Бенджамин Дэниелс.

Следующий! Откровения терапевта о больных и не очень пациентах



скачать книгу бесплатно

Клятва Гиппократа гласит: «В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами».

Многие (как минимум каждый десятый французский врач), наверное, считают, что эта формулировка устарела и что нельзя осуждать секс между двумя взрослыми людьми по обоюдному согласию только из-за того, что волею судьбы один из них оказался врачом, а другой – его пациентом. Но должен сказать, что в этом вопросе я согласен с парнем из Древней Греции. Он-то явно осознавал, что отношения, складывающиеся между врачом и пациентом, уникальны и что пациент в таких ситуациях особенно уязвим. Такая любовная связь никогда не будет равноправной, потому что врач всегда сохраняет определенную власть над своим пациентом. Государство со мной солидарно, и если в Великобритании врача уличат в любовной связи с кем-то из пациентов, он – и совершенно заслуженно – окажется по уши в коричневой жиже.

Старшее поколение

Мой первый пациент сегодня утром – мистер А. Ему тридцать пять, и у него болит ухо. Он приходит на прием всего пару раз в год. При осмотре я обнаруживаю в ухе серную пробку. Итак, за десять минут я сообщил мистеру А. поставленный диагноз, немного с ним поболтал, назначил ушные капли и отправил его домой. Лекарство недорогое, улучшение наступает быстро, и мне, как врачу, приятно, оттого что я вылечил пациента. Кроме того, я укладываюсь в график, а значит, еще успею выпить чашечку кофе до того, как администраторы съедят все самое вкусное печенье.

Мой второй пациент сегодня утром – миссис Б. Ей восемьдесят семь, и она жалуется на боли в ноге и спине, а заодно на головокружение и одышку.

Практически половину консультации она потратила на то, чтобы добраться из приемной до моего кабинета и снять с себя четыре кардигана. Она одинока, изолирована от общества и на самом деле ей просто хочется поговорить. Она забывчива и не может в точности описать, что и когда именно ее беспокоит. Раньше я уже навыписывал ей кучу лекарств, которые она частенько забывает принять.

Миссис Б уходит спустя полчаса – после длинной и довольно бессвязной беседы, причем до лечения симптомов дело так и не дошло, и я чувствую себя не очень компетентным врачом. Она вернется на следующей неделе с новым списком проблем. Пациенты, ожидающие приема, злятся, потому что я отстаю от графика, а к тому времени, как я ухожу на перерыв, мне остается лишь парочка раскрошившихся черствых крекеров.

Одно из достоинств моей работы – возможность наладить близкие отношения с пожилыми пациентами, но на общение с ними тратится львиная доля времени и сил. Процесс старения по определению означает, что у человека возникает все больше и больше необратимых проблем со здоровьем, пока он в конечном счете не умрет. С этим бывает непросто смириться и врачу, и пациенту. Конечно, есть исключительно энергичные девяностолетние старики, которые никогда не ходят к врачу, и двадцатилетние нытики, которые проводят жизнь в моей приемной.

Но в целом, чем старше человек становится, тем чаще он видится со своим терапевтом.

Прием пожилых пациентов с их многочисленными проблемами медицинского и социального характера – одна из самых сложных задач, с которыми сталкиваются семейные врачи. Мы стремимся поддерживать в стариках чувство собственного достоинства, одновременно успокаивая взволнованных родственников и преодолевая бюрократические проволочки, присущие НСЗ и службам социальной защиты.

Пожилые пациенты обычно не скупятся на благодарности, и работа с ними приносит огромное внутреннее удовлетворение. Но все же это чертовски тяжелая работа!

Как-то мне довелось поработать в новом районе города, где жила практически одна молодежь. Я принимал больше пациентов за меньшее время и почти не выезжал на дом. Я не переживал из-за плановых показателей, потому что мало кто из моих молодых пациентов страдал хроническими болезнями сердечно-сосудистой системы или диабетом. Я проводил обеденный перерыв в современной кофейне, тогда как мои коллеги-терапевты разъезжали по домам престарелых и договаривались об оказании пациентам помощи на дому или об их госпитализации. Да уж, работа в том районе была, определенно, куда менее пыльная, но вместе с тем не такая интересная. К тому же она не доставляла особого внутреннего удовлетворения.

Недавно я прочитал статью о том, что Гарольд Шипман[12]12
  Гарольд Шипман – британский серийный убийца. Работая врачом общей практики, он убивал пациентов во время посещений на дому. Его жертвами были в основном пожилые женщины. – Прим. рец.


[Закрыть]
якобы убивал без каких-либо мотивов. Я так не думаю. Наверное, каждый терапевт может припомнить хотя бы нескольких пациентов, которые, на его взгляд, уже отжили свое. Шипман таких пациентов убивал. Возможно, самое трудное в работе терапевта – заботиться о пожилых людях, которых нельзя вылечить. Большинство врачей понимает: лучшее, что мы можем сделать для них, – это выслушать, поддержать и помочь советом, и старики это по-настоящему ценят. Шипман явно воспринимал все иначе: он предпочитал убивать безнадежно больных пациентов. Наверняка он упивался своей властью, но, полагаю, им двигало еще и желание уменьшить объем работы.

Задницы

Осмотр интимных мест может вызвать неловкость как у врача, так и у пациента. К счастью, врачу достаточно все подробно объяснить и подбодрить пациента, чтобы облегчить эту процедуру. Если же пациент плохо владеет английским, то ситуация может стать куда более щекотливой. Так, например, и случилось, когда ко мне на прием пришла Ольга, молодая болгарка.

– Боль в заду, доктор, – сказала она с сильным восточно-европейским акцентом.

Я принялся задавать уточняющие вопросы о характере боли. Возникала ли она во время похода в туалет? Была ли кровь в кале? Это стандартные вопросы, благодаря которым врач может поставить предварительный диагноз. Проблема в том, что каждый вопрос вызывал у Ольги замешательство. Она, очевидно, разобралась, как сказать «боль в заду», но не поняла ни единого произнесенного мной слова.

Несмотря на мои блестящие попытки изобразить понос и запор с помощью рисунков, звуков и гримас, мы продолжали топтаться на месте.

Единственное, что мне оставалось, – это осмотреть пациентку. Я показал ей на кушетку, после чего громко и медленно произнес слово «осмотр». Ольга вроде бы поняла, и я задернул штору, чтобы она могла раздеться.

Те из вас, кому не посчастливилось пройти подобный осмотр у врача, знают, чего мы ждем от пациента: он должен снять нижнее белье, запрыгнуть на кушетку, подтянуть колени к груди и лечь набок спиной к врачу. Обычно я держу под рукой одеяло, чтобы пациент мог прикрыться, пока не начнется осмотр как таковой. Как правило, все происходит быстро и относительно безболезненно – ну, во всяком случае, для меня. Но, судя по всему, в Болгарии все принято делать по-другому. Отдернув штору, я увидел, что Ольга, полностью обнаженная ниже пояса, склонилась над кушеткой и выпятила ягодицы.

– Нет-нет, вам нужно залезть на кровать! – завопил я, а затем повторил медленно и громко: – На кровать.

Я снова задернул штору и, выждав из вежливости несколько секунд, вернулся к пациентке. На этот раз Ольга забралась на кушетку: она стояла на четвереньках, все так же выставив ягодицы вверх. Даже с помощью активной жестикуляции и громких членораздельных объяснений я не смог заставить Ольгу принять позу, в которой ее можно было бы осмотреть. Движением руки я попросил ее слезть с кушетки и сам лег в нужной позе:

– Вот так, видите?

Я лежал на кушетке, свернувшись клубочком, в то время как полуобнаженная пациентка с озадаченным видом стояла рядом. Как хорошо, что в тот момент администратору не вздумалось занести мне чашечку чая!

В конце концов пациентку удалось осмотреть, однако ничего необычного я не обнаружил. По-хорошему, следовало провести исследование прямой кишки, но Ольге и без того довелось многое пережить, да и мне казалось нечестным засовывать палец в задний проход человеку, неспособному понять, что с ним делают. Я назначил ей прием на другой день в присутствии переводчика, но она так и не пришла – видимо, потеряла веру в меня.

Был в моей практике еще один непростой ректальный осмотр – в ту пору, когда я работал в отделении неотложной помощи. Пожилую женщину по имени Этель привел ее муж, Лайонел; пациентку беспокоили боли в животе и кровотечение из заднего прохода. Кроме того, она страдала старческим слабоумием и почти ничего не слышала. Лайонел же некогда работал викарием, а теперь все время проводил дома, ухаживая за женой.

Выслушав Лайонела и ощупав живот Этель, я понял, что без ректального осмотра не обойтись. Важно было удостовериться, что симптомы не вызваны закупоркой прямой кишки.

– Мне необходимо осмотреть вашу прямую кишку, Этель.

– Что, милок? Я тебя не слышу.

– Мне нужно поместить свой палец в ваш задний проход, Этель, – сказал я несколько громче и прямо в то ухо, которое хоть что-то слышало.

– Что он говорит? Не пойму.

– Сейчас я засуну свой палец вам в попу!

На этот раз я заорал во всю глотку. От остальных людей нас отделяла лишь тонкая шторка, которая, как вы можете догадаться, не способствовала звукоизоляции. Теперь все присутствовавшие в отделении неотложной помощи были в курсе грядущего ректального осмотра – все, кроме самой Этель. Она была совершенно дезориентирована и не могла понять, что и зачем я делаю. Несмотря на мои попытки ее успокоить, она волновалась все сильнее. Я надел резиновые перчатки, повернул пациентку в наиболее удобное положение и аккуратно ввел указательный палец правой руки в анус. Внезапно Этель закричала:

– Ой, Лайонел! Перестань, Лайонел! Ты же знаешь, что я так не люблю. Если тебе так хочется, то давай хотя бы спереди.

Бедняга Лайонел в тот момент стоял снаружи – на виду у всех пациентов и врачебного персонала, старавшихся сдержать смешки. Сгорая от стыда, он вернулся к нам за шторку.

Джулия, которой надо бросить

Джулия молода, привлекательна и очень красноречива.

– Вы должны отправить моего парня Энди в психушку. Он совсем съехал с катушек, а вчера разбил мой мопед без всякой причины.

Такого я не ожидал.

– Что ж, ваш парень поступил некрасиво, но мы не можем из-за этого отправить его в психушку.

– Но он свихнулся! Это был не просто какой-то там мопед. Его мне подарили на день рождения, на двадцать один год! Я на нем повсюду ездила. Он был мне невероятно дорог! И Энди прекрасно это знал!

Я хотел заметить, что в Законе об оказании психиатрической помощи нет подпункта, позволяющего направлять людей на принудительное лечение, в случае если разбитый ими мопед окажется чьим-то горячо любимым подарком на день рождения. Однако я решил воздержаться и вместо этого объяснил, что для принудительного психиатрического лечения у человека должны быть диагностированы психические нарушения, а также должно быть установлено, что он представляет угрозу для себя или окружающих.

– Он представляет угрозу для меня. Он меня бьет!

После этих слов Джулия задрала футболку и продемонстрировала впечатляющее количество синяков на своем торсе.

– Почему вы от него не уйдете? В нашем районе работает группа поддержки жертв домашнего насилия. Я мог бы…

Джулия меня перебила.

– Я ему нужна. Он говорит, что покончит с собой, если я его брошу. Я не смогу жить с таким грузом на душе. Ему необходима помощь, а вы советуете мне уйти от него. В детстве его с матерью бил отец. У него чокнутая семейка. Никого, кроме меня, у него нет.

Я не знал, что ответить.

Со стороны все казалось проще простого. Бросить, убежать, начать все заново. Джулии приходилось нелегко. Но она могла бы начать новую жизнь. На деле же не все так просто, раз тысячи женщин, подобных Джулии, не убегают и не начинают новую жизнь.

Мне было не дано понять все тонкости ее сложных отношений с бойфрендом, но одно я знал наверняка. Когда она сказала, что у Энди больше никого нет, в действительности она имела в виду, что это у нее больше никого нет. Джулия была одинока, и, какие бы страдания ни причинял ей Энди, она считала, будто это все, что у нее есть.

Я почувствовал себя виноватым. Сперва я не воспринял слова Джулии всерьез. Мне казалось, она хочет, чтобы мы направили ее парня на принудительное лечение просто из-за того, что они повздорили. Теперь же стало очевидно, что все гораздо сложнее. В глубине души Джулия понимала, что я не отправлю Энди в психушку, но она нуждалась в помощи и почему-то решила, что я смогу ей помочь. В университете нам рассказывали о важной роли антимитохондриальных антител в формировании первичного билиарного цирроза и о передаче нервных импульсов по парасимпатическому нерву к слюнным железам. Это мало помогло подготовиться к встрече с доведенной до отчаяния женщиной, которую ежедневно избивает человек, предположительно любящий ее. Хотя у меня отсутствовала необходимая подготовка, в тот момент Джулия могла рассчитывать только на меня и я должен был предложить ей наилучшее решение.

– Если вы бросите его и он причинит себе вред, в этом не будет вашей вины.

– И это лучшее, что вы можете предложить? Ему нужна помощь!

Энди был прикреплен к другому терапевтическому кабинету, и я никогда с ним не встречался. Мне сложно было судить о том, что ему нужно. Однако, сталкиваясь с запутанными психологическими проблемами, с которыми не удается справиться при помощи таблеток, мы обычно предлагаем психотерапию.

– Возможно, Энди пойдет на пользу психотерапия?

Джулия взглянула на меня с надеждой, но пришлось объяснить, что в нашем городе двухлетняя очередь на прием к психотерапевту.

– Да уж, это нам очень поможет, вот спасибо.

– Вам следует его бросить, – повторил я.

Я постарался, чтобы в моем голосе прозвучало сострадание, ведь я и правда верил, что для нее это единственный выход. Джулия встала и покинула мой кабинет, хлопнув дверью. Я не лучшим образом справился с этой задачей. У меня снова ничего не вышло. Смог бы другой врач справиться лучше? Какие слова сказал бы ей психотерапевт, священник или даже чертов Джереми Кайл?[13]13
  Джереми Кайл – британский радио– и телеведущий. – Прим. пер.


[Закрыть]
Я не был уверен, придет ли Джулия когда-нибудь еще ко мне на прием. Если придет, то в следующий раз я попробую просто выслушать ее.

Хорошие врачи

Что определяет хорошего врача? Помню, меня спросили о чем-то подобном на собеседовании при поступлении в университет. Приемная комиссия зевала, выслушивая мой притянутый за уши ответ – примитивную чепуху про заботу о пациентах и работу в команде. В основе британского врачебного мира лежат плановые показатели, и пациенты играют огромную роль в оценке качества нашей работы. Лейбористское правительство даже ввело опросники, позволяющие оценить, насколько пациенты удовлетворены уровнем полученных услуг в рамках системы плановых показателей.

В год моей стажировки ко мне обратилась женщина средних лет с болями в животе. Ее симптомы вызвали у меня сильное беспокойство, и я срочно направил ее в больницу, так как заподозрил рак желудка. За неделю ее осмотрели и взяли все необходимые анализы – оказалось, у нее просто были проблемы с пищеварением. Получив письмо от врача-консультанта, в котором тот выражал недовольство, я почувствовал, что заливаюсь краской. Я ошибся, направив ту женщину в больницу: это не только стоило немалых денег, но и заставило пациентку понервничать. Я так и представлял себе, как вечно занятой консультант ворчит над эндоскопом, проклиная меня за то, что я подбросил ему лишнюю проблему.

Что же касается пациентки и ее мужа, то они готовы были на меня молиться: «Меня так быстро приняли, и все благодаря чудесному доктору Дэниелсу!» Она подарила мне бутылку очень приличного виски в знак благодарности и всем вокруг рассказывала, какой я замечательный.

Недостаток опыта обеспечил мне бутылку хорошего виски, а если бы пациентка добралась до опросника, то наверняка назвала меня лучшим врачом на свете.

Большинство врачей осознают, хорошие они специалисты или плохие. В пятницу под вечер – выжатый, словно лимон, – я выкладываюсь не на полную. Я изо всех сил стараюсь действовать профессионально, но мне оказывается сложнее противостоять неуместным просьбам о госпитализации, о больничном или об антибиотиках. Считается, что терапевты должны быть «хранителями ворот НСЗ», но порой кажется, что гораздо проще оставить эти ворота приоткрытыми, вместо того чтобы усердно защищать больницы от ипохондриков. Пациенты, которые приходят ко мне пятничным вечером, остаются мною довольны, так как часто получают желаемое, но при этом я далеко не всегда хорошо выполняю свои обязанности. Угождать пациентам и быть хорошим врачом – вовсе не одно и то же.

Когда я только занялся общей практикой, мне сказали, что быть плохим терапевтом легко, а вот хорошим – трудно. Хороший врач не станет выписывать антибиотики от простуды и назначать МРТ каждому пациенту с головной болью. А еще хороший врач должен уметь доходчиво объяснить пациенту, почему отказывается выполнить его просьбу. Но, как бы сильно мы ни старались, порой пациенты уходят недовольными, и вечером врач отправляется домой, отчетливо чувствуя, что его недолюбливают. Сложно найти золотую середину, когда одновременно пытаешься укладываться в график и при этом уделять каждому пациенту необходимое внимание, стремишься предоставлять пациентам возможность выбора и при этом не уступать их неуместным требованиям, стараешься направлять в больницу не слишком много людей и при этом обеспечивать помощью специалиста каждого больного, который действительно в ней нуждается. Я по-прежнему не до конца уверен, каким должен быть хороший врач, но знаю, что ответить на этот вопрос гораздо сложнее, чем получить несколько улыбающихся рожиц в придуманном правительством опроснике для пациентов.

Это все мои дети, доктор

– Это всё мои дети, доктор. Маленькие засранцы. Я с ними больше не справляюсь. С этим надо что-то делать. Коннора, моего младшего, на днях привела домой полиция.

– А сколько Коннору?

– Три года.

Я напряг мозги, пытаясь понять, что такого мог натворить трехлетний ребенок, чтобы у него появились проблемы с полицией.

– Они застукали его, когда он засовывал мусор в соседские почтовые ящики.

– А он был один на улице? – поинтересовался я недоверчиво.

– Нет, что вы, доктор, вместе с ним были Брэдли и Кайли, но они-то и велели ему так сделать.

Пролистав карточку пациентки, я обнаруживаю, что старшим детям – Брэдли и Кайли – шесть и семь лет соответственно.

Их мать Керри вообще-то очень приятная особа. Типичная представительница бедного квартала. Ей всего двадцать пять, но у нее уже трое детей от трех разных мужчин, каждого из которых и след простыл. Ей приходится непросто, и поддержать ее практически некому. Она искренне желает своим детям самого лучшего и всего-навсего просит о помощи.

К несчастью для нее, все мои знания о детском поведении почерпнуты из нескольких серий «Суперняни», которые я случайно посмотрел по телевизору. Строгостью я не отличаюсь, и если учесть, что мой кот сел мне на шею, то станет ясно: в вопросах дисциплины я не лучший советчик.

– Думаю, у него этот… СДВГ. Ну знаете, когда дети ведут себя паршиво, но все из-за того, что у них в мозге какие-то неправильные химические реакции и все такое.

Я встречал немало родителей, у чьих детей диагностировали синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). Я не отрицаю существование СДВГ, но полагаю, что в последние годы этот диагноз ставят гораздо чаще, чем нужно. Главные симптомы – плохая концентрация внимания и невнимательность: ребенок постоянно отвлекается и не слушает, что ему говорят. Пожалуй, я мог бы убедить себя, что у Коннора есть эти симптомы, но не уверен, что они связаны с химическими процессами у него в мозгу. Наверное, некоторые дети более предрасположены к развитию СДВГ, чем другие, но в большинстве случаев виной всему скорее родительское воспитание, а не нарушение работы мозга.

Я не собираюсь направлять детей Керри к детскому психиатру. Очередь слишком длинная, к тому же я не хочу, чтобы на детей навесили ярлык психически больных. Я слышал, что одна социальная работница проводит для местных родителей индивидуальные и групповые занятия по вопросам воспитания детей. Как раз то, что Керри нужно.

Родителям нравится диагноз СДВГ, потому что он оправдывает плохое поведение детей. Те носятся по моему кабинету, копаются в контейнере для утилизации игл и используют офтальмоскоп вместо молотка. Мама с папой даже не пытаются их остановить, а вместо этого говорят: «Простите, док. Это всё СДВГ. Мы ничего не можем с этим поделать… химические реакции в мозге и все такое».

Две недели спустя Керри приходит ко мне на прием, чтобы рассказать, как все прошло.

– Мне очень понравилась наша соцработница. Она сказала, что я не должна называть детей маленькими засранцами и что они на самом деле хорошие, только с проблемами в поведении.

Она рассказала, что начала поощрять хорошее поведение, устанавливать границы дозволенного и систематически следить за их соблюдением, а за непослушание ставить детей в угол. Погодите секунду, но ведь всему этому ее мог научить и я. Должно быть, местный специалист по вопросам воспитания смотрела те же серии «Суперняни», что и я.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5