Борис Чернятьев.

Космос – моя работа. Записки конструктора.



скачать книгу бесплатно

С радиоприемником дело обстояло еще хуже. Надо было изготовить пьеза кристалл. Изготавливал я его, расплавляя совместно свинец и серу. Ничего из этого у меня не вышло. Кроме того, не хватало кучи и других элементов. В процессе радиолюбительских увлечений я неожиданно обнаружил, что лампочка от карманного фонаря, подключенная к клеммам громкоговорителя городской трансляционной сети, довольно сносно горит, мигая во взаимосвязи с сигналами, которые воспроизводит громкоговоритель. Я решил из этого открытия извлечь практическую выгоду в темное время суток с целью минимального освещения.

Это открытие чуть не стоило маме больших неприятностей. Я не знал, что подключение этой лампочки здорово уменьшает громкость звучания в близлежащей сети трансляции. Видимо, соседи пожаловались на радиоузел. Хорошо, что я случайно увидел, как около нашего дома появился монтер с длинной палкой, от которой шли провода к наушникам, находящимся у него на голове. Я вовремя выдернул шнур из розетки. Если бы мои проделки нашли, могли бы обвинить по законам военного времени в преднамеренном повреждении трансляции по городской сети.

Наконец, наступила очередь катера. В катере надо было изготовить корпус, выдолбив его из целого чурбака и изготовить двигательную установку. Изготовление корпуса мне показалось простым делом, и я его отложил на потом. С увлечением принялся за изготовление двигателя. Цилиндр изготавливался из охотничьего латунного патрона, поршень отливался из свинца и потом подгонялся под цилиндр. Клапаны изготавливались из шурупов, маховик отливался в корпусе жестяной баночки из-под гуталина, шатун выпиливался из толстого куска железа, паровой котел с топкой пришлось делать из консервной банки. Долго я доставал трубки из меди для соединения всего этого. Наконец мне удалось выклянчить её у одного из шоферов (по таким трубкам подавался бензин в моторе). Начался самый ответственный момент монтажа и опробования в действии. Для этого надо было все элементы собрать воедино. В книжке все монтировалось в корпусе катера, там были указаны все размеры взаимного расположения. Поскольку корпуса у меня еще не было, пришлось мастерить промежуточную установку. Собрал я все недостаточно жестко. Подвижные элементы никак не хотели двигаться и постоянно заедали. По книжке в качестве топлива полагался сухой спирт, которого у меня не было. Я решил воспользоваться коптилкой. Но скоро убедился, что ее «жара» не хватает, чтобы выработать заданное количество пара для работы двигателя. Двигатель делал полуоборота и останавливался. На это у меня ушла зима 44–45 года.

Мастерить что-то руками, и делать необходимые дела по дому было в те годы не единственным моим занятием. Катание на санках, а затем на так называемой тарантайке, было одним из уличных развлечений. Котельнич – холмистый город. Особым удовольствием было катание по ул. Октябрьской от начала улицы Свободы до моста через реку Котлянку.

Хороших санок у меня не было. Они были тоже самодельные, на них мы возили хворост из леса и мешок картошки с рынка.

Очень быстро вступили в моду у детворы «тарантайки». Сооружение это состояло из двух досок, сбитых крестом, к которым крепились три конька. Два крепились на поперечной доске неподвижно сзади, а передний – третий конек – крепился на подвижной площадке, которая на оси крепилась к продольной доске. Подвижная площадка имела ручки. Катались на тарантайке обычно лежа, руками управляя передней площадкой. Если дорога была достаточно укатанной, то уносило от ул. Свободы до середины моста через Котлянку.

Я хорошо умел кататься на коньках. Коньки привязывались к валенкам верёвкой или сыромятными ремнями с закруткой палочкой. Первые катания начинались с момента замерзания рек: сначала Котлянки, а затем и Вятки. Кататься по ещё неокрепшему льду считалось большим шиком. В этом был особый волнующий интерес, лед был прозрачен и слегка потрескивал. Конечно, это было и опасно. Катались также по дорогам и тротуарам, покрытым укатанным снегом. Поскольку улицы имели большой уклон, то тротуары имели ступеньки. Тогда, разогнавшись под гору, по тротуару можно было прыгать, как с трамплина.

С 1943 г. в городе у леспромхоза появились несколько американских автомобилей студебеккер. Была придумана новая забава: кататься сзади за этими машинами, зацепившись за борт специально выгнутыми крючками из толстой проволоки.

Особым увлечением было катание с крутых берегов Котлянки и прилегающему к ней Логу на одной лыже. С таких крутых берегов и на двух-то лыжах было ехать опасно. Все это, безусловно, было полезно для здоровья. Я и сейчас вспоминаю, как наяву, ту необыкновенно приятную усталость, с какой возвращался после катания домой.

Были, конечно, и опасные увлечения, связанные с мальчишеской любознательностью. Это относилось к коллекционированию военного снаряжения. Через Котельнич тянулись бесконечные эшелоны с разбитой военной техникой. Везли ее на Урал на переплавку. Как правило, везли ее на открытых платформах. Внутри разбитых машин и танков можно было найти что угодно: от заряженных патронов и касок до боевых мин и гранат.

В Котельниче было несколько случаев, когда ребята подрывались при попытке их разоружить. Был и у меня арсенал военного снаряжения, который я втайне от мамы хранил на чердаке дома.

Из всех культурных мероприятий было кино. Единственный кинотеатр города, который находился на Советской улице (сейчас там спортивный зал), всегда был заполнен. Шли в основном специальные выпуски, рассказывающие о военных действиях, и довоенные фильмы. Очень понравился фильм «Два бойца», выпущенный уже во время войны. Песню «Темная ночь», которую исполнял там Марк Бернес, пели и дети, и взрослые. Я помню, что, как заезженную пластинку, пел ее, катаясь по Октябрьской улице на тарантайке.

Не помню, чтобы в школе в эти годы были какие-то развлекательные мероприятия. Зато хорошо запомнились посиделки у наших соседей Толстобровых, которые они устраивали по долгим зимним вечерам при свете коптилки. Любил я ходить на них. Жили они в мезонине нашего дома. С кухни в мезонин вела крутая лестница, которая в мезонине перекрывалась большой лежащей дверью – западней.

Вечером собиралась вся семья Толстобровых: Василий Алексеевич, его жена Ксения Никитична, дочь Тоня и их родственница девушка Гутя (последним было по 17–19 лет). В компании всегда веселее коротать вечернее время, зимой оно особенно длинное. Поэтому, истопив печку, я часто в это время оказывался у них. Мама, когда была свободная от работы, тоже присоединялась к этой компании. Пели задушевные русские народные и лирические песни. Мне это очень нравилось. По сути, это были первые уроки пения, еще одного моего увлечения, которое я сохранил и по сей день.

И, наконец, мое основное занятие тех лет – школа. Я с удовольствием пошел в школу, но то ли от общей неустроенности тех лет, то ли от недостаточного влияния на меня моей первой учительницы, в части привития интереса к учебе, занятие это для меня сделалось суровой обязанностью, не доставлявшей мне никакого удовлетворения. Мне были совершенно безразличны оценки, которые я получал. Я не помню, чтобы мама когда-нибудь ругала меня за них. Правда, двоек за четверть у меня не было, но и к пятеркам я не стремился. У меня была хорошая память, поэтому дома я готовил только письменные уроки. Хорошо дело шло у меня с математикой, но по русскому и правописанию постоянно были тройки, а иногда и двойки. Писал я отвратительно, буквы были корявые, плясали по строчке. Объективности ради стоит сказать, что условия обучения – отсутствие тетрадей и использование печатных книг для правописания и приготовления письменных заданий – не способствовали выработке красивого почерка.

Да и поучиться дома было не у кого. Мама, закончив в детстве три класса церковно-приходской школы, сама писала не лучше меня. Более или менее красиво и отчетливо писать меня научил впоследствии директор Котельничского дома пионеров Федор Яковлевич Ковязин.

Ничего яркого из школьных лет в начальных классах мне не запомнилось, кроме того, что в четвертом классе пришлось сдавать четыре экзамена и дальше во всех последующих классах тоже.

Окончание начальной школы (четвертого класса) совпало с окончанием Великой Отечественной войны. Конечно, я был мал в те годы, а город, в котором я жил, был далеким тыловым городом. Однако, я хорошо запомнил атмосферу тех лет и ту конкретную жизнь в Котельниче и в нашей семье. Мне не забыть голод и холод, продукты, выменянные на вещи у колхозников, хлеб по карточкам или купленный на рынке за большие деньги. Не забыть коптилку как источник света, ночлег дома в полной зимней одежде, включая валенки, пальто и шапку с завязанными ушами. Не забыть эшелоны с разбитой и новой техникой, военных в теплушках, санитарные поезда и раненых в госпиталях, куда мы ходили, чтобы помогать ухаживать за ранеными, развлекать их, читать и писать им письма. Все это досталось на долю детей моего поколения.

В 1943 г. у мамы стало плохо со здоровьем, и её вывели на инвалидность. Длилось это недолго, но летом этого года она не работала. Это позволило нам провести его вместе. Основным нашим занятием были постоянные походы за грибами в сельский лес за деревню Никилята. Сколько мы в это лето заготовили грибов! Попутно шла заготовка еловых шишек для самовара и таганка. Таганком называлось приспособление из небольшого обруча на трёх ножках, на которое можно было поставить сковородку или чугун для приготовления пищи. Снизу таганка горели щепки или еловые шишки. Всё это устанавливалось на шестке русской печи. Для перевозки шишек я сделал тачку. Так что после каждого похода в лес я привозил домой мешок шишек. Жить было трудно, мамина пенсия была небольшая, выручал нас в основном денежный и продовольственный аттестат, который нам присылал в годы войны отчим.

Осенью 1943 года мама утроилась работать парикмахером в эвакогоспиталь. Госпиталь размещался в трёх зданиях: в доме против милиции на улице Советской, где сейчас находится мэрия города, двухэтажном деревянном здании во дворе, называвшимся ранее вторым домом Советов, и двухэтажном деревянном здании на улице Луначарского. Мама стала получать паёк, жить стало легче.

Много свободного времени я стал проводить в госпитале среди раненых. В здании, где сейчас Мэрия города, было глазное отделение. Насмотрелся я там людского горя, многие были совершенно слепые. Как же радовались они каждый раз моему приходу. Я читал и писал им письма домой, каждый раз сопереживая вместе с ними, в какой мере мне это позволял мой возраст. В госпитале я научился играть в шахматы, чему потом я научил многих своих товарищей.

Наконец эта страшная война закончилась. Велика была радость дня победы. Близкий конец войны чувствовался, однако, когда по радио объявили об ее окончании, – ликованию не было конца. Казалось, что начнется какое-то новое, прекрасное время, когда жить будет легко и просто. Был пасмурный майский день, шел дождь со снегом. Запомнил я мокрый булыжник рынка, куда мы ходили с мамой за приобретением пищи, и все промокли. Вечером соседи устроили складчину, много пели.

2.1. Друзья тех лет

Наверное, было бы неправильно не вспомнить свое детское окружение. В том возрасте без друзей невозможны ни игры, ни первые дела. Конечно, более или менее знакомые ребята были в детском садике и школе. В отличие от школы, которая у меня была только одна, детских садиков у меня было несколько

Первый ясли-садик у меня был в полукаменном двухэтажном доме, который находится на углу улиц Луначарского и Ленина. Детей не помню, но отчетливо помню, как я подолгу отчаянно плакал. Ходить туда мне страшно не хотелось. Дело кончилось тем, что водиться со мной приехала из деревни моя бабушка – мамина мама. Когда она в 1937 г. умерла, меня отдали в детский садик, который находился в полукаменном доме по ул. Советской. Преимущество этого детского садика было в том, что мама работала в парикмахерской, располагавшейся в доме напротив в полуподвальном этаже каменного дома, где на втором этаже в те годы располагался Госбанк, В течении дня она могла несколько раз навещать меня. После того, как время пребывания в садике заканчивалось, я переходил в парикмахерскую и до окончания работы мамы был там.

Потом я стал посещать детский садик номер четыре, размещавшийся в двухэтажном полукаменном доме на ул. Октябрьской, рядом с артелью «Швейпром» (ныне «Заря»). Как потом выяснилось, в этот садик в те годы ходила и моя будущая жена Альбина Шабалина. Я её в те годы, конечно, не замечал. В этом садике были уже ребята, жившие поблизости от меня. Это были Гена Демин, Валик Топоров и Толик Безсонов. Мы жили в домах, огороды которых сходились, хотя дома находились на разных улицах. В заборах были одним нам известные проходы, что позволяло ходить друг к другу, не выходя на улицу. Из девочек в нашу компанию входили Нина Воронина и Катя Бледных. Нина была приёмной дочерью маминых давнишних знакомых, тоже парикмахеров, и жила она в одном доме с Геной Дёминым. Катя была Нинина подруга, жившая в двухэтажном доме, напротив, по Октябрьской улице. Летом нашим любимым занятием была игра в прятки, зимой катание на санках.

Пожалуй, самым близким другом тех лет был Толик Бессонов. Дом его располагался через дом от меня по улице Урицкой, однако, забор между участками был общим. Это был частный дом, принадлежащий деду Толика. У деда было три взрослых сына. Двое из них Аркадий и Леонид жили с семьями вместе с дедом. Аркадий жил во дворе дома во флигеле. Леонид – в одном доме с дедом. Третий-Володя жил в Москве и работал на авиационном заводе. Когда я поехал в 1951 году в Москву поступать в Московский авиационный институт, он был моим первым советчиком и оплотом в Москве.

Дед Толика был «гробовых дел» мастер и превосходный маляр. Этим делом он занимался ещё до революции. Между нашими домами был большой сарай, в котором ранее, по рассказам, размещалась «гробовая лавка». Этот сарай для меня был таинственным. Особенно меня пугал гроб, который дед приготовил для себя заранее (впоследствии его на самом деле в нём и похоронили). Там же располагалась мастерская по приготовлению и хранению краски и малярных кистей. Особый интерес вызывала у меня ручная механическая краскотёрка. Ручку этой краскотёрки мы с Толиком по очереди крутили.

Тогда же я научился у деда Толика варить олифу из натурального льняного масла. Наука эта мне потом пригодилась, когда в 1946 году потребовалось красить пол в нашей комнате. По этому случаю я решил сварить олифу сам. Варка олифы – это большое искусство, варить надо было на медленном огне вне дома, до тех пор, пока не будет сворачиваться в трубочку гусиное перо. Олифа получилась на славу очень качественная, а краска на её основе очень прочная. Пол в полной сохранности простоял долгие годы. Во всяком случае, соседи, поселившиеся в нашей комнате после отъезда в 1962 году моей мамы на постоянное место жительства ко мне в Подлипки, его перекрашивать не стали.

Толик был сыном Леонида. У него была чудесная бабушка, которая нас страшно любила и, чем могла, баловала.

По-разному сложилась судьба моих детских друзей. С Толиком Безсоновым мы вместе пошли в 1-й класс 1-й школы, но попали в разные классы: он в 1-й А, а я в 1-й Б. Впоследствии оказалось, что я – единственный ученик, поступивший в 1941 году в 1-й Б и закончивший в 1951-ом 10-й Б. Все остальные ученики сменились. У Толика с учебой не получалось, он начал отставать и учился по два года в каждом классе. Едва осилив 4 класса, учебу закончил. Впоследствии он погиб на Вятке глубокой осенью, задохнувшись угарным газом от буржуйки в кубрике баржи, на которой работал шкипером.

Валик Топоров от нас переехал на второй этаж деревянного дома на Советской улице против нынешнего «Микрометра» у реки Котлянка. Учился он во 2-й школе, после окончания, которой закончил в городе Новосибирске институт инженеров железнодорожного транспорта. Последний раз я встречал его в Котельниче, когда был на каникулах, учась в МАИ. Валик проходил студенческую практику на строительстве второй нитки железнодорожного моста через Вятку. По слухам, впоследствии он занимал большой пост на железной дороге в Кирове.

Гена Демин пошел учиться в «банную» семилетнюю школу (ее так прозвали из-за расположения рядом с баней). В восьмой класс он пришел учиться в первую школу в 8 Б класс, где мы с ним снова встретились. Вместе со мной закончил десять классов, потом попал в военное авиационное техническое училище, женился на девочке из соседнего дома. Дальнейшая судьба его мне неизвестна.

Вспоминая сейчас друзей своего детства, нельзя не вспомнить товарищей, которые учились с нами в те годы, находясь в эвакуации вместе с родителями. В основном это были эвакуированные из Ленинграда. В Котельниче существовал даже «Дом малютки», где были маленькие (ясельные) дети.

Представители городского жилищного управления ходили и размещали эвакуированные семьи по коммунальным комнатам в порядке уплотнения. Дети, которые приехали с родственниками, учились вместе с нами в школе. Со мной в классе учились двое: Юра и Нина. Юра жил со мной на одном дворе в соседнем доме, а Нина жила на ул. Свободы. Оба они были из Ленинграда. Вскоре после того, как была разорвана блокада, их семьи вернулись в Ленинград.

2.2. Неполная средняя школа (1945-48 гг.)

Это были годы перехода от детства к юности, и осознания, что надо не просто учиться в школе, а учиться с приобретением определенных знаний для получения профессии. Именно в эти годы неосознанное желание чего-то постоянно мастерить переросло в непреодолимое желание заниматься конкретным делом – авиамоделизмом. И, наконец, это были годы, когда я занялся музыкой.

Это были трудные послевоенные годы. Экономика тех лет была сложная. Вроде бы война закончилась, и должно было бы жить легче. Однако, на самом деле жить стало, пожалуй, даже труднее. Неурожай последних лет, долгое отсутствие и огромное число не вернувшихся с войны мужчин, большие налоги – всё это привело к обнищанию колхозов. К концу войны большинство более или менее ценных вещей мы с мамой променяли деревенским жителям на продукты, да и менять стало не на что, так как деревня сама голодала. Помогало нам одно – мама по профессии была дамским парикмахером. Дамы при дефиците мужчин хотели быть красивыми, и мама делала им завивку и на работе, и на дому. Этим мы и жили.

Я у мамы был объектом бесконечной любви и внимания. Теперь я понимаю, что развить мои способности и поставить меня «на ноги» было основной мечтой и задачей её жизни. Она все сделала для этого. Я никогда не напрягал её проблемами моей учёбы в школе, считая, что учиться – это моя обязанность, и я не должен подводить маму.

Её не один раз пытались вызвать на родительские собрания с просьбой поделиться, как ей удалось воспитать во мне такую ответственность. Мама всегда от этих посещений уходила. Она считала, что если к ней за мои поступки и отношение к учебе претензий нет, то и делать ей в школе нечего. За десять лет моей учёбы в школе она была в ней два раза – один раз, когда привела меня в первый класс, и второй раз, когда пришла на выпускной вечер.

Мама всегда поощряла меня за все положительные поступки. В 1945 г. в Котельниче стали появляться немецкие подержанные вещи. Видимо их привозили военные, благополучно закончившие войну и вернувшиеся в Котельнич с завоеванными трофеями. Однажды мама объявила, что хочет купить мне велосипед. Счастью моему не было предела. Купили мы его на «филиале» рынка на ул. Луначарского, который размещался напротив пожарной, на пустыре между кирпичным домом и зеленым магазином, который назывался «комсомольский». Велосипед был немецкий, довоенного выпуска, имел красные шины и, безусловно, был мне велик.

Я не мог кататься при наличии седла, так как не доставал ногами до педалей. Поскольку мама была женским парикмахером, к ней на завивку приходили женщины с длинными волосами. Волос этих у нас было много, и мама из брезента сшила подушку, которую набила длинными женскими волосами. Я прикрепил эту подушку на раму вместо сидения и катался на этом импровизированном седле два лета.

Чтобы закончить велосипедные дела, следует вспомнить моего друга Толика Бессонова. Даже, вернее, не его, а его отчима дядю Володю. Отец у Толика погиб в самом начале войны. Я думаю, что это случилось под Москвой: в те критические дни октября и декабрьского наступления вятские люди противостояли там немцам. Мама Толика, звали ее Машей, нашла в госпитале нового мужа-украинца, который почему-то не был пригоден к продолжению воинской службы и пришел примаком в дом. Говорили, что она платила большие взятки, чтобы его не послали на фронт. В 1945 он купил новый немецкий велосипед, поставляемый уже послевоенной Германией в счёт репарации. После этого мы с дядей Володей стали неразлучными друзьями по катанию на велосипеде. Мы ездили далеко за город по Макарьевскому тракту.

На велосипеде я ездил виртуозно. В физическом плане велосипед дал мне много. Я думаю, что последующей физической выносливостью я обязан именно велосипеду. В десятом классе я защитил нормы и получил значок «Готов к труду и обороне 2-й ступени». Тогда это считалось большим спортивным разрядом. В институте я был освобожден от общих занятий физкультурой и занимался в спортивных секциях.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16