Август Мейхью.

Блумсберийская красавица



скачать книгу бесплатно

– Держи крепче! свяжи ему ноги! он скоро успокоится!

Долли всё понял и перестал бороться.

– Ну, ну, мой добрый маленький господин! Я думаю, что вы станете, наконец, меня слушаться. Вы знаете, что я ваш друг, который желает добра и для этого сюда пришел? – говорил йоркширец: – я вас не обижу, если вы будете умно вести себя. Вы же хороший джентльмен. Ну, а теперь где ваши пистолеты?

– Люди, живущие в этом доме, обманули вас, мой любезный, – спокойно сказал ему Долли. – Я на вас не сержусь, только освободите мне руки, они так сдавлены, что мне больно. Я полагаю, что вас пригласили наблюдать за мной под тем предлогом, что мой рассудок поврежден?

Йоркширец знал все уловки лунатиков; однако, спокойствие, с которым Долли, во избежание шума и суматохи, возвратился в свою спальню и, отомкнув ящик в столе, отдал свое оружие, прибавив: – "Заметьте, они даже не заряжены", в значительной степени убедили его в здоровье его пациента.

Как ни казалась Долли отвратительной обязанность этого человека, однако, побуждаемый тем чувством справедливости, которое составляло принадлежность его кроткого нрава, он очень заботился, чтобы ни словам, ни делом не показать своему стражу, что его общество было неприятно. Он понял, что благоразумнее всего убедить этого человека, посредством разумного и кроткого поведения, что в его услугах не было надобности.

Они сидели вместе и разговаривали: йоркширец разсказывал анекдоты из своей жизни в сумасшедшем доме, а Долли слушал его с глубоким вниманием и делал, по поводу слышанного, разумные и кроткие замечания. До наступление ночи сторож убедился, что не было на свете приятнее и чистосердечнее создания, как этот маленький джентльмен, сидевший пред ним на кресле, скрестив ноги. Глаза его были "кроткие, как у овечки", разговор – "очень просвещенная и превосходная беседа", его "поведение, право, кроткое, как нельзя больше. Так какой же, помилуйте, он помешанный?"

Но мистрисс Икль не хотела и слушать подобных глупостей.

– Я как говорю, что моя жизнь в опасности! Я настаиваю, мистер Хэтг, чтобы вы остались здесь, по крайней мере, еще на неделю!

Плата мистеру Хэтгу назначена была высокая, другого занятия перед тем он не имел, и ему было очень удобно оставаться тут, пока леди ему платила. Но он просил ее выгородить его "в случае, если джентльмен поднимет дело судебным порядком".

Постоянное присутствие и бдительный надзор этого человека уже на третий день сделались для Долли невыносимым мучением. Он обратился ко мне, прося выручить его из неволи.

В длинном письме он подробно рассказал, какому низкому обращению он подвергался, и умолял меня, в память нашего детства, поспешить спасти его.

Написав эту длинную жалобу, он затруднился, как послать ее. При таком бдительном надзоре, как он мог упросить какую-нибудь христианскую душу бросить письмо в ближайший почтовый ящик? Более суток он носил это письмо спрятанным в своем боковом кармане, так что оно почти совсем износилось.

Наконец, когда йоркширец как-то отлучился выкурить в саду трубку, взяв с своего пленника слово не убежать во время его отсутствие, Долли подкупил мальчика из булочной, дав ему серебряную вилку и пообещав дать гинею, если письмо дойдет по назначению.

На выручку! Но много ли у меня было денег? а ведь для такой выручки нужны наличные! Ха-ха! да! в ящике есть еще пули, некоторые из них золотые, много серебряных и еще больше медных.

Я произнес обещание, что каждая пуля должна быть пущена в ход, во имя священного дела дружбы, против укреплений прекрасного неприетеля. Фред и Дик – надежные парни из Миддльсекского госпиталя – пришли ко мне, осушили бутылку и настроили тысячу самых отчаянных планов, которые, в случае принятия, должны были кончиться Ньюгэйтом[5]5
  Популярная Лондонская тюрьма.


[Закрыть]
, и потому все дружески отклонены мною (заточение имеет свои неприятные стороны). Но если я отказался пустить в дело револьверы или поджог, то это не ваша вина, мои храбрые друзья: ведь вы тогда были уже на четвертом бокале, мои умники, а я так холоден, как отец Матвей, глубокомысленно заваривающий чай.

Мне нужен был целый день, чтобы обдумать мои планы. Первым моим делом было посоветоваться с адвокатом, и убедиться в некоторых своих выводах. О, какую загвоздку приготовил я для этой красавицы и её возлюбленного братца Боба! Я хотел оставить им память о себе надолго!

Величайшее затруднение состояло в том, как пробраться в дом. Я не любил (и до сих пор не люблю) врываться в чужое жилище силою.

Одаренный человеколюбивыми наклонностями, я остановился на расстоянии нескольких ярдов от виллы и отправил туда Фреда с поручением предложить крепости сдаться добровольно или принять на себя ответственность за последствия.

Он постучался в дверь очень вежливо и спросил, улыбаясь и приподнимая шляпу, дома ли мистер Икль. Ответ был очень решительный и грубый: "нет, его нету дома".

Когда Фред сообщил, что он готов и подождать, пока мистер Икль возвратится, ему заметили, что он невежа. Красавица сама сошла с лестницы, чтоб сделать это обязательное замечание.

Глава XII. Мистрисс Икль попрана

Отраженный Фред явился в нам с вытянутой физиономией; сердце его пылало злобою и мщением. Грубый прием и оскорбительные замечание, данные в ответ на вежливые вопросы, глубоко уязвили бедного малого; он не мог простить себе, что так безответно перенес наглую выходку прелестной леди.

Прежде, чем решаться на новую попытку, я счел благоразумным подождать немного, чтоб дать время мистрисс Икль успокоиться. Я вовсе не желал, чтоб Дик потерпел какое-нибудь увечье; я знал, что красавица не задумалась бы высунуться из окна и хлопнуть бедняка хлыстом или даже бросить ему в голову цветочный горшок. Много времени заняли у нас попытки вычистить шляпу Дика так, чтоб она блестела. Дик, перед отправлением в путь, надел перчатки, чего он же делал уже несколько лет.

Этого второго посетителя мистрисс Икль приняла еще с большей наглостью, назвав его "мошенником" (несмотря на перчатки), и очень фамильярно говорила о полиции. Честный Дик вернулся ко мне, постарев пятью годами.

Пришла моя очередь; хороший полководец должен сам попытать счастья и показать своим подчиненным пример мужества, доблести и энергии.

Я сделал нападение с заднего хода. Своим подчиненным я велел прохаживаться пред уличною дверью дома, чтоб привлечь на себя все внимание обитателей; Фред и Дик должны были расхаживать взад и вперед, рассматривать свои бумаги и с таинственным видом перешептываться. Между тем я сам, не встречая ни малейших препятствий, перелез через садовую стену и, даже не услыхав ни от кого вопроса по поводу этого, прошел прямо, по боковой дорожке, через коридор, в комнату Долли. Можете себе представить, как он подпрыгнул, увидев меня!

Он протянул руки, как бы желая обнять меня, и, всхлипывая, произнес что-то слабым голосом, – по-видимому, он желал выразить, что находится в восхищении и чувствует себя лучше.

Он уже отказался от всякой надежды повидать меня; он решил, что не было такой силы на земле, которая могла бы ниспровергнуть распоряжение его Анастасии.

Йоркширец-надзиратель встал при моем приходе и вытянулся, как солдат, а я свирепо посмотрел на него, как победитель, который хочет застрелить его на месте. Решительным, повелительным голосом я приказал ему сообщить мистрисс Инь, что прошу ее оказать мне честь – повидаться со мною.

Увидев в моей руке бумаги, этот наглый бродяга принял меня за юриста, и вообще избегая подобных людей, повиновался мне и кинулся из комнаты с такою быстротою, как будто его убийцы за ним гнались по пятам.

Не обращая внимание на Долли, который, в величайшем волнении, всё еще продолжал простирать ко мне руки и бормотать восклицания, я стал прислушиваться и вскоре различил сердитые голоса в гостиной; зная, что они заняты одним вопросом, кто посетитель, и не могут наблюдать за моими действиями, я пробрался к уличной двери и, вынув засов, впустил своих верных союзников. Быстрота моих действий обеспечила успех. Я, кстати, вполне соглашаюсь с Наполеоном и одобряю его воинскую систему.

Величайшим препятствием для меня оказался сам Долли, который, будучи исполнен признательности, делал все возможное, чтоб потратить время на эту признательность. Раскрыв перед ним заранее приготовленный юридический документ, я сказал:

– Сначала подпишите это, а потом мы поговорим; этим актом вы уступаете мне весь дом и всё, что в нем находится – серебро, белье, мебель, книги, все. Торопитесь! A вы, господа, – прибавил я, обращаясь к моим преданным товарищам: – будьте свидетелями.

Он, как я и ожидал, несколько испугался.

– Что вы такое сказали? – спросил он.

– Долли, – отвечал я, ударив кулаком по столу – вы должны мне доверять, если хотите одержать победу. Я пришел только для того, чтоб помочь вам; но если вы не хотите помогать себе сами, то это уже не моя вина. Скорее подписывайте! Нельзя терять ни минуты – сейчас они явятся сюда.

Лишь только он и мои свидетели успели подписать документ, как появилась Анастасия в таком бешенстве, что зубы её стучали, а шея выпрямилась, как у змеи, которая смотрит на кролика. Она несколько времени глядела на меня (признаюсь, мне это не понравилось) прежде, чем смогла говорить.

– Если же ошибаюсь, ваше имя Тодд! – вскричала она наконец, как бы узнавая меня. – Я так и думала! Я знала, что тут некому быть, кроме мистера Тодда! Хотела бы я знать, мистер Тодд, если это вас не затруднит, какое может у вас быть дело в моем доме и как вы смеете врываться в него с этими людьми, без сомнения, со своими отвратительными трактирными компаньонами?

– Мистрисс Икль, – возразил я, облегчив свой гнев презрительной улыбкой – причина, по которой я вошел в этот дом, заключается в том, что он, как и всё, в нем содержащееся, принадлежит мне, в силу законной уступки владельца, сударыня.

Говоря это, я показал бумаги.

– Эти джентльмены мои уважаемые друзья, сударыня, согласились, по моей усиленной просьбе, провести несколько дней в моем новом местопребывании. Пред вашим приходом, я успел убедить и мистера Икля удостоить меня своим приятным обществом до тех пор, пока силы не дозволят ему предпринять путешествие, сударыня, – я полагаю на материк, сударыня, – и я уверен, он туда вскре отправится, сударыня; поедет один, мистрисс Икль!

Для меня уже было достаточным мщением видеть ярость и ужас, отразившиеся на лице этой женщины. Она выпрыгнула из комнаты, захлопнув за собою дверь с такою силою, которая подняла облако пыли, лежавшей наверху книжного шкафа.

Боб де-Кад, по моей просьбе, удостоил меня своим присутствием, наедине, в столовой. Этот буян трусливо вошел в комнату и старался заискивать.

– А, Джек! – вскричал он – как вы поживаете, дружище?

Вместо того, чтоб сообщать ему о состоянии моего здоровья, я вытянул руку и просил его посмотреть – достаточно ли крепки в ней, по его мнению, мускулы; потом сжал кулак и спросил достолюбезного юношу, какого он мнение о величине этого кулака. Когда он удостоверил меня, что редко видал руку лучшего качества, я растворил дверь и сказал ему, что если он в течение 20 минут не уложит свой багаж (состоявший из одной рубашки), и не отправится подобру-поздорову в Лондон, то я этой рукой изомну его, как бумажную картонку.

Так я избавился и от этого молодого человека.

Часов около пяти меня уведомили, что стряпчий мистрисс Икль просит свидания со мной минут на пять. Она послала слугу в Ричмонд с приказанием как можно скорее призвать первого юриста, какой только ему встретится.

Я слишком был уверен в своем лондонском адвокате, чтоб бояться этой встречи. Я охотно позволил ричмондскому шестипенсовому или восьмипенсовому юристишке прочитать документ об уступке, и даже предложил ему снять копию; мы разговаривали так любезно и весело, как будто дело шло о каком-нибудь увеселении и расстались друзьями. Он признал, что все было сделано сообразно с законом, крепко, верно и вполне удовлетворительно.

Долли долго не мог ничего понять в моих действиях. Он сидел в своем кресле, пораженный моею решимостью; впрочем, он не очень мешал мне, если не считать повторявшихся каждые 10 минут просьб – «Ради Бога, не делать ничего неприятного мистрисс Икль», – «помнить, что она была его жена» и проч. и проч.

Когда я позвонил и велел всей прислуге явиться к себе, он охотно подтвердил мои слова, что на будущее время они должны смотреть на меня, "как на господина и владельца дома".

Разумеется, я сказал своей прислуге, чтоб требование мистрисс Икль удовлетворялись таким же почтительным образом, как и до сих пор, и чтоб слуги обращались с ней с полным уважением до самого её отъезда.

Покончив с делами, мы предались удовольствием. Я велел разнести огонь в столовой, – кухарка была превосходная женщина, и в пять часов мы уже сидели за прекрасными телячьими котлетами.

Вдруг вошла Анастасия, с подсвечником в руке, и с видом леди Макбет.

Ей представилась прекрасная картина, наши голоса соединились в стройный хор, а трубками выбивался такт, составлявший трогательную мелодию; председатель Долли, усевшись на назначенном месте, изображал на своем лице такое кроткое, тихое наслаждение, как будто мы все были любимыми его детьми, оправдавшими его надежды.

Заметив Анастасию, которая пристально смотрела на него, он перестал курить и попытался даже спрятать свой курительный аппарат, но сейчас же преодолел себя и вынес её взгляд с таким мужеством, как будто уже был значительно навеселе.

Мистрисс Икль пожелала разогнать наше собрание. Она подошла в камину и начала разбрасывать горевшие уголья.

Я вступился.

– Я должен просить вас, сударыня, оставить мой огонь в покое, – сказал я. – Ночь теперь холодная и пылающий камин весьма приятен.

Не отвечая мне, – показывая, что я был недостоин её внимания, она посмотрела на Долли, который, чрезвычайно испугавшись её внезапного нападения, старался скрыть свое волнение, попивая грог.

– Хотя я и не ожидала, сэр, чтоб вы имели сколько-нибудь уважения к своей жене, – ваше поведение слишком ясно это выказало, сэр, – но, быть может, вы всё же дорожите добрым о себе мнением ваших соседей, и если так, то чем скорее вы выпроводите из своего дома этих негодяев, тем лучше.

Наш хор опять загремел. Это был самый лучший способ заставить ее замолчать.

– Я жду ответа, мистер Икль, – продолжала леди, когда веселая песня замолкла (она кусала губы, чтоб сдержать свое бешенство; сильный гнев отражался в её глазах, грозно сверкавших). – Если вы не хотите, чтоб в дом постучалась полиция, то велите этим бродягам убираться.

– Но право, моя милая… – пробормотал Долли.

– Я хотела бы знать, мистер Икль, – воскликнула красавица, прерывая его ответ – очень хотела бы звать – может ли кто-нибудь спать, когда так горланят под самим ухом?

– Хор, друзья мои! – вскричал я, потрясая своей трубкой.

Друзья, послушные моему велению, возобновили хоровое пение самим усердным образом.

Но эта злобная женщина не признавала себя побежденной. Грозно выпрямившись, стояла она, выражая свое презрение.

Мне было очень тяжело выказывать ей неуважение и грубость, но я отлично знал, что пока мы не докажем, что её террор кончился, что её влияние миновало, что власть её исчезла, все наши труды ничего не значат, и Долли возвратится в оковы. Она вынуждала нас быть дерзкими. Она хотела борьбы.

– Мистер Икль, – спросила она, улучив минуту, когда ваши голоса замолкли – если в вас осталась хотя капля совести, очистите дом от этих скверных людей!

– Да они не пойдут! – отвечал Долли: – это не мой дом; это дом Джека Тодда; спросите его.

Она презрительно покачала головой.

– Вы, кажется, принимаете меня за дурочку, сэр, если думаете, что я поверю такой нелепой лжи! я не ребенок, мистер Икль!

– Верьте или нет, сударыня, как вам угодно, – возразил я, чтоб выручить Долли – но дом со всем в нем находящимся, все-таки мой, как ваш адвокат, я уверен, уже и объяснил вам. Кроме того, сударыня, позвольте мне заметить, что в вашем поведении видно очень мало достоинства и благодарности, особенно если вспомните, что ваше пребывание в моем доме – не более, как дело вежливости и любезности с моей стороны.

Она бросила кочергу с таким шумом, в сравнении с которым, наше хор был приятным шепотом.

– Наглый бродяга! – произнесла она, грозно взглянув на меня.

Чтоб показать ей, что я не испугался, я обратился к ней с самыми кроткими, мягкими словами.

– Так-как уже поздно, то мои друзья будут ночевать в моем доме. Могу я спросить – приготовлены ли им постели?

Вместо того, чтоб дать сведения по части домашнего хозяйства, она смело подошла к столу и, на наших глазах, схватила бутылки, и хотела уйти из комнаты с добычею.

– Извините, сударыня, – вскричал я, вскакивая, чтоб остановить ее: – это вино мое! эта водка тоже! – прибавил я, схватись за горлышки бутылки.

– Низкие злодеи! – закричала она. – Пьяницы! Но погодите до утра; а вас всех вышвырну на улицу, как мусор! A что касается до вас, мистер Икль, – продолжала она, с яростью обратившись к Долли, который, – бедняга, – совсем побледнел от страха – что касается до такого глупца, как вы, то я не могу найти слов, чтоб выразить вам моё презрение!

Мы были чертовски рады, что она не могла найти этих слов!

Глава XIII. Борьба и страдание. – Мистрисс Икль больна

Упорное сопротивление воинственной красавицы Анастасии всем моим благим усилиям облегчить судьбу Долли меня разогорчило и погрузило в такие потрясающие размышления, что я обгрыз все ногти.

Я понимал, что ей не могло нравиться мое вмешательство; что она имела смутное понятие о правах собственности и воображала, что может делать что ей угодно с "своим", как она называла мужа не из любви и нежности, а потому, что действительно считала его в числе своего движимого и недвижимого имущества, закрепленного на ней браком.

Хорошо ли было с моей стороны становиться между женой и мужем? Законы церкви были против меня, но рапорты полиции вопили, что я должен был так действовать.

Я слышал слова священника в то достопамятное утро, когда мисс Анастасия де-Кад, юная дева, так грациозно протянула свой пальчик для получение блестящего, золотого кольца, ценою в восемнадцать шиллингов, слышал торжественное заявление, что кого Бог соединил, человек да не разлучает! Между тем, в ежедневных газетах я постоянно читаю о несчастных женах и оскорбленных мужьях, просящих судей и полицейских начальников об освобождении их от уз, скрепленных церковным обрядом!

Честное слово, у меня заходил ум за разум! Я, бросившись в кресло, погрузился в размышления. Невозможно! Небо не освятило этого блумсберийского союза! Да и был ли это действительный союз? Правда, жених шел в церковь твердо, решившись любить и доказать свою любовь, но я убежден, что она, в кружевах и померанцевых цветах, шла к алтарю, как аферист идет в контору, где он должен получить хороший барыш с удачной спекуляции. Держу пари на гинею, что когда дело кончилось, старый Рафаил де-Кад потер себе руки и назвал торжественное бракосочетание отличной спекуляцией.

Конечно, ангелы к этому были непричастны. Я не могу допустить, чтобы ангелы могли так ошибаться.

Когда мне на мысль приходит желание вступить в законный брак, я тотчас вспоминаю леди Анастасию, и меня пробирает дрожь. Как бы я себя ни компрометировал безумным обещанием, но я скорее соглашусь уплатить все убытки в суде и готов вечно сам заваривать себе чай.

Имея в кармане лишние деньги, я раз остановился перед книжной лавочкой и стал рыться в груде растрепанных книг с надписью "всё по 2 пенса".

Я купил одну книгу, – заглавие её заинтересовало меня; она называлась "Обручальное кольцо". Но, к моему ужасу (купец-старьёвщик не хотел возвращать денег), оказалось, что я купил проповедь. Чтоб деньги не пропали даром, я принялся на чтение.

В этой книжке добрый епископ Тейлорс говорил: "Брак есть школа и упражнение в добродетели". A если жена, как ленивая школьница, уклоняется от своих обязанностей? "Брак заключает в себе менее прелести, но зато менее и опасности, чем холостая жизнь; он сопряжен с заботами, но в нем легче найти спасение; в нем больше мира и больше здравие; он полней печалями, но зато полнее и радостями; испытания, встречающиеся в нем, переносятся силою любви и привязанности, и самые испытания эти вам сладостны".

Как видите, епископ прекрасно изображает преимущества супружеской жизни, когда муж и жена счастливы. Но что делать бедному мужу, когда один он чувствует любовь и привязанность, и в то время, как на своих плечах выносит все заботы, горести и печали, а жена нежится на софе, нагло требуя на свою долю все радости и наслаждения?

Тут я нашел еще замечательное место, которое, я готов поклясться, написано именно по поводу бедного Долли, за то, что он позволил себе увлечься необычайными прелестями этой несравненной красавицы. "Он безумец", восклицает епископ Тейлорс, дико устремляя взоры на моего глупыша Долли, – "безумец, потому что выбрал её ради одной красоты; глава его ослеплены, а душа чувственна; розовенькие щечки и белое личико – это самая ненадежная связь, соединяющая два сердца; они влюблены друг в друга, но это мечтательная любовь; оспа, роды, заботы, время и т. д. – и прелестный цветок завянет!

Благодарение Богу! Оспа у Анастасии привита, Анастасия – цветок очень гибкий, крепкий и искусственный; однако, и её личико, заставившее так биться сердце Долли, со временем поблекнет; её роскошные царственные формы, напоминающие Юнону, очень скоро (благодаря плотным завтракам, которые она ежедневно поглощает) расплывутся, и когда он увидит свой величественный храм в развалинах, то, не знаю, захочет ли он, подобно Марию, оставаться среди них.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное