Август Мейхью.

Блумсберийская красавица



скачать книгу бесплатно

Глава VI. Первые радости семейной жизни

Вилла близ Твикенгема была, говоря умеренным языком, просто совершенство. Сады в ней были так великолепны, что три садовника жаловались на обременительность работы и говорили, что надо еще держать мальчика. Хотя плата была и высока, но по соображении с красотою местности (как выражалась надменная Анастасия) «даже при цене вдвое большей должно было считать наем чрезвычайно дешевым». Если было много слуг, то хозяйка дома замечала, что «она найдет довольно работы для всех». Такого рода аргумент, хотя и утешителен, но имеет свои темные стороны.

– Душа моя, ни вовсе не в состоянии жить таким образом, – жаловался Долли.

– Раз и навсегда, мистер Икль, – возразила Анастасия с подавляющим достоинством: – позвольте мне распоряжаться своим домом так, как я считаю лучше. Я всё обдумала, блогоразумно ограничив некоторые из наших лишних расходов; прежде всего, вы должны оставить свой клуб.

Это было тяжелым ударом для Долли, который любил посещать клуб – спасительный приют для женатых людей.

– Но, моя милая! – пробормотал он.

– Потом, у вас, я уверена, довольно будет платья лет на десять, так что счетов от портных получать более не предвидится…

– Однако ж, жизнь моя, – запротестовал супруг, который привык одеваться хорошо.

– A лучше всего в здешней сельской жизни то, Долли, – продолжала жена: – что вам некуда тратить денег, хотя бы даже вы и хотели этого; право, одного фунта вам будет довольно-предовольно на месяц.

– Клянусь честью, моя милая, – простонал маленький человечек, огорченный тем, что все жертвы приходится делать только ему.

Когда дом был устроен, как следует, в милой маменьке, в Блумсбери-сквер отправили письмо с просьбою провести несколько дней в Твикенгеме. Прелестное дитя весьма желало выставить перед родительскими глазами хорошую мебель, украшавшую её дом. Нежная родительница не замедлила с прибытием. Любопытство её было возбуждено до такой степени, что если бы приглашение вовремя не послали, то можно бы было ждать с её стороны насильственного визита. Она привезла с собой сундук, который предвещал что-то в роде целого месяца пребывание в Твикенгеме. Сказать правду, милая маменька несколько завидовала, гуляя по великолепным комнатам своей дочери. Она в восхищении складывала руки, осматривая резные кровати, и постукивая кулаком в упругие матрацы. Она ощупывала тонкое белье и малиновые шелковые обои. Она готова была присягнуть, что комнаты для слуг лучше, чем у нее самой. "Как! полотняные простыни, а брат твой Боб спит на коленкоре!" восклицала она в изумлении. Брюссельские ковры, куча бархату, турецкие, персидские коврики, всё это вызывало у неё громкие восклицание и затаенную зависть.

Достойная старушка завидовала до последней степени; самое худшее было то, что при виде всего этого она должна была принимать радостный и гордый вид. "Как бы я хотела иметь платье, такое, как занавеси в вашей гостиной!" Это было единственное замечание, которое она осмелилась сделать.

Посещение мамаши можно было легко объяснить тем, что мистрисс Икль еще мало знала толк в хозяйстве, и чувствовала себя столь же смущенною, сделавшись госпожой обширного здание в Тинкенгеме, как может быть смущена невинная молодая леди, привыкшая управлять тележкой, запряженной пони, когда увидит себя на козлах большой телеги с длинными вожжами в руках.

После многих совещаний между матерью и дочерью, – заключения, к которым они пришли, были, для формы, сообщены мастеру Иклю, чтоб узнать, не имеет он против них каких нибудь возражений.

– Мы с Анастасией уладили всё, – начала мистрисс де-Кад, смело решившаяся объяснить Долли всю деловую сторону своих заключений. – Вы представить себе не можете, Икль, как это милое дитя заботится, чтоб поддержать приличный вид, необходимый для света. – Но прежде всего, скажите мне, вы желаете иметь завтрак каждый день?

Посмотрев на нее несколько минут, пока собирался с мыслями, Долли отвечал, с некоторым недоумением, что он и без того привык завтракать каждый день.

– Не знаю, можно ли будет устроить завтрак, Икль, – сказала ему теща, покачивая головою.

– Как! нельзя устроить завтрака? – нельзя, в моем собственном доме? – вскричал Долли.

– Ваших шестисот фунтов в год не надолго станет для поддержки такого дома, – объяснила мамаша.

– Но ведь есть еще её шестьсот фунтов, – возразил супруг.

