Астрид Холледер.

Предательница. Как я посадила брата за решетку, чтобы спасти семью



скачать книгу бесплатно

А: Да я и так не…

В: Никогда и ни о чем вообще. Пока, милая.

А: Ну пока.

Мама (2013/1970)

Мама позвонила мне в семь утра, что было слишком рано для нее. Обычно она встает ровно в восемь и начинает день с кормления кота, завтрака, приема таблеток от давления и сердца и звонков дочерям. Ранний звонок означал: что-то не так.

– Привет, мам, ты уже встала? – спросила я.

– Да, я на ногах с половины седьмого. Твой дорогой братец заезжал сегодня с утра пораньше.

Эта, казалось бы, будничная фраза означала, что с Вимом опять какая-то проблема.

– Приятно слышать, – ответила я, намекая, что понимаю – визит был отнюдь не из приятных.

– Заскочишь сегодня? Я купила тебе сушеных ананасов. – На самом деле это означало: приезжай немедленно, мне нужно тебе кое-что сообщить, и это срочно.

– Отлично, сегодня заскочу, – сказала я. Имелось в виду: я приеду прямо сейчас, потому что знаю, что нужна тебе. – Ну пока, мамочка.

– Хорошо. Пока.

* * *

Так мы общаемся друг с другом с 1983 года: у каждой фразы может быть двойное дно, в каждом будничном разговоре присутствует смысл, известный только членам семьи. Мы начали так разговаривать, когда стало известно, что Кор и Вим похитили Фредди Хайнекена.

С тех пор Министерство юстиции установило за нашей семьей наблюдение, и все наши телефонные звонки поставлены на прослушку. Мы были вынуждены научиться особому языку, известному только внутри семьи.

Помимо языка намеков, который мы использовали в разговорах с Вимом, мы изобрели собственный способ обсуждать его дела между собой. Вим опасался представителей власти, а мы опасались Вима.

Поэтому я точно поняла, что хочет сказать мама, хотя любой, кто нас подслушивал, не услышал бы ничего интересного.

Решив кое-какие рабочие вопросы, я поехала к маме. Прожив несколько лет в южной части Амстердама, мама переехала обратно в Йордаан, в центр города, где семья жила раньше и где прошло наше детство. Я знала каждый камень на мостовых между улицами Палмграхт и Вестерстраат, где протекала моя жизнь от рождения в 1965 году до пятнадцатилетнего возраста, когда мы переехали в Стаатслиден.

Раньше Йордаан был рабочим районом – районом городской бедноты, если говорить точно. Его жители называли себя «йордаанскими». Это были своенравные люди, не склонные скрывать свои чувства, но относившиеся друг к другу с уважением – по принципу «живи сам и давай жить другим». Начиная с семидесятых в этом историческом живописном районе стала селиться более образованная молодежь, и в конце концов он стал исключительно популярным местом. По мере прибытия «чужаков» коренных йордаанских становилось все меньше. Маме нравилось жить там в окружении давно знакомых ей людей.

Я припарковалась на улице Вестерстраат и пошла к ее дому. Мама ждала меня у входной двери. Трогательная милая старушка, такая хрупкая в свои семьдесят восемь.

– Привет, мам. – Я поцеловала ее в слегка морщинистую щечку.

– Здравствуй, дорогая. – Мы сели на кухне, как всегда.

– Чаю выпьешь?

– Да, с удовольствием.

Немного повозившись на кухне, она поставила на стол две кружки.

– Итак, что происходит? Я вижу, ты плакала.

Он что, опять тебя доставал? – спросила я.

– Еще как. Он хочет зарегистрироваться по моему адресу, а я этого не хочу, я просто не имею права, это коммунальное жилье для престарелых, и детям сюда нельзя. Если бы я на это пошла, начались бы неприятности и меня могли бы выставить на улицу. Он рассвирепел, когда я ему отказала, и его опять понесло. Я плохая мать, не хочу ничего делать для своего ребенка… Хорош ребеночек! Ему пятьдесят шесть лет! Он все время орал так, что я боялась, как бы соседи не услыхали. Он прямо вылитый отец, просто копия. – Мама повторяла это раз за разом, словно ей нужно было произнести это вслух, чтобы поверить.

Она была измучена – тяжелый характер отца перешел к сыну. Вим терроризировал ее с самого детства, и она всегда относила это на счет его поганого папаши. И именно поэтому она даже в старости позволяла ему вытирать о себя ноги. Именно поэтому она никогда не отказывалась от сына, несмотря на всю тяжесть совершенных им преступлений. В надежде, что он изменится, мама постоянно навещала его в тюрьме – и когда он отбывал срок за похищение Хайнекена, и даже после того, как он получил второй за вымогательство у нескольких магнатов недвижимости. Несмотря ни на что, это был ее ребенок.

В общей сложности мама была на свиданиях в тюрьме примерно семьсот восемьдесят раз. Семьсот восемьдесят раз она стояла в очереди, семьсот восемьдесят раз проходила через службу охраны, семьсот восемьдесят раз снимала туфли и выкладывала свои вещи на ленту досмотрового сканера. Пока Вим отсиживал за похищение в парижской тюрьме Санте, она еженедельно проезжала по тысяче километров во Францию и обратно. После его экстрадиции в Голландию она продолжала навещать его здесь. И так девять лет, а потом еще шесть, когда он мотал за вымогательство.

– Наверное, тебе хочется хоть немного покоя, мамочка, – сказала я, взяв ее за руку.

– Не думаю, что я это когда-нибудь получу, – вздохнула она.

– Не стоит загадывать. Кто знает, может быть, он снова сядет, теперь уже навсегда.

– Я не буду его навещать, – встрепенулась она. – Я слишком стара для этого. Я не могу, для меня это уже слишком…

Мама надеялась под предлогом преклонного возраста избавить себя от поездок в тюрьму, а Вим на каждом свидании глумился над ней, обвиняя в собственных ошибках.

Я прекрасно понимала: если его посадят из-за моих показаний, мама просто больше не сможет ходить к нему на свидания. Потому что иначе он использует ее, чтобы выследить и убить меня. Нет уж, если у меня все получится, она никогда больше не увидит своего сына, и лишь в этом случае обретет настоящий покой.

Мне очень хотелось рассказать матери о своем плане выступить против Вима, чтобы узнать, как она к этому отнесется, но я не могла позволить себе этого: а вдруг мама случайно проболтается. И пока я еще не определилась окончательно, я не должна ничего ей говорить. Надо вести себя как обычно и делать то, чем я всегда занималась в нашей семье: защищать от гнева Вима всех, кто не соответствует его требованиям.

И я принялась успокаивать маму:

– Послушай меня, мам, тебе не надо будет регистрировать его здесь, он найдет себе другой адрес. Я поговорю с ним. Все будет нормально, не переживай.

Я допила чай, встала и поцеловала маму на прощание.

– Я его разыщу. Все уладим.

– Спасибо, милая, – сказала она с облегчением.

* * *

Я направилась к своей машине. Ребенком я ходила в начальную школу на улице Вестерстраат. И вместо того чтобы сесть в машину, я пошла путем, который проделывала из школы, к дому, в котором прошло мое детство. Зеленый фонарь на фасаде дома был виден издалека. Он указывал на мрачное место, и чем ближе я подходила, тем больше ощущала внутренний холод. Страх, царивший когда-то в этом доме, до сих пор леденил мою кровь.

Я стояла на другой стороне улице, и вид дома порождал целый поток воспоминаний. Здесь прошла большая часть моего детства. Здесь мы жили – моя мать, отец, брат Вим, сестра Соня, младший брат Герард и я. Самым старшим из детей был Вим, а самой младшей – я. Вима я называла братом, поскольку он был старшим из моих братьев. Герарда я называла младшим братом, поскольку он был младше Вима.

Мои мать и отец познакомились на спортивных соревнованиях. Отец принимал участие в велосипедной гонке. Он был на пару лет старше мамы, недурен собой и исключительно обаятелен. Он был мил, приветлив, внимателен к окружающим и очень трудолюбив. Какое-то время они встречались, затем обручились и стали жить вместе у маминых родителей. Все это было мило, тихо и уютно.

Когда отец нашел работу и жилье неподалеку от фабрики Хоппе в Йордаане, они поженились и переехали. Мама была в полном восторге от своего положения замужней женщины и наличия собственного гнездышка – они переехали из дома ее родителей в западной части города на улицу Ээрсте Эгелантиерсдварстраат в Йордаане.

Однако очень скоро ее заботливый супруг превратился из доктора Джекилла в мистера Хайда – ненадежного и непредсказуемого тирана. Она никогда не видела его таким прежде. Мама попала в сети, из которых не могла выбраться.

Отец забросил велоспорт и пристрастился к выпивке. Он начал поколачивать маму, заставил бросить работу и отказаться от круга общения. Вскоре он запретил ей любые контакты с ее собственной семьей.

Моя бабушка по материнской линии как-то имела неосторожность обидеть его, предположив, что он не хочет кофе. Он превратил это в ее нежелание подавать ему кофе, и маме было запрещено общаться с родителями. Она не виделась с ними следующие пятнадцать лет.

Отцу удалось полностью изолировать ее. Ее брак стал тюрьмой, порядки в которой устанавливал он. Основами этих порядков были его мания величия и представление о женщинах как о низших существах. В его понимании он был «хозяином»: хозяином мамы, хозяином их дома, хозяином своей улицы, хозяином на работе.

Каждый день он орал: «Кто здесь хозяин?», на что мама обязана была отвечать: «Ты хозяин».

Изолировав ее, он принялся за промывку мозгов. Она должна была делать, что ей сказано, не имея права голоса ни в чем. Она была всего лишь женщиной, а женщины – низшие существа, собственность мужей и шлюхи по природе. Дабы предотвратить «скотство и непотребство», какие-либо контакты с другими мужчинами запрещались. Мама должна была постоянно находиться дома, выходить куда-либо ей не разрешалось. Если ей надо было выйти за продуктами, она была обязана оставить записку, куда именно она отправилась.

Отец был патологически ревнив. Если он приходил в обеденный перерыв, а ее в это время по какой-то причине не оказывалось дома, он прятался в кладовку в коридоре, чтобы проследить за ней. Мама никогда не знала, там ли он, и не осмеливалась открыть дверь – тогда отец решил бы, что она планирует наставить ему рога. Ну да, а иначе зачем бы ей проверять, в кладовке он или нет? Даже необходимые посещения врача влекли за собой допрос с пристрастием и – скажу как есть – пытками с целью установить, не «позабавилась ли она с доктором». Он господствовал и держал под контролем всю ее жизнь.

Мама смертельно боялась мужа. Любое несогласие было чревато грубой руганью. Перечить «боссу» было нельзя – за это полагались побои.

Первый такой случай стал для мамы полной неожиданностью. Как мог этот милый и отзывчивый мужчина неожиданно стать настолько жестоким? Наверняка она сделала что-то не так, иначе и быть не может. Так отец и объяснял ей во время своих продолжительных монологов: какая она отвратительная хозяйка, как она должна быть счастлива, что ее все еще держат за жену, и насколько она этого недостойна в силу своей никчемности. Отец заставил ее считать, что во всем виновата она, что она заслуживает плохого обращения как дрянная жена, которая нарочно делает все не так, чтобы испоганить ему жизнь. Мама еще сильнее старалась угождать его желаниям – в надежде, что издевательства прекратятся, если она исправится.

Дело было даже не в побоях – самое плохое было в том, что ей приходилось жить в постоянном страхе, вынуждавшем ее повиноваться. Мама была слишком запугана, чтобы уйти. Бесконечный ужас лишил ее силы воли и чувства собственного достоинства.

Впервые забеременев, она надеялась, что отцовство изменит ее мужа. Но этого не случилось: издевательства не прекращались ни на время первой беременности и родов, ни на время всех остальных. От этого человека моя мама родила четверых детей.

Всех наших йорданских соседей мы звали «тетушками» и «дядюшками». В соседнем доме жила тетушка Кор, которая принимала мамино положение близко к сердцу. Они не разговаривали на эту тему, но стены между домами были настолько тонкими, что весь квартал знал, когда отец избивает мою маму.

Тетушка Кор рассказала маме о противозачаточных таблетках.

– Хватит тебе плодить детей, – говорила она маме, зная, как обращается с ней отец.

Маме запрещалось пользоваться противозачаточными средствами. Отец считал, что это нужно только шлюхам и женщинам, которые хотят потрахаться на стороне без последствий. Но после четвертого ребенка тетушка Кор не выдержала и сама получила рецепт на таблетки для мамы.

– Пора и меру знать! – сказала она, вручая ей упаковку.

С тех пор мама использовала противозачаточные таблетки втайне от отца. Поэтому череда детей остановилась на мне.

* * *

К своим детям мой отец относился точно так же, как к жене. Он бил всех нас, даже самых маленьких и беззащитных. Как и с мамой, причины ему не требовались, он придумывал что-нибудь на ровном месте. Причем мы были всегда «сами виноваты». Именно мы заставляли его так поступать.

Мама защищала нас, как могла. Когда отец начинал избивать нас, она закрывала нас собой и принимала предназначенные нам удары. Следующим утром она часто не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

С самых малых лет мы изо всех сил старались не привлекать отцовского внимания, потому что это было чревато бранью, криком и битьем. Поведение дома было примерным. В школе мы были дисциплинированными, прилежными и трудолюбивыми учениками. На улице мы никогда не наглели и не хулиганили. В детские годы все мы были хорошими послушными детьми, которые всегда соблюдали все правила.

Уже в самом раннем возрасте каждый из нас очень хорошо понимал, какой ад разверзнется для него, мамы и остальных детей, если кто-то из соседей или учителей пожалуется на его поведение отцу. Поэтому никто не рисковал.

Сколько себя помню, я всегда избегала отца из-за его импульсивности и непредсказуемости. Если это не получалось, я была паинькой и изо всех сил старалась не быть источником раздражения. Жаловаться было нельзя, плакать запрещалось. И я этого не делала.

После перехода фабрики «Хоппе» под контроль пивоваренной компании «Хайнекен» отец работал в отделе маркетинга и рекламы на улице Рейсдалкаде. Он был так предан своему боссу, что работал и по субботам. Иногда отец брал нас с собой, и мы играли на парковке между автомобилями мистера Хайнекена.

Как-то раз я наткнулась на огромную деревянную лохань, накрытую брезентом. Мне было четыре года, и я решила, что смогу посидеть на ней. Взобравшись на брезент, я провалилась. В лохани была какая-то жидкость, и я насквозь промочила свои брючки.

Немного погодя моим ногам стало больно, потом очень больно, но единственное, что меня беспокоило, – что меня могут наказать за плохое поведение. С каждым часом боль усиливалась, но я не показывала виду. Потом мои штанишки просохли, и уже не было видно, что я куда-то вляпалась. Душа у нас не было, и, чтобы помыть меня вечером, мама, как всегда, посадила меня в умывальник. Когда она сняла с меня штанишки, вместе с ними снялись куски кожи с ног, а в некоторых местах кожа была разъедена до мяса. Оказалось, что я провалилась в лохань с каустической содой. Но в течение всего дня я даже не пискнула, поскольку отец не разрешал плакать.

Все мы старались не высовываться, просто не попадаться ему на глаза. Лучше всего было находиться где-нибудь вне дома.

Каждый вечер он возвращался домой пьяным, усаживался в свое старинное кресло и продолжал пить весь вечер и большую часть ночи. Мама должна была подносить ему холодное пиво. «Стин! Пива!» – то и дело орал он. Он запросто мог прикончить дюжину пол-литровых бутылок за вечер.

В детстве избежать этих вечеров было невозможно. Каждый из нас старался быть как можно незаметнее в гостиной. Все хотели отправиться спать как можно раньше, только чтобы не находиться с ним рядом.

В постели можно было спрятаться, но она была ненадежным убежищем. Каждую ночь мы лежали, слушая, как отец орет и бесится. Мы безошибочно определяли по тону его голоса, насколько далеко он зайдет в своих бесчинствах за остаток вечера и ночи. Мы тщательно прислушивались, не упомянет ли он кого-то из нас, с ужасом думая о моменте, когда он явится в детскую.

Как только отец появлялся на пороге детской, мы притворялись спящими, надеясь, что он уйдет. Но наши надежды были тщетными. Вечера и ночи тянулись бесконечно, и, ожидая, когда отец наконец угомонится и завалится спать, я каждые полчаса слышала удар колокола церкви Вестерторен.

С тех пор я испытываю глубокую ненависть к колокольному звону.

* * *

Вечера и ночи были отвратительны, но настоящий ужас происходил по воскресным дням. В воскресенье отец был дома. Целый день.

Казалось, эти дни, пропитанные запахом алкоголя и заполненные отцовскими выходками, не имеют ни начала, ни конца. Известно было одно: без скандала и битья не обойдется. Иногда это начиналось сразу после обеда, а если повезет, то ближе к вечеру.

Больше всего я боялась самого обеда, потому что по воскресным дням еду за столом раздавал он. И все, что тебе дали, полагалось съесть – таков был порядок. Тот, кто не вылизывал тарелку дочиста, считался неблагодарной свиньей, вполне заслуживающей хорошей трепки. Я тряслась от страха, наблюдая, как он наполняет мою тарелку. Это всегда были огромные порции, слишком большие для маленькой девочки, и часто я просто не могла съесть все, что было в тарелке.

В какой-то момент я придумала серию приемов незаметного избавления от гор еды. В зависимости от того, что было на мне надето, и от того, что это была за еда, я либо потихоньку рассовывала ее по карманам, либо набивала за щеки, а потом просилась в туалет. Там я ее выбрасывала или выплевывала.

Вопросов, что кому нравится, никто не задавал, есть надо было то, что дают. Две вещи я ненавидела особенно люто – шпинат и подливку. Как-то у нас на обед был шпинат, настолько липкий, что его невозможно было никуда спрятать, не испачкав руки и карманы одежды. К нему полагалась подливка, которой отец налил мне столько, что еда просто плавала в ней. Дело безнадежное, решила я, мне этого в жизни не съесть. Я почувствовала, что объедаюсь, и стала есть медленнее.

Отец заметил это и заорал:

– Живо доедай! Хочешь, чтобы отшлепали как следует?

Конечно, я не хотела, но понятия не имела, как смогу доесть это огромное количество еды с жирной подливкой.

– Ешь! – заорал он и дал мне ложку, чтобы есть подливку как суп. Я почувствовала, что меня тошнит, и попыталась скрыть это. Если он это увидит, будет действительно плохо. Но у меня ничего не вышло – желудок не принимал мерзкий шпинат и гадкую жирную подливку. Сдержаться не получилось, и еда выплеснулась обратно в тарелку.

Отец обезумел от ярости.

– Ах ты свинья! Не думай, что этот театр тебе поможет – теперь будешь жрать свою блевотину.

Я замерла и в ужасе смотрела на отвратительное месиво в своей тарелке. По его приказу я нерешительно набрала это в ложку.

– Жри, сучка неблагодарная, ты у меня это съешь!

Я закрыла глаза и отправила ложку в рот. Мир вокруг меня померк, и наступила тьма. Очнувшись, я увидела, что отец избивает маму. Она забрала у меня тарелку, и за это ее били. Указывая на неподвижно лежащую на полу маму, отец крикнул мне:

– Видишь, что ты наделала! Это ты во всем виновата!

Я была виновата не только в том, что отец вытворял со мной, но и в том, что он делал с другими. А он был совершенно ни при чем.

* * *

Я думала, что происходящее дома нормально и что все отцы такие же, как мой. Только лет в восемь я обнаружила, что это не так.

Я пришла поиграть в гости к Ханне, моей лучшей подруге по начальной школе. Она была самой маленькой в нашем классе, а я – самой высокой. Каждое утро я заходила за ней, и мы вместе отправлялись в нашу школу имени Тео Тийссена на улице Вестерстраат. Ханна жила на верхнем этаже, и я никогда не поднималась к ней. Обычно мы играли на улице, но на этот раз она пригласила меня поиграть у нее в гостях. Ее мама, бабушка и младшая сестренка были дома.

Когда мы репетировали танцевальный номер, чтобы блеснуть им на детской площадке, раздался звонок в дверь. Все семейство Ханны радостно вскрикнуло:

– Папочка дома!

А я побледнела и стала искать, куда бы спрятаться, но ничего подходящего не обнаружила. Они не поняли, зачем я бегаю по комнате, и попросили не глупить.

– Сядь, – сказала Ханна и толкнула меня на диван. – Это папа.

Именно. Папа. В этом-то и проблема.

Бабушка Ханны приобняла меня, сказав:

– Это же замечательно!

Замечательно? Вовсе нет! Я услышала шаги по лестнице и увидела, как распахивается дверь. На пороге появился человек, расплывшийся в улыбке.

– Здравствуйте, мои дорогие!

Он поцеловал жену и детей. И это им явно понравилось. Что вообще здесь происходит?! В довершение всего он подошел прямо ко мне:

– Здравствуй, милочка. Вам тут весело играется?

Я утратила дар речи, и за меня ответила Ханна:

– Да, папуля. Смотри, как мы танцуем!

Она потанцевала, а потом в полном восторге стала что-то говорить отцу. А он отвечал ей таким счастливым голосом! Я никогда не заговаривала с отцом, я не могла вспомнить ни единого случая, чтобы мы с ним о чем-то разговаривали. У нас были только его разъяренные монологи.

В этот момент я осознала, что все может быть по-другому. Я своими глазами увидела, что с папой может быть хорошо. Я поняла, что мой отец не такой, каким должен быть, и каждый вечер молилась, чтобы Господь смилостивился и ниспослал ему смерть. Увы, мои мольбы были безответны.

* * *

Его смерти желал каждый из нас. Мы надеялись на несчастный случай или на пьяную драку со смертельным исходом, но ничего подобного не происходило. Мы оставались заложниками отцовского безумия.

Друг к другу мы относились так же, как отец к матери и к нам. Навлекшему на себя его гнев не стоило рассчитывать на какое-то сострадание – наоборот, он был источником бед всех остальных. Мы точно так же орали: «Это из-за тебя!», хотя прекрасно понимали всю непредсказуемость реакций отца.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9