Борис Алексин.

Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 1. Том 1



скачать книгу бесплатно

Дело в том, что по вероисповеданию Пигута был католик. Собственно, в душе-то он был атеист, но по имеющимся у него документам числился католиком, хорошо еще, что об этом, кроме отца Маши, никто из родственников не знал, а то бы еще больший скандал был.

Он не отказывался венчаться в любой церкви, в том числе и в православной, но в Петербурге, да и все русское духовенство требовало, чтобы все инаковерующие перед венчанием крестились в православную веру. А на это он не соглашался.

С другой стороны, и Маша, хотя она и не была никогда особенно религиозной и многие обряды православной церкви считала просто нелепыми, не хотела переходить в католическое вероисповедание, чтобы обвенчаться в костеле, который в Петербурге был. Да и отец этого никогда бы не разрешил. Их жизнь могла таким образом поломаться, даже не начавшись. Но Александр Павлович, получив согласие Болеслава Павловича на венчание в православной церкви, сумел помочь им и в этом деле. Во время пребывания в Рябково он уговорил старенького отца Петра, крестившего всех его детей и венчавшего его самого, чтобы тот повенчал молодых, не интересуясь вероисповеданием жениха. Очевидно, что помимо хорошего отношения Александра Павловича с рябковским священником, успеху переговоров способствовало и солидное приношение, которое пришлось сделать на «благолепие» храма. Словом, согласие было получено, тем более что все Шиповы венчались и выходили замуж в Рябково.

И на следующий же день в рябковской церкви в некоторое нарушение порядка, без предварительного оглашения, без лишних свидетелей состоялось скромное венчание. Машенька Шипова стала наконец по-настоящему Марией Александровой Пигутой.



Предпоследний владелец имения в Рябково Павел Антонович Шипов. Годы жизни: 1771—1843. Прапрадедушка Бориса Яковлевича Алексина

Статский советник Александр Павлович Шипов. Годы жизни: 1808—1882. Прадедушка Бориса Яковлевича Алексина

Александр Павлович Шипов (нижний ряд, третий слева) с группой сослуживцев. Прадедушка Бориса Яковлевича Алексина, снимок 1880 года

Имение в Рябково (фасад), Рябковская волость, Кинешемский уезд. Снимок 1890 года

Имение в Рябково (вид со стороны сада), Рябковская волость, Кинешемский уезд. Снимок 1890 года

Имение в Рябково (вид со стороны дороги), Рябковская волость, Кинешемский уезд. Снимок 1890 года

Валерия Федоровна Шипова.
Годы жизни: 1817—1872. Мама Марии Александровны Шиповой. Прабабушка Бориса Яковлевича Алексина

Мария Александровна Пигута (Шипова) (6 лет). Бабушка Бориса Яковлевича Алексина

Мария Александровна Пигута (Шипова) (12 лет). Бабушка Бориса Яковлевича Алексина, снимок 1861 года

Мария Александровна Пигута (Шипова) (17 лет). Бабушка Бориса Яковлевича Алексина

Мария Александровна Пигута (Шипова). Бабушка Бориса Яковлевича Алексина, снимок 1876 года

Мария Александровна Пигута (Шипова) со своими детьми Владимиром Болеславовичем Пигутой и Ниной Болеславовной Пигутой, снимок 1885 года

Дарья Николаева, близкая подруга Марии Александровны Пигуты (Шиповой)

Мария Александровна Пигута (Шипова). Бабушка Бориса Яковлевича Алексина

Глава четвертая

С первых же дней пребывания в собственной теперь квартире молодожены с головой ушли в нескончаемые дела и заботы, да так до старости из них и не выбрались, в сущности.

Мария Александровна под руководством и при безотказной помощи Даши принялась за освоение сельского домашнего хозяйства. Тут и поддержание порядка в доме, на кухне, а с весны и заботы о саде и огороде. А Болеслав Павлович утром же после венчания уехал в Кинешму, добился выделения некоторой суммы денег, кое-что закупил там, а за другим выехал в Кострому. Все поездки совершались на лошадях и требовали много времени и сил. Не успел он вернуться с покупками из города, как пришлось принимать больных в считавшуюся уже открытой больницу. Амбулаторные больные, узнав о прибытии доктора, тоже все хотели попасть к нему, и отказать им было нельзя.

Так и началась у Болеслава Павловича суматошная работа земского врача по 12–14 часов в сутки, без праздников и выходных, без отпусков и курортов.

Кроме того, всегда неожиданные ночные вызовы, постоянные хлопоты о деньгах, бесконечные споры с поставщиками продовольствия для больницы, заботы о фураже для лошади, о ремонте тарантаса или саней и еще о многом, многом другом, о чем во время пребывания в академии он даже и не слышал.

Постепенно набирались хлопоты и у Марии Александровны. Через год по приезде в Рябково она родила первого ребенка – дочь, которую назвали Еленой, через полтора года после нее родился сын Володя, еще через полтора года опять сын – Митя.

Таким образом, уже через пять лет семья Пигуты состояла из пяти человек, что требовало больших забот, да и денег, конечно. И неизвестно, как бы справилась со всем сложным домашним хозяйством не очень-то приспособленная к этому Мария Александровна, если бы не расторопная, всегда ласковая и веселая Даша, которую уже многие к тому времени, несмотря на ее молодость, называли Дарьей Васильевной, и которая успевала и в своем доме порядок навести, и поухаживать за стариком-отчимом, и на базар в Рябково съездить, и в Судиславле побывать, закупить продуктов, материала на пеленки, или корзину для новорожденного, или еще какую-либо необходимую вещь, нанять людей для прополки огорода и так далее, и так далее…

В доме была только одна прислуга-кухарка, едва умевшая приготовить нехитрый обед, хотя до этого служила в Судиславле у самого брандмайора. Мария Александровна и вовсе готовить не умела, научить чему-нибудь кухарку не могла, и здесь Дашины советы бывали очень нужны. А уж о заготовках на зиму и говорить не приходилось, всякие соления, варенья, сушенья были Дашиной специальностью, с ней по этим вопросам и от соседних помещиков советоваться приезжали.

Одним словом, Даша стала как бы непременным членом семьи Пигуты, и Мария Александровна, отдавая все больше и больше времени детям, бразды правления по дому передала ей.

Вопрос об увеличении доходов семьи разрешился так.

В Судиславле, ближайшем от них городе, где рябовские жители привыкли все покупать, куда ездили за всякой хозяйственной мелочью и Пигуты, жил один из последних старинных знакомых семьи Шиповых – Макар Иванович Соколов. Зашли к нему, познакомились с семьей: женой и сыном Колей; понравились друг другу и подружились. С тех пор супруги Пигуты и семья Соколовых встречались довольно часто и, конечно, знали друг о друге почти все.

Услышав о необходимости увеличения доходов в молодом семействе, Макар Иванович, имея отношение к Судиславльскому земству, сумел устроить столичного доктора в Судиславльскую городскую больницу. Теперь Болеслав Павлович должен был по необходимости, по долгу службы не менее двух раз в неделю бывать в городе и таким образом значительно сократить свое пребывание дома.

А дети росли: старшей Леле уже скоро 6 лет, Володе вот-вот будет 5 и Мите уже 3. Пришлось кроме кухарки взять еще и няню. Расходы множились. А Мария Александровна была вновь беременна.

Она ждет ребенка к новому, 1883 году…

Сидит она в покойном «бабушкином» кресле и вяжет носки своему младшему сыну. На улице идет снег – середина декабря. Болеслав Павлович уехал к больному и неизвестно, вернется ли сегодня, последнее время он много ездит по уезду.

Скоро пройдет почтовая тройка из Судиславля. Прежде чем сдать почту в Рябковское волостное управление, она всегда завозит для доктора газеты, журналы, письма.

Из соседней комнаты доносятся голоса играющих Лели, Володи и Мити. С ними занимается няня Наталья, простая деревенская женщина, но очень исполнительная, опрятная и добрая к своим маленьким питомцам. Может быть, потому, что это дети – барина-доктора, который два года назад лечил ее в своей больнице от «горячки» и, как она говорит, спас ее от верной смерти. А может, и потому, что вообще детей любит.

Мария Александровна механически вяжет, а в голове ее бегут беспокойные мысли. Дети подрастают, их надо учить. А где? И как? Нанять гувернантку? Но на это не хватит средств. Того, что зарабатывает Болеслав, едва-едва хватает на то, чтобы сносно жить, да и то при замечательных способностях экономной Даши. Достать денег неоткуда. Муж работает очень много. Вон как он похудел за последнее время и раздражительным стал чрезвычайно, вспыхивает как порох. Он и раньше-то терпеливостью не отличался, а сейчас и совсем…

Что же делать? Придется самой стать гувернанткой своих детей. Благо Даша почти все хозяйство к рукам прибрала, решила Мария Александровна и улыбнулась.

В это время во дворе зазвенел колокольчик, и через несколько минут запыхавшаяся Леля вбежала в комнату, неся на вытянутых руках пачку газет и медицинских журналов. Сверху пачки лежал большой конверт.

– Мама, это, наверное, от дедушки, да?

С тех пор как семейство Пигута поселилось в Рябково, они получали письма только от отца да изредка от некоторых знакомых.

Ни брат, ни сестра Марии Александровны им не писали.

– Наверно, – тихо сказала мать и добавила: – Иди, Леля, играй с братишками, у меня что-то голова болит.

– Ничего, мама, вот папа приедет, он тебя вылечит, ведь он знаешь какой доктор!

– Знаю, знаю… – слабо улыбнулась Мария Александровна. – Иди, иди. Маленькие Пигуты обожали отца, может быть, потому, что видели не так часто, как мать. Мама всегда была рядом, и потому их любовь к ней была такой же необходимой привычкой, как привычка дышать.

Когда же появлялся дома отец, становилось весело, шумно и празднично. Мария Александровна взяла конверт. Адрес был написан незнакомым почерком. «Поместье Рябково Костромской губернии Кинешемского уезда, врачу Пигуте Болеславу Павловичу, в собственные руки». Мария Александровна повертела в руках письмо и сунула его под газеты, вскрыть его она не решилась. Муж не любил, чтобы вскрывали его корреспонденцию.

– Наверное, какое-нибудь служебное, – подумала она и начала просматривать газеты. Одновременно продолжала думать о воспитании детей.

– А что на самом деле? Ведь не боги горшки обжигают. Выпишу себе пособий, купим учебники и подготовлю я своих ребят в гимназию, ведь училась же я в Смольном! А может, попытаться на дому маленькую школу сделать, кое-кого из соседских ребятишек пригласить, конечно, бесплатно, лишь бы нашим веселее было заниматься. Надо с Болеславом посоветоваться.

И услышала, как в прихожую вошел муж. С шумом отряхиваясь от снега, снимая шубу и шапку, он воскликнул:

– Это почему же меня никто не встречает? Иль никого дома нет? Или никто подарков не ждет?!

Тут же из детской раздался истошный визг, и через столовую вихрем пронеслись все трое ребят. В прихожей некоторое время царила радостная возня, затем в дверях появилась веселая процессия. Впереди шагала Леля, она держала в руках большую коробку цветных карандашей, и глаза ее сияли от счастья. Следом за ней, держа на изготовку игрушечное ружье, шел Володя. Он пристально вглядывался в темные углы столовой, стараясь показать, что идет «опытный» охотник. За ним Митя тащил за лапу тяжелого плюшевого медведя. Видно, поднять его у ребенка не хватало сил, и ноги мишки волочились по полу.

Замыкал шествие их отец. Веселый, с раскрасневшимся от мороза и возбуждения лицом, он нес большой сверток, перевязанный бечевкой.

– Ну, друг мой, Маруся, ребятишек я гостинцами оделил, а это тебе и будущей дочери, – сказал он, кладя сверток на стол и целуя в лоб жену. – Ну, как ты тут? Заждалась? – спросил он ласково, но как-то небрежно, даже недослушав ответ, устало опустился в другое, «новое» кресло и стал доставать папиросу.

Пара супругов представляла разительный контраст. Он – хоть и невысокий, но плечистый, начинающий немного полнеть, сильный и жизнерадостный мужчина, с громким голосом и быстрыми решительными движениями, ходивший твердым печатающим шагом. Она же – маленькая, хрупкая, всегда немного бледная, грустная и озабоченная, с тихим голосом и почти неслышной походкой. Часто, по институтской привычке, употребляла в разговоре французские выражения, но сейчас же их смущенно переводила. За приятный тихий голос, за неслышную походку кухарка Полина прозвала ее «летающей барыней», хотя Мария Александровна не разрешала себя так называть и очень сердилась, если кто об этом забывал. Но и когда Мария Александровна сердилась – это бывало нечасто – она ни на кого из провинившихся не кричала, однако ее выговор, произнесенный спокойным голосом, был таким властным, таким внушительным, что и дети, и прислуга ее замечаний боялись и старались впредь не заслуживать.

Болеслав же Павлович в сердцах не только кричал, а иногда выражал свое недовольство польскими ругательными словами, чем немало возмущал жену. Но его шума как-то не очень боялись. Любил он, в отличие от жены, когда его называли «барином», может, потому, что на это имел не очень-то много прав. И как ни смешно, а те, кто обращался к нему «батюшка барин дохтур», мог рассчитывать на положительное решение той или иной просьбы.

Закурив папиросу и взяв одну из свежих газет, Болеслав Павлович заговорил:

– Ну и свиньи эти Лисовецкие! Как же, господа! Помещики! Хоть из таких же поляков, как и я, но богатые! Что им время таких «мошек», как земский врач. Ну да ничего, я не постеснялся, все, как есть, ему выложил. Запомнит теперь врача Пигуту. Ведь ты, Маруся, подумай только. Рядом город. Рядом два городских врача с радостью бы приехали. Нет, как можно, Пигуту хвалят, вот и подайте им Пигуту, подайте им хваленого. А то, что этому самому Пигуте надо пятнадцать верст по декабрьскому морозу на своем старом мерине тащиться, им на это наплевать. Хорошо хоть шуба у меня теплая. И добро бы за делом звали. А то, видите ли, у Брониславы Казимировны мигрень! Что же я так вот приду и сразу ее мигрень, которая у нее еще, наверное, с турецкой войны держится, и вылечу. Всех профессоров в Москве своей мигренью она с ума свела, так теперь за меня принялось. Нет, я к ним больше не поеду, так и отбрил. Посмотрела бы ты, какими глазами она меня провожала…

– Ты опять повздорил, теперь с Лисовецкими, а ведь они с самим губернатором хороши, – укоризненно сказала жена.

– Что значит повздорил, просто мы с супругом этой барыньки по душам поговорили.

– Ну и что?

– Да ничего. Сказал ему, конечно, что с его стороны бессовестно меня в такую погоду за пятнадцать верст тащить, тем более что он-то знает, что я его супруге ничем не помогу. Он, конечно, смотрел зло, а губами улыбался, извинялся и, как водится, сунул мне в прихожей в руку бумаженцию. Положил я ее, не глядя, в карман. Нужна мне, думаю, твоя трешница. Оделся поскорее, да и в сани. Ехал через Рябково, дай, думаю, ребятишкам хоть пряников привезу. Подъехали к лавке, достал я из кармана смятую бумажку, гляжу, – Матка Бозка, четвертной билет! Вот это показал себя соотечественник, а я его еще так обругал. Ну да ничего, ему это на пользу пойдет. Вот ты всегда говоришь, что я груб и не отёсан, что с благовоспитанными людьми разговаривать не умею. Нет, милая Маруся, с ними «цирлих манирлих» разводить нельзя, с ними чем грубее да наглее, тем лучше. А не то они тебя со всеми потрохами съедят и не отрыгнут даже.

– Ах, мой бог, Болеслав, как ты выражаешься… – сморщившись, сказала Мария Александровна. – Ведь тут же дети!

А ребятишки и в самом деле сидели тут же, на ковре, около стола и о чем-то с жаром рассуждали, очевидно, определяя достоинство только что полученных подарков.

В комнату вошла Даша.

– Вот вы где, пропащие души! Захожу в детскую – где ребятишки? Наталья говорит, только баринов голос услыхали, их точно ветром сдуло, уж полчаса как нет. Нука, друзья, собирайте свои сокровища, попрощайтесь с папенькой и маменькой, да пора ужинать и спать.

Дети вскочили и начали показывать, тете Даше свои новые игрушки. Затем подошли к отцу и матери, поцеловали им руки. При этом мать каждого поцеловала в лоб и перекрестила, а отец Лелю потрепал по щеке, Володю погладил по голове, а младшего Митю взял на руки, высоко подкинул, так, что тот взвизгнул и, поцеловав, опустил на пол.

– Так вот, Маша, – продолжал Болеслав Павлович, когда дети и Даша ушли, – разглядел я эту бумажку и решил: тут уж к Юсупову идти незачем. Деньги, можно сказать, неожиданные, дурные, их и потратить не грех побыстрее. Поехали мы с Василием прямо к самому Пантелеймону Лукьяновичу. У него, как известно, лавка богатеющая. Вот я и накупил всего. Одним словом, все двадцать пять рублей того, тю-тю! – закончил он немного смущенно. Купил вам с Дашей по платку, прислуге на платье, маленькой на приданое материал. Да Василий в кухню унес индюка, гуся, яблок, конфет, винца немного, – поспешно добавил он, видя, что жена что-то пытается сказать. А она довольно строго посмотрела на мужа и тихо сказала:

– Ты, как всегда, Болеслав, сделал совсем не то, что нужно. Накупил, потратил такие большие деньги зря. Неужели ты полагал, что мы с Дашей о Рождестве не подумали? Знаем и готовимся. И птицу заказали и не у какого-то там лавочника, а прямо на ферме у помещика Кильдясова, и закуски она еще на прошлой неделе из Судиславля привезла. Тебе бы со мной советоваться, прежде чем решать что-либо.

– Ну, конечно, на тебя никогда не угодишь! Ты мои самые благие намерения обязательно опорочишь! – взорвался Болеслав Павлович, вскочил с кресла, снова закурил и начал быстро ходить по комнате. От каждого его шага лампа вздрагивала и зеленый абажур тихонько позвякивал.

Мария Александровна глядела на этот абажур и о чем-то думала. Может, о том, как изменился ее муж за последние годы. Каким он был ласковым, нежным и заботливым и каким стал вспыльчивым, несдержанный, неуравновешенным и даже иногда просто грубым. Во всем этом она винила его работу, отнимавшую много сил, нервов, времени. Однако она не замечала, как это часто бывает со всеми, что изменилась и она сама. Из веселой, жизнерадостной девушки она превратилась в постоянно озабоченную женщину, может, даже несправедливо относящуюся к своему мужу.

Несколько минут в комнате слышались только шаги Болеслава Павловича, потрескивание догорающих дров в печке и позвякивание абажура.

Болеслав Павлович так же быстро, как вскочил с кресла, снова сел, пододвинул его к печке и взял жену за руку.

– Ну, Марусенька, крошка моя, не сердись на меня! Вижу, что неладно сделал, ну да уж что теперь поправишь, не сердись, – повторил он. Давай позовем Дашу, будем ужинать. Да тебе и спать пора, смотри какая бледная. Как думаешь, скоро уже? А?

– В свое время. Ты же доктор, знаешь лучше, чем я, – улыбнулась Мария Александровна. – Да не волнуйся ты за меня, все хорошо будет, ведь не в первый раз. Давай-ка и правда ужинать.

– А как ты думаешь, будет дочь?

– Наверное, раз ты этого так хочешь. Ну, довольно тебе ластиться, не сержусь уж. Звони-ка лучше на кухню, сам-то ведь, наверное, с утра ничего не ел, – говорила Мария Александровна, отнимая свои руки, которые муж осыпал поцелуями.

В те годы их ссоры хоть и стали частыми, но были кратковременными, и супруги быстро мирились. Ведь Болеславу Павловичу было около 34 лет, а Марии Александровне только что исполнилось 27. Они были еще молоды и умели прощать друг друга.

Болеслав Павлович встал и потянул за шнурок, свисавший около двери, столовой. Этот шнурок был его изобретением, которым он очень гордился. От него шла проволока по всему коридору и оканчивалась в кухне, где прикреплялась к звонку, такому, какие в то время вешались на дверях лавок и аптек, чтобы владельцы могли услышать, когда зайдут покупатели. Стоило потянуть за шнурок, звонок в кухне начинал дребезжать, и если там кто-то был, то шел в столовую.

Глава пятая

Прежде чем успели прийти из кухни, Мария Александровна вспомнила про письмо.

– Болеслав, я совсем забыла, тебе ведь письмо есть. Почерк какой-то незнакомый. Вот оно, – она протянула мужу конверт.

Он взял конверт, разорвал его, быстро пробежал глазами небольшой листок толстой золотообрезной бумаги и, взглянув на жену, деланно спокойно произнес:

– Так. Ничего особенного.

Но Марию Александровну обмануть было трудно. Она немного помедлила, потом настойчиво спросила:

– От кого это письмо?

– Да ты не волнуйся, Маруся. Это от Александра Александровича.

– От брата! – воскликнула Мария Александровна. – Что-нибудь с папой? Да отвечай же, наконец!

Болеслав Павлович боялся сообщить жене только что полученную им новость и в то же время понимал, что сказать все равно придется. Только бы это не отразилось на ее состоянии, думал он.

– Болеслав, – вдруг совершенно спокойно сказала Мария Александровна, – пожалуйста, прочитай мне письмо, за меня не беспокойся, я смогу перенести все, даже самое страшное. Читай!

В ее голосе было столько твердости и властности, что Болеслав Павлович, привыкший слушаться такого тона жены, решился. Он прочел:

«Многоуважаемый Болеслав Павлович!

Вчера, то есть 2 декабря сего 1882 года, в 2 часа по полуночи в своей квартире в г. Санкт-Петербурге скончался мой отец, статский советник Александр Павлович Шипов.

Похороны его состоятся 15 декабря на Девичьем кладбище в 3 часа пополудни. Отпевание в этот же день в 12 часов в Казанском соборе.

Прошу вас, а если здоровье позволяет, то и вашу супругу, а мою сестру и дочь усопшего Марию пожаловать для отдания последнего долга горячо любимому отцу.

Его дочь, находящаяся за границей, мною извещена. Всегда готовый к услугам.

Ваш А. Шипов.

С.-Петербург 12/ХII 82 г.».

Несколько минут супруги не произносили ни слова. У Марии Александровны были закрыты глаза и по щекам медленно текли слезы. Болеслав Павлович поцеловал ее в лоб и, поднявшись, сказал:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное