Борис Алексин.

Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 1. Том 2



скачать книгу бесплатно

Часть третья

Глава первая

Итак, в жизни нашего героя перевернулась еще одна страница: навсегда ушла самая любимая и, пожалуй, самая любившая его женщина, дорогая бабуся, и ему предстояло начинать совсем новую жизнь.

С приездом дяди Мити он представлял ее просто: «завтра или послезавтра они с дядей уедут из Темникова. Он будет жить в Кинешме, играть с Костей, о котором он знал из рассказов бабуси, а может быть, встретится со Славой и Ниной». Своим ближайшим приятелям он успел рассказать, что уедет с дядей Митей.

Но… на самом деле всё произошло совсем не так.

На другой день после похорон Марии Александровны между ее детьми произошел длительный разговор.

Дмитрий Болеславович сказал, что по сложившимся у него в семье обстоятельствам он не может взять с собой не только сестру с ее дочкой, на чем та очень настаивала, но даже и Борю.

Он просил Елену хотя бы ненадолго взять племянника к себе, обещая высылать деньги на его содержание. Однако та ответила категорическим отказом. Она заявила:

– Этого подкидыша я и видеть-то не желаю, пусть он отправляется искать бросившего его отца. У меня он не будет жить ни одного дня.

Дмитрия Пигуту такой грубый отказ обескуражил. Из писем матери он знал, что у Лёли тяжелый характер, знал, что она не ладит с племянником, но чтобы взрослая женщина могла питать такую ненависть к ребенку, он не предполагал.

Невольным свидетелем этого разговора оказался и сам виновник его. Боря совсем не хотел подслушивать, это получилось нечаянно: он просто шел в гостиную, где, как он знал, находится дядя Митя. Услыхав слова тетки, он вбежал в комнату и громко крикнул:

– Да я и сам у этой тети Лёли ни за что не останусь!

После этого он выскочил во двор, залез в пещеру, сделанную в дровяной поленнице, и там всласть выплакался. Начало разговора он не слышал, но понял, что, по-видимому, дядя Митя сейчас его с собой брать не хочет, и ему стало очень обидно.

– Никому-то я на свете не нужен! Все от меня отказываются. И родной папа гдето пропал, вот уже полтора года от него нет писем. Жив ли он? А то, может быть, тоже умер, как Николай Геннадиевич. Куда же я тогда денусь? – думал бедный мальчик, размазывая грязным кулаком по щекам слезы. Так и просидел в поленнице до вечера, пока его не разыскала Поля, которая знала все его укромные уголки во дворе. Она привела его на кухню, накормила и уложила спать.

А между тем Дмитрий, поняв, что оставить Борю у сестры совершенно невозможно, стал искать выход из положения. Взять его с собой он не решался, слишком уж прямолинейна и тверда была угроза его жены. Везти Борю к Мирновой тоже нельзя, та голодала и с младшими-то детьми и тоже конечно, отказалась бы принять третьего…

Привезти мальчика в Кинешму и поместить его до устройства в детдом, у каких-нибудь знакомых он тоже не решался: это могло стать известным Анне Николаевне и вызвало бы очередной скандал.

В затруднении он решил посоветоваться по этому вопросу с ближайшими друзьями своей матери, и прежде всего со Стасевичами.

Те, выслушав его рассказ и зная от Марии Александровны об его семейных неурядицах, знали также и о взаимной неприязни между теткой и племянником.

Они предложили оставить Борю на некоторое время у них, обещая заботиться о нем, как о своем ребёнке.

Со своей стороны Дмитрий Болеславович обещал забрать Борю не позднее осени или, в крайнем случае, зимних каникул. Обещал он также высылать на содержание мальчика необходимые деньги.

В общем, переговоры эти закончились, к большому удовольствию обеих сторон, полным согласием по всем вопросам. Судьба сироты на ближайшие несколько месяцев была решена. Конечно, его мнения никто не спрашивал, да с ним бы и не посчитались. Все считали, что нашли самый лучший выход из создавшегося положения. Не согласна с этим была только Поля. Как это так, думала она, при живых дяде и тетке, при живом отце, ребенка как какого-нибудь подкидыша отдают чужим людям. Пусть очень хорошим, добрым, но все-таки совсем чужим! О своих думах она поведала Варваре Степановне Травиной и Анне Никифоровне Шалиной. Последняя сказала, что она сама бы взяла мальчика к себе, да боится, что его дядя не захочет отдать мальчика в семью сапожника. Ведь он, чай, как ни говори, а все господин, сказала она.

Когда утром Боря от Поли узнал о том, что его решено оставить у Стасевичей, он обрадовался. Значит, я не буду все-таки жить с этой «ведьмой», как про себя он называл свою тетку. «А у Стасевичей мне будет хорошо, с Юрой будем играть, в лесничество ездить будем», – думал он.

В день своего отъезда Дмитрий Болеславович привел племянника к Стасевичам и, передав его маленькую, но уже крепкую ручонку в руку Иосифа Альфонсовича, приказал Боре слушаться последнего, так же как он бы слушался его. Следом за ними Поля принесла постель мальчика и ту самую старую корзину, с которой Боря когда-то приехал к бабусе. В корзине находилось все его нехитрое имущество: две пары белья, новые штаны, рубаха, сапоги, учебники, кое-какие книги и несколько поломанных игрушек. Добрая женщина попрощалась с Борей, поцеловала его, перекрестила, не обошлось при этом с ее стороны без слез. Происходило это прощание у Стасевичей в присутствии их прислуги, которая, не стесняясь, на все лады обсуждала Борино несчастное положение. Эти разговоры смутили его, и он при первой же возможности убежал наверх.

Вскоре Поля уехала в свою родную деревню Итяково, так как у Елены Болеславовны служить она не хотела, да та и не смогла бы содержать прислугу.

Вечером этого же дня уехал из Темникова и Дмитрий Пигута, увозя с собой как память о матери ее письма, записки и старый альбомчик с фотокарточками.

Все личные вещи Марии Александровны и мебель Елена Болеславовна оставила себе, а так как ей месяца через два предложили квартиру освободить для новых учителей и она переехала в небольшую комнатку в доме одной женщины, жившей около базара, то почти всю обстановку квартиры Пигуты она продала за бесценок.

Так распалось это гнездо, с таким старанием и любовью создававшееся одной из последних представительниц рода Шиповых.

Не стало её, не стало дома и державшейся на ней семьи, не стало и гимназии, с такой энергией и добросовестностью ею создававшейся. Но осталось много людей, которые ею воспитывались, получали от нее первые начатки знаний и первые путевки в самостоятельную жизнь. Это были многочисленные выпускницы Темниковской женской гимназии, рассеявшиеся по всей необъятной России, долгие годы вспоминавшие свою любимую наставницу. Среди них была Анна Николаевна Шалина-Алёшкина, был среди людей, часто вспоминавших добрым словом эту женщину, и её внук Борис Алёшкин. Всю свою жизнь он считал, что эта скромная, преданная своему делу женщина была одним из самых лучших людей, встреченных им на его большом и трудном жизненном пути.

Итак, Борис поселился у Стасевичей. Его поместили в комнате Юры: под его постель, состоявшую из тонкого матрасика, набитого морской травой, байкового одеяла и маленькой подушки, а также и под корзинку с его вещами была отведена часть большого шкафа – когда-то буфета. Верх этого шкафа был заполнен различными физическими приборами и химическими реактивами, а также и Юриными самоделками, а низ предоставили для Бориных вещей. Его шинель повесили рядом с Юриной на вешалку в коридоре, там же были поставлены и его новые сапоги. Летом Боря уже больше двух лет, как, впрочем, и большинство темниковских ребят, обходился без обуви.

Спал он на полу в Юриной комнате на своем матрасе, расстилавшемся у того же шкафа, куда он убирался на день. Простыней у него не было, они остались у тети Лёли. Наволочки на подушки менялись раз в месяц, а то и реже. Юра спал на высокой железной кровати, стоявшей у противоположной стены комнаты. Она была укрыта теплым шерстяным одеялом, под которым были и простыни. Посредине комнаты стоял большой стол, за ним они не только занимались своими ребячьими делами, но часто и ели. Время их завтрака и обеда не совпадало со временем приема пищи, установленным в доме Стасевичей, и потому им часто приходилось есть отдельно от остальных членов семьи.




К описываемому времени жизнь в семье Стасевичей протекала так: Иосиф Альфонсович по-прежнему оставался заведующим Пуштинским лесничеством, распоряжался довольно большим штатом объездчиков, лесников и рабочих лесопитомников. Своих личных рабочих, которых помимо домашней прислуги до революции он держал три-четыре человека, ему пришлось рассчитать, частью потому, что не хватало средств на их содержание, а главным образом потому, что он был теперь на положении советского служащего и держать наемных рабочих ему не полагалось. Из всей прислуги у Стасевичей остались: в городе – кухарка и няня Марья, а в лесничестве молодая мордовка Арина, ведущая все большое хозяйство лесного дома, и один рабочий, числившийся одновременно и сторожем конторы лесничества.

Между тем хозяйство Стасевичей как в лесу, так и в городе было достаточно велико и требовало довольно большого ухода.

В городе они держали корову, кур, уток и старую лошадь – рыжего мерина, которого так и звали – Рыжий. Уход за всей этой скотиной и все работы по двору до сих пор лежали на Юре, с появлением Бори половина этих дел легла и на него. С первых же дней жизни у Стасевичей, мальчик попал в положение полуприемного сына, полубатрачонка. В отношении питания и обращения с ним старших Стасевичей он был полностью приравнен к Юре, но и в отношении работы также. Они по очереди чистили хлев, конюшню, по очереди ездили на Мокшу за водой (сорокаведерной бочки едва хватало на два дня), по очереди задавали корм корове и лошади, вместе пилили, кололи дрова, а затем и разносили их по печкам, которых было в доме пять, топила печи няня Марья.

Но вся эта работа пришла позднее, а с первых дней своего пребывания у Стасевичей Боря вместе с Юрой и Иосифом Альфонсовичем переехали жить в лесничество. Имевшееся там хозяйство и служебные дела требовали присутствия хозяина и дополнительных рабочих рук; Янина Владимировна жить в лесу все еще боялась и приезжала туда с Вандой только на день в воскресенье.

Однако пока опасения ее были беспричинные. В саровском лесу и в Пуштинском лесничестве бродили мелкие шайки дезертиров, или, как их называли, «зеленых», но они, члены семей местных крестьян, нападать на местных жителей опасались.

Имевшееся в лесничестве хозяйство в это время составляло основной источник существования семьи Стасевичей. Получаемое ими жалование было так мало, а деньги так быстро падали в цене, что без этого хозяйства им жить было бы просто невозможно.

В лесу они имели кое-какой скот и довольно много разной птицы. Недалеко от дома находился большой огород, основную часть которого занимал картофель. Одна из лесных полян вспахана, засеяна просом, гречихой и овсом. Около дома уже вырос небольшой сад: с кустами малины, крыжовника, смородины, молодыми фруктовыми деревцами, несколькими ульями системы «Дадан» и двумя старомодными колодами. Уход за пчелами, увлечение «Сифафоныча», а мед, который они давали, скоро стал важной статьей дохода в семье.

Ребят, приехавших поздно вечером, встретила Арина. Накормила вкусными горячими пшенными блинами с медом, напоила парным молоком и уложила спать в одной из комнат большого пустого дома.

Еще в начале революции Стасевичи, опасаясь «погрома», вывезли вещи, в том числе почти всю мебель, в Темников, и большие комнаты этого дома стояли пустыми.

В столовой остался большой обеденный стол, который в городе не поместился бы ни в одной из комнат, и несколько стульев.

В бывшей Юриной комнате, одной из самых маленьких, обычно жил Иосиф Альфонсович, по его распоряжению туда же поставили деревянные топчаны для мальчиков, на них положили соломенные матрасы, покрытые льняным рядном и простыми солдатскими одеялами, и только подушки были набиты пером. У окна стоял стол, на котором работали и ели ребята и хозяин. В одном углу стоял шкаф с охотничьими ружьями и припасами, в противоположном другой, в котором лежали в самом хаотическом беспорядке книги, брошюры и старые журналы – остатки невывезенной библиотеки. В бывшей спальне находилась большая кровать, на которой спала Янина Владимировна, когда решалась оставаться ночевать.

В кухне жила Арина, и в ней все оставалось без изменений.

Все же остальные комнаты, а их около десяти, пустовали, зимой они не отапливались, а окна в них закрыты ставнями и заколочены досками. В одной из этих комнат Стасевич устроил подобие склада продуктов: ставили кадушки с медом, заносили на зиму ульи, а в деревянные лари засыпали овощи.

В канцелярии лесничества ничего не изменилось.

Разумеется, все эти перемены Борис заметил только на следующий день. В этот же вечер они успели только поесть и сейчас же завалились спать. На следующий день, поскольку это был их первый день пребывания в лесничестве, Иосиф Альфонсович решил дать ребятам отдохнуть. Весь этот день друзья бегали по лесу, лазили на самый верх вышки, обследовали свою, теперь уже полуобвалившуюся пещеру, перезнакомились (собственно, это сделал Боря, Юра был лицом, представлявшим незнакомца), со всеми дворовыми собаками, а их было штук шесть – некоторые сидели на цепи, некоторые бегали по проволоке вдоль заборов, а две бродили по двору, вывалив от жары свои длинные, красные языки и полураскрыв пасти с острыми белыми зубами. Обилие собак объясняется тем, что в последнее время в лесу развелось много волков, забиравшихся даже во двор. Они представляли опасность для домашнего скота, и мощные собаки-«волкодавы» надежно защищали двор. Они хорошо охраняли двор и от чужих людей, и не только неистовым лаем, поднимавшимся при появлении постороннего, но и способностью основательно порвать непрошеного гостя.

Между прочим, знакомя Борю с собаками, Юра втайне надеялся, что некоторые из них попугают приятеля, и захватил с собой на этот случай отцовский арапник, но, к его удивлению, ничего не произошло. Почему-то все собаки, даже самые свирепые, в мальчике признали «своего», и ни одна из них даже не заворчала.

Побывали ребята и на пасеке, но Юра, боявшийся пчел, очень быстро оттуда убежал, пришлось уйти и Боре, а ему хотелось посмотреть на работу Стасевича, защищенного сеткой и что-то делавшего в одном из ульев.

После этого мальчишки направились к озеру. Искупались и вдоволь наелись земляники, которой на берегу озера было так много, что земля от нее казалась красной. Сорвав свои помятые гимназические фуражки, ребята в течение какого-нибудь часа набрали их доверху и с торжеством принесли Арине, а вечером все лакомились этой ягодой, залитой принесенным с погреба холодным молоком. Ел и похваливал землянику и Иосиф Альфонсович. Затем он сказал:

– Вот что, ребята, картошка совсем заросла. Я нанял в Караеве баб для прополки, да они что-то не идут, а ждать больше нельзя, можем на зиму без картошки остаться. Придется эту работу проделать вам…

Юра, которому уже приходилось помогать при прополке картошки, услышав слова отца, нахмурился, хотя, конечно, и не посмел что-либо возразить. А Боря, на которого день, проведенный в лесу, на свежем воздухе, с полной свободой, отличная еда и чувство какого-то покоя, произвели приятное впечатление, восторженно воскликнул:

– Иосиф Альфонсович, мы сделаем, мы выполним, вот увидите!

– Ну-ну, посмотрим, что вы за работники, – улыбнулся Стасевич и стал укладываться спать, вслед за ним угомонились и ребята.

Утром, вооружив мальчиков серпами и тяпками, Стасевич отвел ребят на картофельное поле и задал им «урок». Каждый из них должен был до обеда выполоть и окучить три борозды, а после обеда, если урок будет выполнен, можно делать что угодно. Если до обеда с этой работой не справятся, то кончать урок надо будет после.

Борозды были не очень длинными, так, по крайней мере, показалось Боре, и он удивился, когда Юра начал упрашивать отца уменьшить урок и дать только по две борозды, но тот остался непреклонным.

Когда ребята приступили к работе, то Боря увидел, что просьбы Юры были не напрасными – дело оказалось действительно тяжелым. Картофель так зарос сорными травами, в особенности осотом, что его иногда было трудно и отыскать в густой траве. Приходилось сперва траву сжать, причем так осторожно, чтобы не повредить картофельной ботвы, тяпкой вырубить корни сорняков, все это собрать и снести за пределы борозды, а затем чистой землей окучить кустик картошки. Вскоре все руки у ребят были исколоты колючими сорняками, болела спина, лицо заливал пот, рубашки уже давно были насквозь мокрыми, а на ладонях появились первые мозоли. И самое главное, проклятая работа шла все медленнее и медленнее, и если первую борозду они осилили за каких-нибудь полтора часа, то на вторую потратили не менее трех.

Солнце уже было высоко, когда Арина, выглянув из-за забора, позвала «работников» обедать. К этому времени ребята справились только с двумя бороздами каждый, и стало совершенно очевидно, что для третьей борозды им едва ли хватит всего вечера. Обед проходил довольно грустно. Мальчишки здорово проголодались, но ожидание тяжелого труда после обеда делало все невкусным. Стасевич видел состояние ребят, но молчал. Однако он был хорошим воспитателем. Сразу же после обеда, когда мальчики стали собираться в поле, он неожиданно разрешил в этот первый день больше не работать, несмотря на то, что урок ими не был выполнен. Однако предупредил, что такое «послабление» им дается первый и последний раз и что впредь он будет требовать выполнения урока без всяких скидок. Ребята этому очень обрадовались. Ведь строгое выполнение урока откладывалось: оно было в будущем, а сейчас они вновь получали желанную свободу.

Конечно, без дела они оставаться не могли и, помыв и перевязав тряпочками с мазью, которую им заботливо дала Арина, поцарапанные руки, ребята решили осуществить план, намеченный еще вчера.

А план заключался в следующем.

Во дворе росла группа больших, высоких елок. Эта группа могучих деревьев стояла почти посреди двора, в ней было три дерева, расположенных одно от другого, на расстоянии трех аршин. Стволы елей были настолько толсты, что мальчики, взявшись за руки, обхватить их не могли. Нижние ветки их, на высоте около четырех аршин, были спилены, а следующие переплетались, образуя огромный зеленый шатер.

В прошлые приезды Бори в лесничество, они с Юрой, забираясь на самые вершины деревьев, видели очень далекие окрестности, там было немного страшно и очень интересно. Ветки каждого из деревьев вверху находились так близко, что ребятам ничего не стоило перебраться с одной ели на другую. И это надоумило их соединить ветки досками и сделать там «воздушный дом». Юра задумал это давно, но одному выполнить эту работу было невозможно, теперь, когда их стало двое, они решили это намерение осуществить.

Найти доски во дворе труда не составляло, довольно быстро разыскали гвозди и куски веревок. Все это, хотя и с трудом, удалось затащить наверх и там укрепить. Пожалуй, самое трудное в этом деле было то, чтобы все это проделать незаметно. Ведь самое главное, к чему они стремились, это чтобы их робинзоновский дом был известен только им. К вечеру после всех трудов они стали обладателями деревянной площадки размером два на три аршина, довольно прочно укрепленной на ветвях трех деревьев на высоте около десяти сажень. Правда, даже при небольшом ветре площадка эта скрипела и раскачивалась, но это было даже приятно, разве только чуточку страшновато. Все это сооружено было в один вечер, причем так ловко, что из взрослых никто даже и не заподозрил этого «высотного строительства». В будущем этот помост служил надежным убежищем и местом игр и проказ не только в это лето, но и в следующее. И очень долго существование «дома» взрослые открыть не могли. Но мы немного забежали вперед.

Пока же в этот вечер ребята после тяжелого труда в поле, а затем после не менее тяжелого труда и по своему строительству умудрялись так, что, поужинав, свалились спать как убитые.

Однако как ни устали они, а о завтрашнем дне не забыли, и хотя в душе молили бога, чтобы пошел дождь, и полоть было бы нельзя, все-таки попросили Ирину разбудить их не позднее шести часов. Они поняли, что для выполнения урока в отведенное время вставать нужно как можно раньше. Но как же трудно было вставать, когда исполнительная Арина, успевшая уже приготовить им завтрак, расталкивала мальчуганов.

Еще труднее было приниматься за работу. Первые шаги по борозде неимоверно трудны: от незаживших царапин руки саднило, плечи и спина так болели, казалось, что будет невозможно сделать ни одного движения. Где уж тут три борозды выполоть! Но так было в самом начале, а уже через полчаса все эти боли куда-то пропали, а так, как за прошлый день выработалась и кое-какая сноровка, то дело пошло быстрее. Все же, как ни старались они, но и в этот день осилить урок до обеда не смогли, пришлось поработать часа два и после. Зато, окончив работу и наскоро ополоснув около колодца лица и руки холодной водой, ребята забрались в свой «неприступный замок»; как они окрестили помост на елях. Разлеглись на нем и, глядя на плывущие облака, чуть покачиваясь от легкого ветерка вместе с вершинами елей, принялись мечтать.

Мечтали они, прежде всего, о том, что когда вырастут большими, то уже не только сами не будут полоть картошку, не будут заставлять делать этого не только своих детей, но даже кого-либо чужого.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5