Август Мейхью.

Блумсберийская красавица



скачать книгу бесплатно

Как бы ни был Долли ослеплен бешенством, он, однако ж, настолько еще удержал способность различать предметы, что заметил, как кресло иностранца (стоявшего теперь на другом конце комнаты) было ближе к кушетке, на которой сидела красавица.

– Адольфус, вы с ума сошли! – вскричала мистрисс Икль, не с такою, однако ж, силою, какую она придавала своим словам, когда вполне владела собою. Быть может, она была несколько встревожена; может, даже стыд заговорил в ней.

Но не с ней, любимым и слабым существом, Долли должен был иметь дело. Она могла считать его и сумасшедшим, и в здравом рассудке, как ей было угодно. Единственной целью Долли было сказать несколько слов массивному немецкому джентльмену; этот последний (как бы ни был Долли мал ростом) значительно перепугался и занял надежную позицию по другую сторону стола, кругообразная форма которого была очень удобна для настоящего случая.

Долли смотрел на него и задыхался. Я думаю, что он вцепился бы в громадного незнакомца, подобно бульдогу, если бы стол не разделял их; теперь он только впился в него глазами, фыркая и отдуваясь.

Потом, протянув руку по направлению к двери, он сказал, указывая на выход:

– Оставьте мой дом!

Больше он ничего не мог произнести; у него было какое-то удушье в горле, и его терзало желание разразиться громовой бранной речью.

Немецкий джентльмен казался изумленным. Он понимал, что в присутствии прекрасной Анастасии ему необходимо принять презрительный и беспечный вид, чтобы внушить этой леди мысль о своей неустрашимости и преданности, но попытка улыбнуться кончилась только тем, что он поднял свою верхнюю губу и показал несколько зубов, почерневших от табачного дыма. Повернувшись к мистрисс Икль, он сказал вполголоса самым любезным тоном:

– Не имею удовольствие знать этого господина.

– По грубому поведению этого человека, вы, без сомнение, уже узнали в нем моего мужа. Позвольте мне представить как мистера Икля, герр Куттер.

Этого спокойно-самоуверенного, дерзкого тона Долли не мог вынести. Он подошел к немцу, крича во все горю:

– Убирайтесь вон, сэр, вон!

Нападение было так быстро, что немец едва имел время ответить: "Разумеется, сэр!", как Долли очутился уже подле него. Вследствие этого, вежливый поклон г. Куттера и прощальные слова: "имею честь кланяться, мистрисс Икль", потеряли свой эффект; Долли захлопнул на ним дверь и запер ее на замок, потом сложил руки ? la Napoleоn и стал смотреть на изменницу. Но Анастасия, вместо того, чтоб почувствовать боязнь или смущение, расхохоталась, играя часовой цепочкой.

– Могу я узнать, мистер Икль, – спросила она – чему я обязана этой трагической бессмыслице? С которого времени ваш мозг поврежден?

Долли чувствовал, что почва уходит из-под его ног. Он никогда не ног противиться саркастической силе Анастасии.

Но он решил сразу дать битву и победить.

– С которого времени мой мозг поврежден? – вскричал он: – Вы, зная, что произошло в этой самой комнате, осмеливаетесь говорить мне это! Я вам отвечу, сударыня: с того времени, как вы нарушили свой супружеский долг.

– Ах, вы, маленькая, злая тварь! – взвизгнула Анастасия: – Что вы хотите этим сказать, негодяй?

– Спросите себя, сударыня! – воскликнул Долли, удивленный словом "негодяй". – Эта напускная невинность вам не поможет.

Я видел собственными глазами, как иностранец целовал вашу руку. Спрашиваю вас, как замужнюю женщину, сообразно ли это с вашими обязанностями по отношению ко мне?

– Вы отвратительный крошечный бродяга! – вскричала Анастасия, её запас грубых выражений отличался не только приятностью, но и полной женственностью. – Так вы подсматривали! Ха, ха! Я очень рада, что вы наказаны! Ха, ха!

У Долли оставался в запасе еще один громовой удар, и теперь он пустил его в ход сколько мог энергичнее. Он взглянул на жену с презрением и вскричал:

– Женщина!

Анастасия, подобно другим леди, не любила, чтоб к ней прилагали слово "женщина". Конечно, она знала, что она женщина и даже очень хорошенькая, но все-таки что-то чрезвычайно унизительное дли леди слышать, что к ней обращаются, как ко всякому другому существу, носящему юбку. её шелк, тонкое белье и драгоценные украшения давали ей право на звание леди.

– Женщина! – возразила Анастасия. – Как вы смеете употреблять подобныя выражение, низкая букашка?

– Выслушайте меня, Анастасия, – начал Долли, пробуя другой план атаки. – Дав вам свое имя, я вверил вам свою честь. Позвольте мне умолять вас сохранять то и другое незапятнанным и чистым, если не для меня, то хотя для самой себя!

Стоило посмотреть, как это прекрасное создание поднялось с места и встало перед крошкой-мужем, подобное богине по величию и осанке. Это был монумент, который смотрит с отвращением на стоящий подле него чугунный котелок.

– Если я хорошо расслышала, – сказала она своим звучным контральтовым голосом: – мистер Икль обвиняет меня в неверности.

– Вы расслышали неверно, – мягко возразил Долли – я только предостерег вас.

– Я очарована вашим истинно-джентльменским поведением, сэр, – продолжала она, делая презрительную мину. – Право, я совершенно уничтожена! Что ж, продолжайте, мистер Икль! Верно, у вас есть в запасе еще более вежливые слова? Я в вашей власти, сэр. Можете оскорблять меня, сколько вашей душе угодно.

Видя, что вместо нападения приходится обороняться, Долли переменил тактику и, в виде защиты, противопоставил жене обвинение.

– Я видел, что этот человек целовал вашу руку, – воскликнул он, вздергивая голову, как бы желая сказать, что готов поклясться в справедливости своих слов и что бесполезно оспаривать это обстоятельство.

– A если бы он это и сделал, сэр, – вскричала мистрисс Икль – если он, немец, воспитанный и выросший в Германии, рожденный от германских родителей, – если бы он и сделал то, что всегда делается в Германии (это вам было бы известно, сэр, если бы было хотя немного смыслу и сведений в вашей нелепой голове), какая же беда стряслась от того, что он поцеловал мою руку? Целуют у королевы руку – да или нет? Чего ж вы безумствуете? Мистер Икль, мне стыдно за вас! Фи!

Но Долли был непоколебим.

– Вы, как англичанка, как моя жена, носящая мое имя, не должны были одобрять его немецких привычек. Я, ваш муж, предпочитаю английские обычаи!

– Я краснею за вас, мистер Икль, – отвечала Анастасия. – О, я расскажу это дома! Ха, ха! Ах, вы нелепый простак! гадкий вы карлик!

Красавица нанесла этими словами очень больную рану; мысль быть поднятым на смех блумсберийским населением очень огорчила Долли.

– Германские обычаи! – вскричал Долли – но ведь, я думаю, если б в Германии был обычай… обычай…

Он никак не мог придумать, какой тут нужно было привести обычай.

– Продолжайте, гадкий змееныш, продолжайте, я не спешу никуда; соберитесь с вашими идиотскими мыслями, – говорила Анастасия, садясь опять на прежнее место.

Время было остановить этот перечень обидных прозвищ.

– Я могу быть и идиотом, и чем вам угодно, мистрис Икль, – отвечал он – но все-таки должен вас предостеречь, раз навсегда, сударыня, что если я когда нибудь опять застану вас при исполнении этих чужеземных обычаев, то или я оставлю вас навсегда, или вы оставите этот дом и отправитесь в ту страну, где подобные неприличные обычаи терпимы.

– Вы можете делать, как вам угодно, сэр, – спокойно отвечала она. – Можете отправляться куда хотите. Можете отправиться хоть в Иерихон, мистер Икль, если вам это нравится.

– Я отправлюсь, когда и куда мне будет угодно, мистрисс Икль.

– Так я прикажу, чтоб подали экипаж.

– Бездушное, продажное создание! – прокричал Долли: – На зло вам, я останусь.

И он бросился из её комнаты в библиотеку – в свою комнату.

Точно кто-нибудь больной при смерти лежал в этом доме, угрюмом, затихшем доме: все разговоры говорились в нем шопотом. Долли, отдавая прислуге приказание, невольно говорил плачевным тоном. Мистрисс Икль держала себя трогательно; жизнь её, казалось, быстро угасала. Доброта в отношении к прислуге дошла у неё до крайней степени.

Сами слуги выказывали большую заботливость к своим враждующим господам. Кухня разделялась на две партии – приверженцев господина и защитников госпожи. Женщины упорно держали сторону Долли, но кучер, как рыцарь с возвышенным сердцем, стоял за прекрасную Анастасию. В течение двух дней супруги не говорили друг с другом; они встретились только раз в коридоре. Долли прошел мимо Анастасии, подняв голову и смотря прямо вперед, а она смотрела ему прямо в лицо и презрительно улыбалась. На обед он велел себе подать в библиотеку две котлетки, а она подкрепила свои силы в гостиной дичью и грибами.

За обедом он думал: "я ее отучу от такого оскорбительного обращении со мною!", а она думала: "Постоит он предо мной на коленях за это!"

Часов в девять вечером, Долли позвонил в колокольчик, и позвав горничную, сказал ей, что будет спать отдельно от жены, в запасной спальне. Горничная полетела с этими новостями в кухню; кухарка и Мэри принялись восклицать: "Боже мой!" и выражали желание знать, как перенесет кто барыня; а Джон смеялся и утверждал, что очень это приятно слышать и что "по делам вору и мука".

Когда наступило время ложиться спать, Долли спросил свечку. К большому его изумлению, горничная принесла кухонный оловянный подсвечник, с куском грязного, оплывшего сального огарка.

– Зачем вы принесли эту гадость? – спросил Долли: – принесите мне серебряный подсвечник.

– Барыня сказала, что для вас назначен этот подсвечник, сэр, – отвечала горничная.

Это открытое оскорбление – такое грубое, такое низкое – переполнило чашу терпения Долли.

– Ступайте и принесите мне немедленно мой серебряный подсвечник, – крикнул он.

Горничная прошла чрез корридор и постучалась к мистрис Икль.

Долли, отличавшийся острым слухом, ясно слышал, как она передала его поручение.

– Скажите своему господину, что серебро заперто, – возразила Анастасия. – Я не могу в такой поздний час шарить по целому дому из-за его прихоти!

Долли крикул:

– Скажите своей госпоже, что мне непременно нужен серебряный подсвечник.

Анастасия отвечала:

– Скажите своему господину, что я очень устала и не хочу, чтоб мне надоедали подобной бессмыслицей. Заприте дверь.

– Скажите своей госпоже, гремел Долли: – что хотя бы мне пришлось сломать все шкафы в доме, я хочу иметь свой серебряный подсвечник!

Ответ был следующий:

– Скажите своему господину, что он может делать, что угодно. Запрете ли вы, наконец, эту дверь? сколько раз я говорю вам!

Победа осталась за нею!

Я предупреждал Долли никогда не прибегать к подобным нелепым угрозам, а вести ссору на нравственном основании, ни под каким видом не сводить спора с вопроса об обязанностях жены в отношении мужа к нелепой попытке, действовать по праву сильного, которое, хотя бы и доставило ему временный успех, все-таки выкажет его вместе с тем человеком жестоким и бесчеловечным.

Мстительная Анастасия решила, что её повелитель должен дорого поплатиться за перемену спальни.

Первое открытие, сделанное Долли при входе в свое холодное помещение, было то, что постель не постлана. Из разбитого окна ужасно дуло. Он хотел вымыть руки, но в комнате не оказалось ни воды, ни полотенца. Где были его щетки, бритвы, ночная рубашка?

Приходилось плохо! Но он решился скорее перенести все неудобства, чем признаться, что ему худо. Анастасия, наверное, теперь посмеивалась и говорила; "я проучу этого маленького негодяя".

Сражение продолжалось двое суток, и Долли бежал. Он вдруг вспомнил, что существуют на свете гостиницы, где он может прекрасно поместиться. Он оставил Анастасии записку, в которой прощался с нею до тех пор, пока она не раскается в своем поведении, не попросит у него прощение и не даст обещание вести себя с надлежащим приличием.

На этот раз Анастасия струсила и пожалела, что зашла так далеко. Теперь она дорого бы заплатила за возвращение Долли. Ей стало стыдно, и в ней пошевельнулось чувство сострадания к преданному существу. Если бы она только знала, где найти Долли, она бы нашла его, и обняла его поникшую головку, и лишь бы он пожелал – она даже попросила бы у него прощения.

Притом, для жены вообще нехорошо быть оставленной мужем – это обстоятельство угнетало ее больше всего. Лучше бы ей самой его оставить; общественное сочувствие, наверное, будет на стороне Долли, и если целование руки когда-нибудь сделается, чего Боже сохрани! известным, то нельзя и сказать, до каких скандальных размеров разрастется эта история!

Любила ли она Долли? любила; она любила его больше всякого другого человека, но себя она любила больше всех в мире. Мысль, что он может жить отдельно от нее, – что ее прелести потеряли для него свою привлекательность; что он готов лучше подвергаться всякого рода неудобствам и ущербу, чем выносить её общество, – эта мысль заставляла её беспокойно вертеться к кресле, и проводить целые часы в составлении планов – как приманить его опять домой и удержать тут навсегда, отрезав возможность нового бегства.

– Но я никогда не уступлю ему, хотя бы это стоило мне жизни! – говорила она самой себе, по крайней-мере, каждые полчаса.

Глава VIII. Терпение мистрисс Икль подвергается сильному испытанию

Уныние мистера Икля было таково, когда он спешил из ненавистной тинкенгемской виллы, что он совершенно утратил всякое распоряжении своими ногами и позволял им бежать со скоростью пяти миль в час. Печаль, так сказать, прилила к его ногам и заставила прыгать из стороны в сторону, подскакивать, вертеться и совершать какую-то безумную отчаянную пляску по дороге.

Он беспрестанно повторял: "неблогодарная женщина, мы расстанемся!" Эти слова действовали на резвые ноги подобно удару лозы, и заставляла его учащать шаги до непомерной скорости. Два мальчугана попытались состязаться с ним в беге, но, запыхавшись и раскрасневшись, должны были остаться далеко позади, несмотря на то, что он нес дорожный мешок.

Ему нужно было уединение; он желал быть один, чтоб никто и ничто не нарушало его меланхолии. Ему нужна была какая-нибудь глухая комнатка в одно окно, выходящее в стену или на кладбище, – здесь он будет проводить целые дни, склонив голову на стол и думая о счастье, которого он так радостно добивался, но не мог добиться!

Никто не должен был знать, где он скрывается (он назовётся мистером Смитом); никто, даже честный Джек Тодд, не должен был посещать его, даже бедный старый приятель Джек, верный друг, который всегда был готов и рад был обойти для него целый Лондон. Он чувствовал себя совершенно несчастным, и теперь предпочитал это состояние всякому другому, и никто не должен был его утешать, хотя бы даже это стоило ему жизни!

Я смеюсь над Долли, я осмеиваю его нелепую попытку представлять из себя человека с разбитым сердцем, обманутого мужа, тогда как он был только слабодушный, сентиментальный глупец. Поведение его было мелочно и бесцельно. Он лишился моего уважение, безумно вдавшись в припадки ревности, и потом начав кротко, боязливо отступать, точно собака, выгнанная из мясной лавки за воровство.

Если бы прекрасная Анастасия была моей принадлежностью по церковному обряду, то я попытался бы достигнуть цели путем спокойного рассуждения, сидя в кресле, показать ей, что целование руки в наш просвещенный век вообще считается неблогоразумным препровождением времени; а затем приписал бы её поведение неопытности и ветрености, и попросил бы ее на будущее время оставить такие опрометчивые поступки.

Но делать безумства в её комнате и прямо обвинять это милое создание в неверности, как будто она уже уложила в дорожный сундук свои драгоценности, а на улице ее уже ожидала почтовая карета, – это значило дать ей придирку пустить в дело ядовитые шпильки и защищаться до последней крайности.

Я вообще против обвинений человека в убийстве за то только, что он раздавил муху. Я презираю эти домашние ссоры, подобные горчичному семени, – ссоры, которые допускают разрастаться в дремучий лес по неумению остановить их сразу и во время.

Я – домашний Веллингтон[3]3
  Прославленный английский полководец (1769–1852), победитель Наполеона в битве при Ватерлоо.


[Закрыть]
и объявляю, что ни одно хозяйство не допускает маленьких войн – битв горшков с кастрюлями, ужасных гостинных сражений.

Подумайте также, что нужно спуститься с пьедестала обманутаго мужа до раздоров из-за оловянного подсвечника, – нужно оставить красивыя обвинение в безсердечной неверности и снизойти до ропота на неудобную постель.

Мой несчастный Долли бежал от своей красавицы-жены и изящного дома не из-за величественного обвинение в целовании у нее руки посторонним мужчиной, но потому, что его заставили спать на дурной постели, освещаемой куском грязного сального огарка.

Какие же надежды можно возлагать на подобного человека? Дипломатии у него нет ни малейшей! он несостоятелен даже в брани! Ну, и стой да своем вулкане и наслаждайся запахом серы!

Кто скажет, что это несправедливые, жестокие слова? Лишь только пришедший в отчаяние Долли обратился в бегство, как уже свет выказал к нему чрезвычайную доброту, приняв его сторону в домашней ссоре. В окрестностях распространился слух, что поведение мистрисс Икль было так ужасно, что муж её вынужден был оставить это испорченное существо.

Соседи Икля были очень обрадованы скандалом и ревностно постарались распространить его во всех направлениях.

Отчего женщины бывают так злы в отношении к другим женщинам? Мужчины, услышав о предполагаемой измене мистрисс Икль, – только улыбались и говорили: "это пустяки", вместо того, чтоб с ужасом закатывать глаза, дергать подбородком, всплескивать руками и испускать восклицание. Женщины же, не требуя ни малейших доказательств, произнесли против прекрасной Анастасии обвинительный приговор.

Три дня спустя после бегства Долли, соседки стали уже хмуриться при встрече с мистрисс Икль и взбегать ее. Вероломная горничная "рассказала всё" красивому хлебопеку Уильяму, который, в качестве веселого молодого холостяка и общего любимца, охотника поболтать с хорошенькими горничными, сообщил эту новость Мери в "Тюльпанном домике" и Саре в "Лавровом дереве" и Джен в "Ивовой скамье".

Будьте уверены, что Мери, Сара и Джен, убирая своим госпожам волосы к обеду, не упустили случая сократить время посредством рассказа о грустном обстоятельстве, постигшем мистера Икля. Горничные для того и нанимаются, чтоб сплетничать и наушничать госпожам. Что может быть восхитительнее сплетен? Один мой приятель, когда его спросили, каковы, по его мнению, условия счастья, отвечал: "пятьсот фунтов в год и сплетница".

Наша красавица не могла понять, почему она никогда не заставала дома обитательниц "Тюльпанного домика", как не могла понять и того, почему обитательницы "Лаврового дерева" внезапно прекратили свои дружеские визиты.

По мере того, как знакомые леди стали избегать Анастасию, знакомые джентльмены, напротив, принялись посещать ее самим настойчивым образом. Когда она выходила из церкви – после отличной проповеди о милосердии и любви к ближним – жительница "Ивовой скамьи" повертывалась спиной в ответ на её вежливый поклон, а в тот же день после полудня, старший сын этой самой обитательницы "Ивовой скамьи" не только посетил ее, но и принёс ей великолепный букет прелестных оранжерейных цветов.

Стол в зале был загружен визитными карточками и самими изящными подарками. Самый элегантный из людей, Фредерик Пиншед, эсквайр, – оставил в лавке с живностью огромный счет, потому что чрез каждые два дня посылал Анастасии дичь, "которую он только что получил из деревни и которую, смеет надеяться, мистрисс Икль примет". Другой решительный молодой джентльмен, Чарли Смольвиль, попытался привлечь к себе сердце этого ангела, постоянно доставляя Анастасии запасы новых музыкальных произведений. Дюжина других Аполлонов, начиная от сэра Уильяма Минникина до маленького Гуса Груба, принесли ей всё, что можно достать за деньги или посредством расписок, от свертков с духами до целых груд перчаток или корзин с тепличными растениями.

Дружественный характер этих любезных поступков был до такой степени утешителен среди испытаний, постигших Анастасию, что взволнованные чувства покинутой Венеры успокоились; по крайней мере, жители Твикенгема сочувствовали ей в незаслуженном несчастье и держали её сторону против низкого Долли!

Изящные джентльмены, вследствие этого, встречались очень любезно и получали милую и пламенную благодарность, которая сейчас же заставляла их думать об алмазных брошках и браслетах. Но когда мистрисс Икль спрашивала об их мамашах и сестрицах и выражала удивление, почему она их давно не видит, они давали уклончивые ответы, а потом, мигая и посмеиваясь, говорили друг другу, что после всего происшедшего, со стороны красавицы было совершенным бесстыдством думать, что она когда-нибудь может рассчитывать на знакомство с женской половиной их семейств.

Самый неблагоразумный поступок, в котором Анастасия была виновна в это трудное время, состоял в допущении посещений виновника всех её несчастий, смелого и опасного герра Куттера. Она сделала это на зло своему Долли. И весь Твикенгем возмутился.

Даже поклонники вознегодовали на подобный дерзкий шаг. Они спрашивали друг друга: "неужели этот господин опять был там прошлый вечер?" Они прекратили свои подарки и, видя неудачу своих гаденьких намерений, начали громко кричать о безнравственности мистрисс Икль.

Что касается до твикенгемских маменек и их дочек, то они были опечалены до глубины сердца судьбою мистера Икля и объявляли, что "это должно кончиться судом".

– Что нового, дружище? – спрашивал Минникин, встретив Пиншеда. – Давно вы были там?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14