Кашлянув несколько раз, мистрисс де-Кад продолжала:

– Я думаю, что Анастасия решилась насколько возможно быть бережливой; она хочет копить свои доходы для деточек, если будет осчастливлена ими. Я сильно сомневаюсь, чтобы 8 фунтов в неделю было достаточно для поддержки такого дома, Икль.

Несчастный Долли был как в тумане. «Её доход! бережливой на сколько возможно!» Это было что-то новое и неожиданное. Не желая рассуждать об этом предмете с мистрисс де-Кад, он сказал:

– Если восьми фунтов недостаточно, возьмите десять.

– Но, Икль, будьте рассудительны, – воскликнула она – подумайте, хотя немного, прежде чем говорить такие вещи. Вспомните, что нужно уплачивать за наём помещения. Кроме того, – налоги, плата прислуге. Хотела бы я знать, откуда взять столько денег?

Это рассуждение ему показалось смешным.

– Откуда? – вскричал он. – Конечно, из дохода Анастасии! он ей выделен!

Спокойствие, с которым тёща посмотрела на Долли, было убийственно.

– Не думаю, мистер Икль, – заметила она: – чтоб мистер де-Кад, как опекун дочери, согласится под каким бы то ни было видом, трогать достояние Анастасии!

Мог ли Долли верить своим ушам? Он вскочил, как бешеный, и промчавшись самым невежливым образом мимо дорогой тёщи, которая стояла, как пораженная громом, – бросился вверх по лестнице, в спальню жены. Его бледное лицо и дрожащие губы сильно встревожили изящную Анастасию которая, сидя на свой "duchesse", занималась умащиванием своих прекрасных бровей.

– В чем дело, скажите на милость? – спросила она.

– Мистрисс Икль, – начал запыхавшийся Долли: – ваша мать позволила себе, я – я боюсь – с вашего одобрения, – произнести несколько таких слов, которые требуют объяснений и оправдания с вашей стороны немедленно, или…

– Или что, мистер Икль? – спокойно спросила супруга.

– Или все близкие отношение между нами должны кончиться, – сказал Долли.

Он хотел сказать: "или я оставлю этот дом", но хладнокровие жены его усмирило.

– Как вам угодно, мистер Икль, – возразила Анастасия, возвращаясь к своим бровям.

– Правда ли, сударыня, – провозгласил Долли, стараясь принять на себя величественный вид; – правда ли, что вы уполномочили мистрисс де-Кад так неприлично выразиться относительно вашего дохода?

– Я не вижу, какое отношение мой доход может иметь до вас, мой друг! – возразила мистрисс Икль, даже не смотря на мужа.

– Под влиением страсти, сударыня, – начал Долли, задетый за живое: – я великодушно разделил с вами мое состояние. Когда ваш отец сказал мне, что у вас нет ни пенни за душой, то вместо ропота, я уравнял вас в богатстве с собою. Я сделал это потому, что обожал вас, сударыня, и имел глупость думать, что и вы питаете ко мне нежность!

– Продолжайте, сэр, продолжайте! – вскричала Анастасия, наклоняясь над зеркалом, быть может, для того, чтобы скрыть выступивший на лице румянец.

– И теперь, теперь, – продолжал Долли, как настоящий храбрец: – теперь вы осмеливаетесь потрясать этим доходом перед моими глазами, и не позволяете мне взять ни одного пенни из ваших денег. Я краснею за вас! Это было предумышлено заранее, теперь я вижу это ясно – я был обманут!

Быть может, Анастасия была так занята своими бровями что не имела времени слушать своего рассердившегося маленького супруга. В самом деле, трудно расположить как следует густую бровь и в то же время поддерживать спор с должным уменьем. Снисходя, вероятно, к её мнению, Долли был так любезен, что повторил свое последнее замечание.

– Я говорю, сударыня, прокричал он: – я говорю, что был обманут!

Анастасия, грозно повернувшись, вскричала:

– Обманут! как вы смеете делать такие неприличные замечания? Кто вас обманывал, сэр?

– Сперва ваш отец, потом вы сами – словом, вся ваша семья, – гремел Долли. – Меня надули!

– Надули! Оставьте мою комнату, сэр, и не смейте показываться мне на глаза, пока не научитесь относиться с должным уважением к вашей жене и её семейству, – воскликнула мистрисс Икль с подавляющею торжественностью.

– Я не только оставлю эту комнату, сударыня, но оставлю этот дом навсегда, сударыня! – вскричал Долли.

Но, вместо того, чтобы сделать это, он тревожно ждать, какое действие произведет эта страшная угроза на его Анастасию.

Но она только насмешливо улыбнулась и ответила:

– Сделайте милость, сэр, прошу об этом:

– С этого времени мы больше не муж и жена, – прибавил он.

– Отчего же вы не подождали, пока пройдет первый год? – с насмешкой сказала Анастасия: – это было бы лучше, я думаю.

– Я вас презираю.

– Какой ужас! ха-ха!

– Вы мне жалки!

– Это очень милостиво с вашей стороны!

К удивлению Анастасии, он, в самом деле, оставить дом. Она слышала, как уличные двери со стуком захлопнулись за ним, и, выглянув в окно, увидела, что Долли нес дорожный мешок, и с величайшею поспешностью удалялся в направлении к Лондону.

– Моя милая Анастасия! – вскричала мистрис де-Кад, вбегая в комнату: – он ушел! что случилось?

Дочь, своим пикантным веселым стилем, передала матери разговор с супругом. Она смотрела на эту историю, как на шутку.

– Противный карлик! – заметила она. – Я его поучу за грубость и наглость. Глупый баран! поползает он предо мной на коленях!

– Но, моя милая, – уговаривала мамаша: – будьте блогоразумны! Что, если он вовсе уедет! Эти крошечные люди бывают упорны, когда придут в исступление. Зачем вы его не усмирили, душа моя? Ваши 600 фунтов в этом громадном доме – просто капля в море.

– Я введу его в долги, – вскричала яростная красавица. – Это будет стоить ему сотни фунтов и послужит ему хорошим уроком!

– Напишите ему письмо, – учила мамаша. – Я уверена, что он ждет где-нибудь поблизости. Ну же, будьте умной женщиной!

– Я задам бал и заставлю его мучиться ревностью! – решила раздраженная красавица.

Глава VII. Поведение мистрисс Икль делается чрезвычайно странным

Долли пришел ко мне со слезами на глазах, унылый, как обанкротившийся аферист.

Выслушав его горестный рассказ, я сказал:

– Сколько времени вы женаты? Только восемь месяцев. Ну, я бы дал на такую историю по крайней-мере года полтора.

Я тоже сказал ему, что он поступил хорошо, оставив дом и что, вероятно, это образумит мистрисс Икль.

Но мои слова не принесли ему никакого утешение. Он только испускал стенание и призывал смерть.

– Что пользы бранить ее, Джек, – прошептал он. – Не браните ее более. Если бы я только мог ее ненавидеть, то был бы счастлив, но я не могу с собой ничего сделать, я люблю ее по прежнему!

Я делал все возможное, чтобы ободрить его. Я не ходил в больницу в течение недели. Мы попробовали развлекаться парками, театрами, ужинами, поездками по окрестностям; но хотя он следовал на мною везде и делал все, что я желал, но все-таки на его бедной, угрюмой, крошечной физиономии никогда не показывалась улыбка, и он вздыхал даже за обедом. Товарищи начали меня спрашивать, с каким это "скелетиком" я постоянно гуляю?

В одно утро, когда он казался более обыкновенного несчастным (я наблюдал за ним, пока он брился), ко мне пришло письмо, которое я, как только прочитал, передал бедному Долли. Это было приглашение от мистрисс Икль на вечер.

Он покраснел, как крикетный шарик и вскричал; "О, небо!" – затем пристально посмотрел на меня. Человеку, знающему мистрисс Икль, легко было понять, зачем требовалось мое общество.

– Ей нужны вы, Долли, ей нужно, чтобы вы знали, как весело она проводит время без вас, разъяснил я ему: – и так как она уверена, что мы с вами теперь живем вместе, то она и рассчитала, посредством меня, довести до вашего сведения о том, как отлично она веселится. Очень искусно, должно признаться!

– Как она бессердечна! – вскричал он: – не доставало только этого последнего удара!…

– Любезный друг, между вами происходит борьба, и это приглашение показывает, как она намерена вести дело, – продолжал я. – Вы можете положиться на мои слова, что и она не чувствует себя счастливою. Вы должны делать вид, что не обращаете внимания на то, что она делает, и показывать, что совершенно перестали о ней думать. Это ее срежет. Предоставьте мне вести с ней дело. Идти мне на этот вечер?

Долли казалось, что принять приглашение равносильно переходу на сторону прекрасного неприятеля. Этого блестящего праздника: который давался в насмешку ему, должны были, по его мнению, бежать все, которых он называл друзьями.

Но, как человек самоотверженный, Долли рассуждал, что хотя у меня и не достает великодушия, он все-таки не будет мешать моему удовольствию быть на балу.

– Вы – единственный человек, – сказал Долли: – которого мне приятно представить себе веселящимся в моем доме.

– Вы ошибаетесь, Долли, – отвечал я: – если я пойду к ней, то не для собственного удовольствия, а чтобы быть полезным вам. Она меня не ждет, даже уверена, что я не приду; мое появление изумит ее столько же, как если бы вы сами явились. Хотите услышать правдивый отчет обо всем, что там произойдет?

– Да, – отвечал он; – неужто она хочет быть весела и счастлива!

– Хотя бы её сердце разрывалось, – отвечал я: – вы можете быть уверены, что она мне этого не выкажет.

– Если она несчастна, я прощу ее, – прошептал Долли.

Когда наступил назначенный вечер, я оделся в самое модное платье. Долли смотрел на меня с безмолвно-несчастным видом: он толковал, что останется один, но клялся, что не хотел бы там быть и за тысячу фунтов. Мы условились, что он будет ожидать моего возвращения, а я должен уехать оттуда сейчас же после ужина.

Мне всегда доставляет наслаждение отплачивать людям их же монетою, или, как говорится, поражать их собственным оружием. Когда мистрисс Икль, разодетая в пух и прах, подошла ко мне и улыбкой и любезно осведомилась о моем здоровье, я уразумел все значение её коварной приветливости.

– А где же мистер Икль? – заметил я, когда, в свою очередь, достаточно наговорил ей комплиментов.

– Разве вы его не видели? – вскричала она с удивлением, превосходно разыгрывая роль: – а я думала, что вы с ним такие неразлучные товарищи!

– Да, это так, – отвечал я, с самой натуральной улыбкой – но когда джентльмены женятся, то мы, холостяки, хорошо знаем, что постоянная компания с нами кончена. Здоров ли он?

Прекрасная лгунья пожала своими прелестными белыми плечами и старалась казаться хладнокровною.

– Вероятно, он где-нибудь на континенте, – сказала она с улыбкой: – он уже сделал из меня вдову.

Я пристально наблюдал за ней, и она также не сводила с меня глаз целый вечер. Она поняла меня так же хорошо, как и я ее понял. Она представлялась беззаботною и веселою, как птичка. Не проходило ни одного танца, в котором бы она не принимала участие. Она выставляла мне на вид все свои кокетливые ужимки сидя подле меня, она отдала джентльмену-немцу розу из своего букета. Разумеется, я должен был, по ее расчетам, непременно передать Долли это. В сущности, она испортила свою роль этим утрирыванием. Я был замучен громадным числом новых знакомств, которые она мне навязывала; знакомые эти были всё молодые джентльмены, смотревшие привычными губителями дамских сердец. Это был способ снабдить меня списком её поклонников. Я был рад, когда смог, наконец, ускользнуть и поспешил к бедному Долли.

Он не слышал, как я вошел. Я несколько минут смотрел на моего добросердечного друга, спавшего в большом кресле: платье на нем было в беспорядке, волосы растрепаны, лицо озабоченное и исхудалое.

Я разбудил его криком:

– Вставайте, дружище!

Он сказал, потягиваясь:

– Я утомился, прислушиваясь к стуку экипажей и заснул. Мне только что снилась она… Что она?

– Конечно, прекрасна, – отвечал я.

– Да, да, разумеется, – пробормотал он. – Спрашивала обо мне? – прибавил он, колеблясь.

Пока я рассказывал ему всё, что видел и слышал, он сидел, опершись локтями на стол и смотря пристально в мое лицо.

– Но как вам кажется, как человеку беспристрастному, – сказал Долли: – несчастна она, грустна в душе? жалеет?

– Конечно! – возразил я: – она только притворяется веселой.

– Слава-Богу, слава-Богу! – вскричал он: – быть может, она еще все-таки любит меня.

Мне нужно было предложить ему несколько вопросов, для его и для моего собственного руководства.

– Вы знаете немца, – спросил я: – некоего господина Грунтца?

– Да, этот господин имеет чертовски-привлекательную наружность, – возразил Долли. – Он очень любезен и бывал у нас. Очень приличный господин. По-английски говорить не умеет, но очень приятный собеседник.

– A знаете вы другого немца, который умеет говорить по-английски, продолжал я: – господина Куттера, который вальсирует, как бешеный?

– Нет, я никогда его не видал, – отвечал Долли, после некоторого размышления.

– А еще одного немца, по имени Пруша, с длинными волосами; он поет – тенором?

– Нет, это имя мне незнакомо.

– Все они неистово ухаживали за вашей женой, – заключил я.

Он вскочил так быстро, что я подумал, не бежит ли он домой расправляться с германскими соперниками. Но я усадил его опять в кресло прежде, чем он успел передвинуть ноги.

– A она поощряет этих людей? – спросил он, едва переводя дыхание.

– Мой любезный друг, – разъяснил я – это входит в её тактику. Она стала бы поощрять даже горбуна или живого скелета, если думала, что это возбудит в вас ревность.

На следующий день, пока он еще спал крепким сном, я тихонько вышел из дому по своим делам.

Я был недолго в отсутствии, но по возвращении домой, увидел, что птичка уже улетела.

«Чорт возьми! – подумал я, взяв записку, оставленную Долли на столе – если он покажется там в эти критические минуты, – все пропало!»

Вот что было в записке:

"Милый Джек! я скоро вернусь, я хочу еще раз взглянуть на нее. Я знаю место, где могу спрятаться и видеть ее; там никто меня не заметит. Скоро вернусь. Никак не могу удержаться". «Долли».

Он пробрался в свой собственный сад задним ходом, потом, ползком, по аллее, стараясь держаться под кустами, приблизился к самому дому и там, скорчившись под лавровым деревом, терпеливо ждал времени когда прекрасная Анастасия выйдет прогуляться на свежем воздухе.

После двухчасового ожидания в такой заячьей позе, маленькие ножки Долли стали корчиться от судорог; однако ж, несмотря на боль в икрах, несмотря на то, что все жилы его, казалось, сплелись в узлы, он не хотел двинуться с места, и только страстно желал, чтобы его Блумсберийская красавица поспешила прогулкой, пока у него остается сила переносить боль без стонов.

Долли видел, как слуги унесли кушанье и чай, как они ходили взад и вперед, как унесены были даже свечи; но увидеть возлюбленную Стэйси ему не удалось.

Он начал думать об обратном пути; поднял свой зонтик и крепко нахлобучил на голову шлицу, приготовляясь отправиться в маленьким задним воротам, когда сильный стук заставил его застыть на месте.

Какой-то человек или несколько человек вошли в комнаты с улицы, и вслед затем шторы в задней комнате (он мог их легко видеть, они находились в так-называемой роковой комнате) начали опускаться, как будто бы посетители вошли в эту комнату. Долли пристально смотрел на эти окна и увидел, что вскоре какой-то джентльмен – по виду иностранец – показался между кисейными занавесами и стал смотреть на садовые куртины под окном.

Долли никогда до того времени не видел его; это был тот самый господин Куттер, о котором я ему упоминал.

Видя, что иностранец внезапно отвернулся от окна, и слыша вместе с тем стук захлопнувшейся двери, Долли заключил, что Анастасия вышла к гостю Что ему было делать? Он чувствовал, что ревность в нем разыгрывается чрезвычайною силою, но в какое унизительное положение он себя поставит, выказав волнение! С другой стороны, должен ли он оставаться тут безмолвным, униженным, сидеть, скорчившись, под кустом, тогда как другой будет шептать ей слова любви? Нет!

Недалеко от двери в кухню стояла лестница. Взглянув на неё, Долли убедился, что она достаточно высока. Не видно было ни души: никто не мог заметил Долли. С быстротою молнии он бросился туда и, взяв на плечо лестницу, приладил ее к окну. Прежде, чем прошла еще секунда, взор его уже старался проникнуть за горшки с цветами, расставленные на окне.

О, небо! Как же тяжело было ему удерживать равновесие на этой лестнице при виде сцены, представившейся его глазам!

Этот немец, сжимая руку Анастасии, которая смотрела веселее, чем когда-нибудь, говорил ей вполголоса (это можно было безошибочно предположить) комплименты, а она, коварная женщина, слушала его с улыбкой, как будто бы кто ей доставляло чрезвычайное наслаждение. Долли слышал звуки голоса, но не мог уловить ни одного слога из разговора.

Наконец, он увидел, что этот сладкоречивый иностранец поднес руку его возлюбленной жены к своим губам и запечатлел поцелуй на её белой перчатке. Этого было довольно, – более чем довольно! Анастасия ему неверна! Все грёзы миновали!

Долли поспешно сошел с лестницы, и обойдя кругом, в передней двери, стал стучать в нее так, как будто бы хотел разломать ее на части Он желал отомстить или умереть в попытке мщения…

Сжав зонтик так крепко, как будто бы это было смертоносное орудие, Долли, с побагровевшими щеками, вбежал по лестнице и ворвался в роковую комнату с такою стремительностью, которая заставила перепуганную Анастасию вообразить на мгновение, что кто-нибудь вбросил к ней супруга.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное