Борис Шуберт.

На крейсерах «Смоленск» и «Олег»



скачать книгу бесплатно

Через семь месяцев, когда мне снова пришлось быть в Либаве, я увидел стариков броненосцев «Адмирал Грейг» и «Адмирал Чичагов», стоящих в аванпорте под брандвахтенным флагом; правда, почтенные корабли эти не имели ни котлов, ни машин, ни своих тяжелых пушек, но зато исправно пугали чухонские лайбы, осмелившиеся приблизиться к молу, холостыми выстрелами из мелких скорострелок. Кроме того, на молу, у средних входных ворот, были установлены две пушчонки полевой артиллерии и такие же два или три орудия красовались на деревянной дамбе у входа в канал военного порта, с левой стороны; на возвышенном же правом берегу, вблизи парома, достраивалась вышка, на которую предполагалось водрузить прожектор.

Научились ли светить береговые форты – я не знаю, и не думаю также, чтобы кто-нибудь мог серьезно рассчитывать на то, что пара полуразвалившихся броненосцев и несколько жалких пушек смогли бы остановить неприятеля, если бы он действительно решил сделать атаку на порт2.

17 марта прибыл из Германии купленный нами большой океанский пароход «F?rst Bismark». Говорили, что из него предполагается сделать вспомогательный крейсер, и нам, еще не наученным горьким опытом войны, мысль эта казалась блестящей. Все восторгались вновь прибывшей громадиной, запрудившей чуть не половину узкого канала, ведущего в бассейн военного порта, и правда, если судить о пригодности судна по его внешности, восторг этот был вполне основателен, так как «F?rst Bismark», несмотря на свои размеры, был очень изящен, а по чистоте мог поспорить с любой яхтой. Через несколько дней, когда на пароходе подняли флаг Добровольного флота и перекрестили его в «Дон», я был на нем и осмотрел подробно. Роскошь и богатство внутренней отделки меня поразили, хотя я и не раз видел раньше пароходы «Hamburg-America Line» – и, конечно, я завидовал тем офицерам, которые были назначены на новый наш крейсер. Но когда я стал соображать, где можно на нем установить орудия и какого калибра, я пришел к самым печальным заключениям. Таким образом, единственным оправданием огромных затрат, связанных с покупкой «Дона», оставались его хорошие механизмы и котлы, делавшие его способным нести посыльную службу при эскадре. Впоследствии оказалось, что я ошибся и в этом: на первом же переходе «Дона», благодаря неопытности и небрежности казенных кочегаров, старые котлы его были приведены в полную негодность, и драгоценный пароход этот, вернувшись затем в Либаву, так и не выходил больше в море во время войны из-за предпринятого на нем бесконечного ремонта.

24 марта, наконец, потребовали из Севастополя возвращения наших учеников, подобно нам скучавших от бездеятельности на корабле. Они уехали ранним утром следующего дня, а спустя несколько часов поехал и я – сначала в Петербург, а затем в Севастополь.

Прожив в Севастополе самое короткое время на берегу, я был назначен в плаванье на учебный корабль, для каковых целей впервые предназначался броненосец («Двенадцать апостолов». – Прим. ред.), взамен устаревших рангоутных судов вроде «Крейсера», ходивших до сих пор каждую весну с учениками квартирмейстерами в заграничное плаванье из Кронштадта.

Будучи сильно занят делом, к которому я всегда чувствовал большую любовь, я на первых порах как-то меньше думал о военных событиях и о том, что моя служба в Черноморском флоте почти совершенно исключает возможность и даже надежду когда-нибудь принять в них участие ввиду того, что выйти из кадра этого флота дело настолько трудное, что даже такое экстраординарное обстоятельство как война, нисколько не облегчает возможность перехода в другую часть.

Но прошли две недели, и сознание, что я обречен сидеть на своем броненосце, прикованном к бочке на безмятежном Севастопольском рейде, начало меня мучить. Здесь, помимо особенности моего характера, требующего постоянных перемен места и впечатлений, заговорило еще негодование на то, что мы, молодые силы нашего флота, принуждены чуть ли не вымаливать у начальства, чтобы нас отправили на театр войны, в то время как наши балтийские собратья успевали в этом безо всякого труда и часто, даже помимо своей воли, назначались на суда Тихого океана. Помню, как сейчас, хождение в штаб – проситься на войну; я был там два раза и добился лишь того, что меня зачислили в «кандидаты», записав мою фамилию на клочке бумаги, чему, конечно, нельзя было придавать никакой цены. Рассказывали, что одному офицеру, энергично настаивавшему на отправке на Восток, пригрозили гауптвахтой за то, что он, мол, надоедает начальству. Что было делать? Офицеры просили как милостыни того, что было их целью и назначением, – нам отказывали и грозили – неужели не было никакого выхода из этого положения?

С первых чисел мая в Севастополе начали вооружаться два парохода-добровольца – «Смоленск» и «Петербург». Об их назначении сначала ничего не было известно: говорили, что они будут служить транспортами при эскадре адмирала Рожественского, к которой присоединятся в Средиземном море, – но и только. В течение этого месяца оба парохода приняли полный запас угля, заполнив им все свои трюмы; затем на них установили беспроволочный телеграф и орудия. Уход добровольцев предполагался в конце июня.

В начале июня артиллерийский офицер нашего броненосца (лейтенант Андрей Владимирович Никитин 3-й. – Прим. ред.) был назначен на ту же должность на «Петербург», и с тех пор моя тоска и желание вырваться из Севастополя не давали мне покоя. Через несколько дней, встретившись с этим офицером, я спросил его – не могу ли и я как-нибудь устроиться на «Петербург», на что он посоветовал мне обратиться к командиру парохода (капитану 2 ранга Ивану Грациановичу Скальскому. – Прим. ред.). На другой день после завтрака я съехал с броненосца и отправился на «Петербург», командир которого был извещен относительно моего приезда; выслушав мою просьбу, он обещал свое полное содействие, хотя и предупредил меня, что все зависит от штаба. Затем он назначил мне день, когда я могу приехать за окончательным ответом. Я вернулся на свой корабль довольный, радостный и полный надежд; дело казалось мне выигранным, и нужно ли говорить, с каким нетерпением я ждал назначенного дня. И вдруг все рухнуло – штаб не нашел возможным назначить на пароход еще одного офицера от военного флота.

18 июня на броненосец приехал командир «Смоленска» (капитан 2 ранга Петр Аркадьевич Троян. – Прим. ред.). У нас было в это время шлюпочное учение, и мы мало обратили внимания на этот визит, тем более что гость направился в командирскую каюту. Во время перерыва занятий меня и еще двух офицеров позвали к командиру. «Вот, – сказал, указывая на нас, командир (капитан 1 ранга Митрофан Николаевич Коландс. – Прим. ред.), – они все желают идти на войну и не раз ходили в штаб просить о своем назначении; было бы несправедливо с моей стороны указать вам на одного из них, так как для меня они все одинаково хороши, – выбирайте, поэтому, сами». Командир «Смоленска» ответил, что находится не в меньшем затруднении и самым справедливым будет поэтому, если мы решим вопрос между собой. Тогда мы вышли и согласились решить дело «на узелки». Мне никогда не везло ни в каких лотереях и жеребьевках – счастье не улыбнулось мне и на этот раз.

Последующие дни, субботу и воскресенье, я провел в самом отвратительном настроении духа; все было кончено, всякая надежда уйти на этих пароходах-крейсерах, что мне особенно хотелось, была теперь потеряна навсегда: «Петербург» уже ушел3, а уход «Смоленска» был назначен на вторник, 22-го. Я был так удручен своей неудачей, что, проезжая по рейду мимо «Смоленска», старался на него не смотреть, тогда как раньше всегда любовался этим красавцем.

В понедельник на броненосце шла погрузка угля. С 8 ч утра до полудня я стоял на вахте, и, отбыв свой срок, спустился в кают-компанию завтракать, когда вошедший вестовой доложил, что меня зовет командир. «Что такое?» – подумал я, с неохотой вставая и направляясь в командирское помещение. «Я должен вас порадовать, – обратился ко мне командир, когда я вошел. – Вы назначены штурманским офицером на “Смоленск”, вместо вашего товарища, вытянувшего жребий. Командир парохода, раньше, чем просить за него в штабе, собрал о нем сведения, которые его не удовлетворили, и он решил тогда остановиться на вас. Явитесь сейчас на “Смоленск”, а затем вы свободны, – вам нужно торопиться с переборкой на пароход, так как он уйдет завтра, после полдня; часа в четыре зайдите в штаб – к тому времени должен выйти приказ о вашем назначении».

Я был ошеломлен. Почему мой товарищ был отставлен, почему выбор остановился на мне, которого командир «Смоленска» совершенно не знает, почему меня, не специалиста, он берет к себе штурманом, когда в Черноморском флоте сколько угодно матерых штурманов, жаждущих такого назначения? Кто ворожил за меня? От счастья я не мог есть и тотчас же поехал являться на «Смоленск». Затем, предоставив вестовому уложить и перевести с броненосца мои вещи, я поехал в город ликвидировать свои дела и в 11 ч утра следующего дня окончательно утвердился на новом месте.

III

В 1 ч дня 22 июня «Смоленск» поднял якорь и, быстро развернувшись машинами к выходу из Севастопольской бухты, дал прощальный свисток своей мощной сиреной и тронулся вперед, рассекая изящно вогнутым штевнем лазурные воды словно застывшего моря. Еще несколько времени – телеграф на полный ход – и панорама Севастополя понемногу исчезла за облаком дыма, выбрасываемого из всех трех труб быстро мчавшегося крейсера. Впереди было неизвестное будущее: жизнь, полная случайностей, опасностей может быть, она манила меня и звала к себе. Скорей бы, скорей! – думалось мне и вместе с тем не верилось, что вырвался таки я на простор, что счастье мне улыбнулось.

Действительно, мое назначение на «Смоленск» за сутки до неизвестного похода и сопряженный с ним сумбур, в котором я пробыл это короткое время, не дали мне опомниться и прийти в себя, и только теперь, когда, придя в свою каюту, я услышал мерный стук винтов и журчание воды у борта, я мог окончательно убедиться, что все случившееся не сон, а сама действительность. Каков наш маршрут? За последние дни в Севастополе мне приходилось слышать всевозможные предположения о будущем походе «Смоленска», одно другого привлекательнее. Говорили, например, что назначение крейсера – ловить контрабанду, направляемую в Японию на линии Сан-Франциско – Иокогама, но, конечно, всем этим слухам нельзя было верить. Когда скрылись берега, командир собрал нас и сообщил ближайшее назначение крейсера, прося держать его в секрете, как перед командой, так и в письмах к кому бы то ни было.

Назначение наше было следующее: из Константинополя, где предполагалась самая короткая остановка, идти в Порт-Саид, затем Суэцким каналом выйти в Красное море и здесь останавливать и задерживать суда, везущие военную контрабанду в порта Японии. Со списком главных контрабандистов, составленным по сведениям наших агентов в Англии, Голландии и Германии, мы тут же познакомились.

«Смоленск» вышел из Севастополя как коммерческий пароход, под флагом Добровольного флота. В его коносаментах значилось, что пункт его назначения – Владивосток, а груз – уголь и команда на суда Тихоокеанской эскадры. Офицеры, которых на крейсере было гораздо больше, чем полагается на коммерческих судах, во избежание всяких недоразумений были записаны пассажирами, следующими на Восток, на эскадру; в числе их был и я. Угля на «Смоленске» было взято 4500 тонн, которые, кроме ям, поместились в четырех из его трюмов; 500 тонн, уложенные в мешках, были сложены на просторном спардеке крейсера.

Конечно, приняв такое громадное количество угля, а, кроме того, еще боевой запас и орудия, покамест снятые и вместе со станками спрятанные под углем, – приняв большие запасы провизии и около трехсот человек военной команды, потребной для обслуживания парохода, когда он превратится в крейсер, «Смоленск» погрузился в воду до нижних своих иллюминаторов, и водоизмещение его стало много больше нормальных 12 300 тонн. Установленный на крейсере беспроволочный телеграф, равно как два прожектора на марсах, фонари электрической ночной сигнализации и два рея для дневной, были сняты и спрятаны, и, чтобы рассеять всякие подозрения, могущие возникнуть насчет искренности намерений «Смоленска» как парохода коммерческого, – перед входом в Босфор команде было приказано снять военную форму и по возможности одеться как попало.

С самого выхода из Севастополя мы пошли 17-узловым ходом, который крейсер делал с легкостью, под двумя третями числа своих котлов; его три машины в 16500 сил работали при этом так мягко, что на палубах и в жилых помещениях совершенно не ощущалось никаких сотрясений или толчков, – казалось, что мы стоим на месте. На другой день, в 6 ч утра, открылся турецкий берег, а в 8 ч мы встали на якорь в Босфоре, у Кавака.

Получив около полудня фирман на свободный проход через Дарданеллы, мы тотчас же снялись с якоря и после короткой остановки при выходе из Босфора, в 14 ч 30 мин были уже в Мраморном море, а в 8 ч вечера того же дня вошли в Дарданеллы. Через три часа, подойдя к Чанаку, сдали фирман прибывшему на крейсер турецкому офицеру и, выйдя затем в полночь в Архипелаг, уменьшили ход до 12 узлов. Опасность быть задержанными миновала, мы были свободны, хотя открывать свое инкогнито было еще рано. Пройдя благополучно Архипелаг и пересекши Средиземное море, в 6 ч утра 26 июня «Смоленск» пришел в Порт-Саид.

В ожидании очереди для прохода канала приняли свежей провизии и, покончив со всеми формальностями, сопряженными с проходом через канал, в 1 ч дня снялись с якоря. При проходе нашем мимо французского крейсера «Friant», стоявшего перед входом в канал, у английского арсенала, французы сделали нам овацию: весь экипаж крейсера высыпал на палубу, облепил мостики и марсы, с криками «ура» и «viva la Russie», которые замолкли лишь, когда мы скрылись в изгибе канала. С наступлением темноты вытащили из трюмов орудийные станки, которые тотчас же начали прилаживать на места, – работали всю ночь. Канал был пройден без всякой задержки, и в 6 ч утра 27-го мы встали на якорь у Суэца, а в 10-м часу, приняв на крейсер двух лоцманов-арабов и пополнив запасы воды, пошли дальше и, выйдя за маяк, подняли военный флаг и вымпел, которые, однако, вскоре спустили, чтобы не возбуждать подозрения у встречных пароходов. Затем принялись за вооружение: ставили орудия, боевые фонари; подняли на места телеграф и реи – работали без отдыха, чтобы как можно скорее превратиться в крейсер и начать свои операции.

По сведениям нашего агента, бывшего капитана Добровольного флота П[ташинс]кого, поселившегося в Суэце под псевдонимом «графа Лелива», пароходы с контрабандой в большом количестве шли через канал на Восток и уже до выхода нашего из Севастополя, из различных портов Европы, этим путем проследовало их более трехсот, зарегистрированных нашими европейскими агентами. Наше предприятие по поимке контрабанды являлось поэтому сильно запоздавшим и, к сожалению, не только запоздавшим, но и неважно оборудованным. Во время предстоящего крейсерства наша связь с внешним миром, равно как и «Петербурга», задача которого была одинакова с нашей, – все нужные сведения о контрабанде, которой надлежит пройти через Красное море во время нашего в нем пребывания, равно как доставка почты, свежей провизии и поставка на крейсера туземцев, могущих дать нужные указания при заходе нашем в какие-нибудь малоизвестные гавани – все это лежало на обязанности г. П-кого.

Конечно, для успеха дела было необходимо, чтобы агент этот не был бы подозреваем в соучастии с нами, а на это-то и нельзя было рассчитывать, так как много лет командуя пароходами Добровольного флота, а потому и очень часто бывая в Порт-Саиде и Суэце, «граф Лелива» был здесь хорошо известен под своим настоящим именем и уж одно то, что он вдруг переменил фамилию и поселился в Суэце, возбуждало у всех справедливые подозрения; подозрений этих, однако, еще не высказывали, выжидая для того, может быть, более подходящий момент. Кроме того, г. П-кий, как выяснилось впоследствии, оказался совсем не на месте, так как проявил неумение и совершенное равнодушие к делу, ему порученному: мы не только не получили через его посредство никаких сведений за все 17 дней нашего крейсерства в Красном море, но ни одного письма и ни одного фунта провизии, а те арабы, которые были им наняты и посажены к нам в Суэце, с которыми рекомендовалось «обращаться вежливо и кормить хорошо», – оказались никуда не годными авантюристами, которых мы скоро изгнали. Впрочем, о том, как отозвались на нашем походе все небрежности начальства и агентов, я буду говорить позже4.

Мы проходили канал вместе с английским пароходом «Dragoman»: он казался нам подозрительным, – особенно потому, что, не останавливаясь в Суэце, прямо пошел дальше. Благодаря нашей остановке здесь, он порядочно успел уйти вперед, но около 2 ч пополудни мы стали его догонять, а так как вооружение наше еще не было закончено, «Dragoman» же решено было осмотреть, то пока уменьшили ход и лишь с наступлением ночи, пройдя Суэцкий залив и выйдя в Красное море, мы обогнали пароход, держа его теперь за кормой.

Рано утром следующего дня перекрасили трубы крейсера и воротник наружного борта в черный цвет; работы по установке орудий, прожекторов и телеграфа близились к концу. К полудню все было готово; крейсер окончательно переродился, и на верхней палубе его красовались теперь восемь 120-мм орудий, восемь – 75-мм и четыре – 47-мм, а на переднем мостике – два пулемета. Мы могли начать теперь свои операции. «Dragoman» шел еще за нами, и в 2 ч дня мы его остановили.

Порядок остановки пароходов был вообще следующий. Заметив какой-нибудь пароход, идущий на юг, мы сближались с ним или его догоняли, стараясь в то же время прочесть его название. Затем, в случае если название парохода состояло в нашем списке контрабандных судов, мы подымали военный флаг и вымпел, а если он шел слишком близко к берегу в пределах территориальных вод (3 мили), то и сигнал «Следуйте за мною»; таким образом, пароход выводился на простор, где ему, опять же сигналом, предлагалось застопорить машину, после чего к нему посылался катер с двумя офицерами и вооруженной командой, которые производили осмотр пароходных документов и груза. Если документы оказывались в исправности, а груз легальным, об этом передавалось по семафору на крейсер, и, когда катер с офицерами и людьми отваливал от парохода, с крейсера сигналом разрешалось последнему продолжать путь. В противном случае катер привозил на крейсер капитана парохода для опроса его командиром, а другой раз и часть экипажа для дачи показаний, и, при наличности улик на нелегальность груза и его назначение, пароход арестовывался.

Надо заметить, что почти все пароходы, которые нам приходилось останавливать, прибавляли ход при нашем приближении, наивно предполагая уйти от «Смоленска», и хотя и видели, что это им не удается, все же не обращали никакого внимания на поднятый сигнал – остановиться; зачастую они не показывали и своей национальности, пока крейсер не подтверждал своих требований орудийными выстрелами, сначала холостыми – обыкновенно до трех, – а затем и боевыми, через пароход. Последнее средство действовало всегда великолепно, и самый непонятливый англичанин, при звуке летящей над его головой гранаты, моментально останавливался, подымал флаг и не делал больше никаких попыток к неповиновению.

Мне казалось неправильным останавливать лишь пароходы, обозначенные в агентском списке. Был ли верен этот список? Можно ли было положиться на то, что Красным морем не проходят такие пароходы, которые при нагрузке сумели замаскировать свой недозволенный груз и, прибегнув к хитрости, избегли участи быть зарегистрированными нашими агентами, – или, наконец, приняв законную часть груза в одном из больших портов, не догрузились потом контрабандой где-нибудь на Мальте, или на одном из бесчисленных островов Архипелага, не возбуждая притом ничьего подозрения? Было бы, поэтому, более целесообразным осматривать все пароходы, спускающиеся на юг. Но, с другой стороны, разве мыслимо было выполнить эту работу двум крейсерам, когда бывали такие дни, что мы, стоя на пути пароходов, видели их десятками, другой раз по несколько штук сразу?

С «Dragoman» пришлось повозиться. Пароход этот, шедший под берегом, не хотел слушаться нашего сигнала «Следуйте за мною» и не подымал своего флага до второго холостого выстрела, и было досадно, что с ним мы потеряли столько драгоценного времени, так как документы его оказались в порядке, и после осмотра он был отпущен с миром; шел он с грузом нефти в Шанхай из Батума, откуда вышел 19 июня.

С вечера 30 числа, пройдя остров Джебель Таир, начали вызывать по телеграфу «Петербург», предполагая, что он находится где-нибудь у южных островов и, пройдя за ночь до Зебаира, на другое утро получили с «Петербурга» телеграмму, из которой узнали, что крейсер ждет нас у Таира. Вероятно, гористые острова помешали нашим переговорам, а из-за мглы мы разошлись, не заметив друг друга. Легли на обратный курс, и в 12-м часу увидели на горизонте «Петербург» рядом с каким-то большим пароходом под русским военным флагом. Незнакомец оказался английским пароходом «Malacca» P. & O. (Peninsular and Oriental C. – Прим. ред.), везшим рельсы, броню, части машин и проч. из Антверпена в порты Японии. На «Петербурге» рассказывали, что капитан «Малакки» отказался предъявить к осмотру судовые документы и во время осмотра парохода и снятия показаний с команды вел себя самым вызывающим образом; когда же было признано, что «Малакка» подлежит задержке и отправке в Россию под нашим флагом, он приказал прибить гвоздями кормовой английский флаг к флагштоку и сказал, что если последний будет содран, то это будет считаться оскорблением нации, которой флаг принадлежит.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7