую, очень красивую мелодию, прекрасно сочетавшуюся с общим строем музыки. Назывался этот инструмент «баритоном», и его тембр казался поистине волшебным. Волшебным было и мастерство баритониста, немолодого украинца с рыжими усами, всегда подмигивавшего Кириллу, словно приглашавшего его в свою военно-музыкантскую компанию.

Когда Кирилл спросил отца, что за мелодию играет баритон, отец ответил: это «облигато», то есть мелодия, которая обязательно должна звучать, раз уж написана.

Она, быть может, и не главная, но без нее музыка выходит – как еда без соли. Кирилл запомнил это на всю жизнь, и когда встречался с музыкой «без соли» – если по науке, то без контрапунктического сопровождения темы, – всегда кривился и называл такое сочинение любительским и непрофессиональным.

В свободное от уроков и занятий в музыкальной школе время Кирилл, как и обычно, много читал. В ту осень, словно по заказу, мама принесла ему «Тимура и его команду» Аркадия Гайдара, которого в действительности звали Аркадием Голиковым и который в прошлом был командиром Красной Армии. Как пояснил отец, Гайдар был командиром не совсем обычным – так получилось, что в боях Гражданской он командовал полком уже в шестнадцать лет.

Залпом проглотив «Тимура» и навсегда влюбившись в его смелых героев, Кирилл к Новому году прочитал и все остальные книги писателя, имевшиеся в школьной библиотеке: и «РВС», и «Школу», и «Голубую чашку», и «Чука и Гека». Но две из книг Гайдара – «Судьба барабанщика» и «На графских развалинах» – произвели такое впечатление, что он, забросив все, сел сочинять нечто подобное под названием «Судьба».

Как вспоминал уже Кирилл Аркадьевич, тетрадки с этим его опусом, бережно хранимые мамой, к сожалению, пропали во время одного из переездов семьи с квартиры на квартиру. Сам же он о содержании своего первого писательского труда ровным счетом ничего не помнил. Но помнил хорошо другое. Когда он сел писать, то неожиданно столкнулся с чисто технической проблемой, о существовании которой и не подозревал.

Проблема состояла в том, что он писал гораздо медленнее, чем думал. Мысль обгоняла руку, выписывающую завитушки, терялась, забывалась, и Кирилл вдруг понял, что надо научиться писать быстро. И, не придумав ничего другого, попробовал писать, как под диктовку, вслед за любым текстом, звучащим по радио. Вначале ничего не получалось. Но вскоре он освоился и стал вместо выписывания букв, как в прописи, писать придуманными им самим значками. Эти значки, вполне похожие на буквы – чаще на печатные, – писались быстро. Но, овладев их написанием, он неожиданно утратил навык правильного рисования букв.

Что было с мамой, когда она увидела его каракули, – не описать! Она просто рыдала. Вместо каллиграфического почерка, которым мама так гордилась, сын стал писать какими-то, хоть и похожими на буквы, но крючками. Не обрадовалась этому и его учительница – Любовь Матвеевна, сказав и маме, и ему, что за такой почерк он больше тройки в жизни не получит. Кирилл же в первый раз не испугался грозной мамы, ходившей черней тучи, – ну выдерут, подумал он, поплачу, зато теперь могу писать, как взрослый, – и быстро, и понятно.

Однако мама драть его не стала. Прекрасно разобравшись в происшедшем и поняв, что подтолкнуло сына к глупому поступку, она произнесла уже знакомое: «Был бы чужой, так посмеялась!» Ну а потом, прижав его к себе, действительно, не только плакала, но и смеялась, приговаривая: «Писатель ты мой глупенький, такой почерк испортил!»

3

Партийно-государственная агитация и пропаганда в СССР, особенно в послевоенные годы, были поставлены, как надо. Не только взрослые, но даже дети знали, кто руководит страной и партией после смерти Сталина. Имя Никиты Сергеевича Хрущева было известно всем – от мала до велика. Другое дело, как относились к нему люди: любили, не любили, ненавидели, боготворили. Однако вслух об этом говорили лишь между собой, да и то только с очень близкими людьми. Страх репрессий, буквально въевшийся за прошедшие десятилетия в кожу, был еще силен, и подавляющее число советских людей жило по принципу: думаем одно, говорим другое, а делаем третье.

XX съезд КПСС, прошедший в феврале 1956 года, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Точнее, не сам съезд, а прозвучавший на нем секретный доклад Хрущева, адресованный только членам партии, но очень быстро ставший «секретом полишинеля». Смешно, но спустя недолгий срок все основные положения доклада были известны даже детям.

Разговоры о Хрущеве, о его докладе, равно как и о будущем страны интенсивно шли на каждой кухне, в каждой гостиной, в общественном транспорте и в курилках. Не обошли эти дебаты и семью Лавровских. Помимо мамы с папой, не просто спорящих, но даже ссорящихся из-за Хрущева – мама была его поклонницей, а папа относился к нему сдержанно, – на эти темы, собираясь в кухне у Лавровских, всякий раз вели беседы и Женя с Инной Станиславовной, и Мирон Михайлович с супругой.

Кирилл не очень-то прислушивался к их разговорам о политике. Но так или иначе из серьезных разговоров взрослых он четко понял два момента: во-первых, вместе с политическими заключенными, которых, слава богу, станут отпускать на волю, из тюрем выйдут и десятки тысяч уголовников, часть из которых обязательно окажется в их городе. А во-вторых, Хрущев, конечно же, пойдет на сокращение армии, а значит, и Лавровского, и Грусмана – единственных евреев в их полку – демобилизуют в числе первых. Что делать? Где искать работу?

И все же эти важные вопросы Кирилла как-то мало волновали. Выйдут ли из тюрем уголовники, и обязательно ль окажутся в их городе – вовсе не известно. Как точно не известно и про армию: уменьшат ли ее, и отправят ли в отца запас – еще бабушка надвое сказала. Хотя, как говорила бабушка Кирилла – и он это хорошо запомнил, – «“самашедший” Хрущев все равно разгонит армию». Но все-таки серьезно он об этом не задумывался: мало ли что говорят взрослые – вечно у них всяческие страхи!

Его намного больше волновало то, к чему всегда сводились эти разговоры, – короткие рассказы-анекдоты, после которых все хохотали в голос. Подслушав несколько из них, Кирилл расстроился: он понял далеко не все. И если в ряде случаев он весело смеялся про себя, то в иных рассказах он не разбирал их смысла. И, вроде, все слова понятны, а про что – неясно.

Спросить у мамы с папой Кирилл, конечно же, не мог. Узнав, что он подслушивает, родители, во-первых, строго наказали бы его, а во-вторых, уж точно обеспечили бы надежную звукоизоляцию между комнатой и кухней. Товарищи по школе, которым он пересказал, легко запомнив, эти анекдоты, тоже не смогли помочь. Пожав плечами, они решили, что Лаврик что-то перепутал. Взрослые, конечно же, не дураки и ржать над глупостью не будут.

Кирилл Аркадьевич усмехнулся: «Сколько лет прошло, а те анекдоты помню! Это ж надо! А анекдоты, в целом, были неплохие. Недаром до сих пор в компаниях, нет-нет, да и прозвучат». И невольно рассмеялся, вновь вспомнив образцы неувядающей народной, в том числе еврейской, мудрости:


Идет Абрам, встречает Хайма – тот ведет за руль его велосипед.

– Откуда у тебя мой велосипед? – спрашивает Абрам.

– Зашел к тебе в гости, а там Сара в постели, – отвечает Хайм. – Увидела меня, и говорит: – Ах, Хайм, бери что хочешь! – Ну, я и взял велосипед.


Абрам не спит, ворочается в постели. Сара спрашивает:

– Что ты не спишь?

– Я нашему соседу, Хайму, должен сто рублей. И не могу отдать, – отвечает Абрам.

– Делов-то, – заявляет Сара, – счас уладим! – и громко стучит в стенку: – Слышишь, Хайм, – кричит она, – Абрам долг не отдаст! – И повернувшись к мужу: – Все, спи, пусть теперь он не спит!


В НКВД ранним утром раздается звонок, и чей-то голос шепчет:

– А у Рабиновича в дровах брильянты!

– Кто говорит? – спрашивает дежурный.

– Неважно.

После обеда телефон звонит уже у Сары:

– Ну что, Сара, были? – спрашивает тот же голос.

– Были, были, – отвечает Сара.

– И как? Распилили?

– И раскололи!


Перед вратами в рай и ад стоит апостол Петр, а перед ним – шеренга женщин. Петр командует:

– Кто мужу изменил хоть раз – шаг вперед! – Все делают шаг, а одна стоит.

Петр снова:

– Кто дважды мужу изменил – еще шаг! – Все делают шаг, а та же женщина стоит.

Петр в третий раз:

– Кто мужу трижды изменил – еще раз шаг вперед! – Все шагают, а она стоит.

Петр, сердито:

– Всех в ад, и глухую тоже!


Умер человек, и все члены его тела собрались на совет: кому дать пенсию?

Сердце первым взяло слово:

– Я столько крови за всю жизнь перекачало! Мне пенсию!

Легкие туда же:

– Мы столько воздуха через себя пропустили! Нам пенсию!

Желудок тоже:

– Я столько пищи переварил! Мне пенсию!

Вдруг тонкий голосок:

– Мне пенсию!

Все:

– Кто ты? Встань-ка, покажись!

– Эх, если бы я мог подняться, я бы и пенсию не просил!


Посмеявшись над самим собой, Кирилл Аркадьевич припомнил, что не менее двух лет прошло, пока он разобрался с этим последним анекдотом. А вот еврейские анекдоты подвели-таки его под монастырь.

Рассказывая их сверстникам, он и не подозревал, что будит зверя. Местное, в основном польское, население к евреям относилось плохо. И несмотря на то, что эти анекдоты вроде бы высмеивали евреев, Кирилл предстал в глазах польских ребят-одноклассников чуть ли не апологетом еврейства. Один из мальчиков – Збышек Полятковский – прямо заявил ему в присутствии других ребят, что всех евреев надо уничтожить.

– За что?! – Кирилл опешил.

– А за то, что вы, жиды, Христа распяли!

– Так сам Иисус Христос ведь был евреем! Я точно знаю, мне дедушка сказал! – от возмущения Кирилл буквально задохнулся.

– Все это враки! – зло возразил Збышек. – Не мог Христос быть евреем! А вот я точно знаю, мне тоже дедушка сказал, что жиды на Пасху убивают христианских младенцев и на их крови пекут свою мацу. И ты – жид – тоже эту мацу ешь!

Что было дальше, Кирилл Аркадьевич помнил плохо. Точнее, помнил, что была драка, и в этой драке он как будто даже одержал победу. Во всяком случае, с криком «фашист!» он сбросил Збышека со школьной лестницы, и тот расшибся не на шутку. Его родители, узнав о подоплеке драки, пришли к родителям Кирилла просить прощения за сына, пообещав растолковать и Збышеку, и его деду основы интернационализма. Но папа с мамой, приняв извинения, и не подумали им верить. А папа вечером даже провел с Кириллом разъяснительную беседу:

– Пойми, сынок, – сказал он, – мы живем в непростом месте и в непростое время. Вся Западная Белоруссия вошла в состав нашей страны совсем недавно – только за два года до войны. К тому же люди, здесь живущие, три года были в оккупации, под немцами. И многое советское им непонятно. Фашисты ненавидели евреев и убивали их, как коммунистов. Ты это знаешь. Но это не значит, что все, кто не любит евреев, – фашисты. То, что подрался, – молодец! За правду надо всегда драться. А вот кричать «фашист» – не стоило.

– Но, папа, Збышек же действительно фашист!

– Дурак он, а не фашист! Глупостей наслушался и повторяет, сам не зная что.

– А Христа правда евреи распяли? И за это теперь нас не любят?

– Ох, Кирилл! – папа даже привстал. – Никакого Христа вовсе не было! Все это сказочка, и называется она библейской легендой. И в этой сказочке все достаточно просто. Христос родился в Палестине – значит, был евреем. Он пришел в столицу Палестины – Иерусалим – и стал там проповедовать свое учение – христианство. Это многим не понравилось – особенно богатым. Ну, например, он, по легенде, выгнал торгашей из храма. А те нажаловались на него римлянам, которые тогда и управляли Палестиной. Ну, и наврали, сказав, что Христос призывает поднять против римлян восстание. И тогда римляне Христа судили, и приговорили к распятию на кресте. Римские солдаты его и распяли, к радости богатых евреев и к огорчению бедных. Ну, а потом, по легенде, Иисус Христос воскрес и поднялся к Богу на небо. Так что подумай: кто Христа распял – римляне или евреи?

– Получается, что римляне, – Кирилл задумался, – а что, Христос – разве не Бог?

– Да нет, он – сын Бога, не путай. Да слышал ты, как Костик наш гундосит: «Во имя Отца, Сына и Святаго Духа!» – слышал? Это и значит: во имя Бога, его сына – Иисуса Христа и какого-то там духа.

– А что такое «Святой Дух»? – Кирилла было не остановить.

– Да я и сам толком не знаю, – ответил папа, – что-то божественное, сверхъестественное, а мы – коммунисты – в сверхъестественное не верим. И никому не советуем.

Мама, слушая их разговор, все пыталась встрять, но у нее никак не получалось. Наконец она улучила момент:

– Запомни, Кирочка, другое: никогда не говори дураку, что он – дурак! Все равно ведь не поймет. И потом, не надо драться. Сын учительницы драться не должен. Ты тут отца не слушай. Ему бы только подраться! Знаю я его. Надо научиться защищать себя словами, а еще лучше – просто уйти. И когда дразнят – не отвечать! Подразнят, подразнят – и перестанут. На всякий роток не накинешь платок! Есть такая поговорка. А в каждой поговорке – много мудрости. И раз ты родился евреем, то должен быть мудрым. И умным. Желательно, умнее остальных. Тогда все в жизни сложится, как надо. Сильных – боятся, но не любят и не уважают. Уважают только умных. Запомни!

И Кирилл запомнил, как запомнил уже многое из сказанного ранее его родными.

4

А вскоре у отца на службе начались предвиденные неприятности. Командир его дивизии – генерал-майор Малявин – прямо заявил:

– Капитан Лавровский – вы первый кандидат на увольнение в запас. А потому, пока дойдет до дела, я освобождаю вас от вашей должности и назначаю на вакантную – начальника службы химической защиты. Приступайте!

Что гвардии капитан Лавровский – опытный артиллерист – мог разуметь в химической защите, было ясно всем. Понятно, что, спустя недолгий срок, от этой должности его освободили и назначили на новую – начальником службы финансов. На ней он тоже не задержался, и был назначен, наконец, начальником клуба полка. А вот это назначение отец принял с радостью.

Прекрасно понимая, что в любой момент может расстаться с погонами, он уже давно подыскивал себе работу «на гражданке». И в горисполкоме, и в горкоме партии, куда он обратился, ему пообещали – если он выйдет в запас – должность директора Дома культуры. Нынешний руководитель давно спился и развалил всю работу вконец. Зная о музыкальных талантах отца, местные власти надеялись, что с его помощью – офицера, фронтовика, коммуниста – культурный уровень их городка поднимется на требуемую высоту.

Учитывая это обстоятельство, отец надеялся, что опыт, приобретенный в клубе полка, пригодится ему и в работе на ниве городской культуры. И хотя коллеги-офицеры сразу наградили его кличкой: «начхим, начфин, начальник клуба» – он не обижался, а старался вникнуть в те проблемы, о которых до того не имел и понятия.

Новая должность внесла заметные коррективы и в образ жизни отца. Он стал много чаще бывать дома – во всяком случае, впервые в жизни начал в будни приходить домой обедать. Однако с этого момента домашние обеды превратились для Кирилла в пытку. Будучи достаточно избалованным в плане еды, Кирилл часто капризничал – то не буду, этого не хочу. Чуть что, он жаловался на боли в животе, на тошноту, на головокружение – то есть любыми путями настаивал на своем: ел только то, что хотел и что любил. Ежедневные приходы отца к обеду сразу же положили конец капризам Кирилла.

Вымыв руки и расстегнув только верхний крючок на воротнике своего кителя, отец в жесткой форме требовал от сына неукоснительного исполнения четких правил: за стол – только с чисто вымытыми руками, в опрятной и застегнутой на все пуговицы одежде; до обеда – не кусочничать; ни звука на тему «не нравится, не хочу, не буду»; локти на стол не ставить; доедая первое, наклонять тарелку не к себе, а от себя; второе блюдо есть с помощью ножа и вилки; не чавкать и не разговаривать, а отвечать только на вопросы взрослых.

Робкие попытки мамы и тети Оли защитить Кирилла, как говорила мама, от казарменных порядков успеха не имели. Кирилл попробовал было бунтовать, но отец, напомнив ему о тех ломтях хлеба, которыми он кидался у бабушки, твердо пообещал посадить его на манную кашу – утром, днем и вечером. Трудно сказать, что больше подействовало на Кирилла – напоминание о давнем позорном поступке или угроза ограничить его рацион манной кашей – ее-то он терпеть не мог больше всего на свете. Но так или иначе Кирилл стал привыкать к отцовскому порядку за столом, а главное – есть с аппетитом все, что мама с тетей Олей подавали. Видя такую перемену, мама не могла нарадоваться. Да и сам Кирилл со временем – особенно в студенческие годы – прекрасно понял, насколько прав был его требовательный отец.

К лету ожидаемое наконец произошло – отец по сокращению вышел в отставку. Ему была положена военная пенсия, но, разумеется, значительно уступавшая его былой зарплате. Надо было срочно думать о новой работе и вообще определяться с дальнейшей жизнью. Мама, как могла, поддерживала невольно растерявшегося отца:

– Не печалься, Аркадий! Ты же знаешь, что в армии тебе ничего не светило. Раз не дали учиться – значит, прощай, карьера! Выкрутимся! Ты вон какой талантливый! И потом, должность директора Дома культуры – совсем не так плохо. Пусть зарплата небольшая, зато – почет и уважение! Да и дело любимое. Не печалься!

Но папа печалился. И, может быть, больше всего от того, что вынужден был снять военную форму. В штатском он выглядел неплохо – намного лучше остальных отставников. Но все равно видеть отца в пиджаке, брюках и ботинках, вместо привычных кителя и галифе с сапогами, было как-то странно. Носить же форму без погон, как это делали другие, он не хотел.

По закону отцу полагался месячный отпуск для улаживания дел и поиска новой работы. Также, по закону, он мог выбрать для будущего местожительства любой город страны, при условии, что в этом городе он смог бы найти работу для себя и жилье для семьи. Бабушка и дедушка настойчиво звали к себе. В их рассуждениях был свой резон: при сносе собственного дома, который так или иначе скоро ожидался, им всем бы дали большую квартиру или, быть может, даже две поменьше, учитывая состав семьи. Но мама ни в какую не хотела возвращаться и жить с родителями.

Оставаться навсегда в том городке, где жили, тоже было несподручно: зарплата директора Дома культуры была небольшой, а своей квартиры как не было, так и не предвиделось. Что было делать, на что решаться? Никто толком не знал. А поскольку приступать к новой работе отец был должен также спустя месяц, он решил съездить в Киев. Навестить свою старенькую маму и сестру с детьми (будучи армейским офицером, он регулярно помогал им деньгами), а также осмотреться и понять, нельзя ли – чем черт не шутит? – перебраться в Киев.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68