Аспен Матис.

Самый безумный из маршрутов



скачать книгу бесплатно

Я торжественно кивнула: «Никто, Кларк. Только мы». Я приставила ладонь ко лбу, защищая глаза от солнца, и театрально медленно скосила глаза, посмотрела вниз на зеленые футбольные поля в парке, ромбовидную площадку для софтбола и жемчужно-золотистую дикую траву, блестевшую на мягкой полосе поля, освещенной ласковым солнцем. Над нами резко вздымалась красная скала, доходившая до нижних облаков; облака простирались до бесконечности, как мерцающий свет на зыбкой поверхности океана. «Как колоритно! – провозгласила я. – Я буду называть это место Ко-лор-адо!»

Мой отец Кларк громко хлопнул в ладоши: «Ты великолепна! Ты должна это записать, чтобы не забыть».

Я следовала за ним вверх и вниз по горам, объявляя о каждой новой победе, примечая оленью траву и тритонов; мы шли вверх до самых густых облаков, до самого верха Ко-лор-адо Спрингс. С самого верха я увидела вдали зеленое пятно. Зачарованная, я медленно произнесла: «Это райское место». Затем я воскликнула: «Папа, посмотри». Я указала, как могла, на изумрудное пятно, освещенное летним золотым светом.

Он прищурил глаза, приложив ладонь домиком к бровям. Его руки сильно загорели на солнце. «Это просто школа, колледж Колорадо».

Это название ни о чем мне не говорило, ни о хорошем, ни о плохом; я раньше никогда его не слышала. Он начал спускаться назад по пыльной бледно-красной скалистой тропе, а я спросила ему вслед: «Это как Гарвард?»

Но он продолжал идти. Он не отвечал, и мы двигались в молчании. Я спешила за ним вниз по красным скалам. Вскоре я его перегнала и опустилась на камни. «Не поранься, – раздался позади меня голос отца, спешащего ко мне, – пожалуйста».

Изумрудное пятно пропало из виду. Я не забуду его. Я помню, как видела его, похожее на зеленый драгоценный камень.

Когда пришло время задуматься о колледже, я подала заявление лишь в один, тот который выглядел как Эдем во время прогулки с отцом – колледж Колорадо.

Глава 2
Ужасные семена

Десять лет спустя мои родители прилетели из Бостона в Колорадо, чтобы помочь мне устроиться в общежитии.

Поступление в этот колледж стало сражением, которое я выиграла; отец считал, что я могла бы сделать выбор получше. Теперь, сидя на заднем сиденье арендованной машины, я очутилась в другом, бежевом мире Колорадо Спрингс. Вдоль первой линии зданий шли широкие мощеные тротуары, сплошной лентой тянувшиеся вдоль торговых зданий. Это был один огромный участок с чередующимися друг с другом ресторанами «Карлс Джуниор» и «Тако Белл», кредитными агентствами EZ и кофейнями «Старбакс». Улицы были прямыми и широкими. Казалось, что в моду вошло прикреплять американский флажок к антенне автомобиля. Этот незамысловатый красно-бело-синий город стал моим новым домом. При моих-то либеральных взглядах. Это вызывало у меня смех. Я поселилась в многоквартирном доме. Горы были снаружи, где-то за бетонными полями.

Колледж считался оазисом в городе. Студенческий городок был зеленым, затененным деревьями – либеральная творческая школа, ютящаяся среди массы консервативного военного города.

За год до моего поступления, по данным «Принстон ревю», наш колледж занимал третье место по употреблению марихуаны в учебных заведениях; трава здесь пользовалась большим успехом, чем спиртное. Студенты были яркими творческими личностями; мы могли обучаться современным танцам и кинопроизводству; у нас были художественные галереи. Школа искусств являлась главной достопримечательностью. «Принстон ревю» характеризовала атмосферу здесь как «интеллектуальную и нейтральную во всех отношениях». Ничего плохого не должно было случиться.

Сидя в моей детской спальне, мама рассказывала мне историю о своих первых днях в колледже, пока я погружалась в сон, – правдивую историю. На второй день первого курса в многолюдной толпе студенческого зала она оказалась притиснутой к стене. Рядом с ней у стены оказался парень. Они посмотрели друг на друга, и он ей что-то сказал. «Это было не столь романтично, как в той сцене „Вестсайдской истории“, когда Мария и Тони увидели друг друга на спортивной площадке», – рассказывала она мне. Иногда она смеялась. «Вероятно, мы говорили о том, откуда приехали. Когда парень сказал, что он из Бронкса, я, вероятно, ответила, что моя мама тоже из Бронкса. Я не помню, танцевали ли мы. Я не помню, когда, да и было ли вообще наше официальное первое свидание», – некоторые моменты этой истории она не запомнила.

Но мама помнит, что они сидели рядом в университетской библиотеке, которая закрывалась в 11 часов вечера, хотя девушки первого курса обязаны были возвращаться в свои комнаты живыми и здоровыми к 10 часам. Мальчикам не позволялось посещать женское общежитие, хотя в определенные часы они могли находиться в общей гостиной. Мама жила в «Кэйпен Хаус» – старом викторианском здании вместе с двадцатью первокурсницами, которых опекала пожилая женщина, вдова профессора. После библиотеки мальчик провожал ее до общежития. Каждый вечер она записывалась о прибытии в журнале и делала отметку о времени прихода.

Мама печатала его работы, она стирала его одежду. Поздно вечером они вместе ходили есть пиццу, иногда ребрышки с рисом в ресторанчике «У Бобо» на Болл-сквер, который находился недалеко и работал допоздна. Иногда она приносила ему еду из столовой, так как его родители не могли позволить себе оплатить обеденную карту. В выходные дни девушки должны были отмечаться о приходе до полуночи. Мама и этот юноша проводили время на крыше библиотеки.

Как-то ночью они были там, наверху, над городом, когда внезапно все огни Бостона погасли. «Мы увидели, как целый освещенный город исчез», – рассказывала она, и во всем мире остались только они одни. Мальчиком был мой отец. Это было кульминацией истории.

На старой крыше библиотеки, в полной темноте, они занялись любовью.

На следующий день электричество было полностью отключено. «Несколько парней, как и папа, вынесли гитары», и они праздновали это событие в темноте.

Они поженились в вечер перед выпуском.

Мама с энтузиазмом вычистила мою спальную комнату. Она встала на колени и скребла квадраты бледного линолеума. Комната уже была убрана силами колледжа и пахла полиэтиленовой упаковкой от нового матраца и хлоркой, но мама все равно вымыла все заново. Я просто стояла и тупо смотрела на нее. Она наклонилась, и отец попытался, но тщетно, обхватить ее ягодицы – она не давала – и пробормотал что-то нежное, назвав ее «Артур Пэт», так они зашифровали одно из своих прозвищ – «абсолютно плохая». Она сновала вокруг нас, мыла у наших ног и стерилизовала все вокруг.

Я мигала глазами, как в летаргическом сне, и вяло сказала: «Моя комната уже чистая, мама. Можешь прекратить мыть». «Но ведь у тебя аллергия», – ответила она и продолжила шоркать пол, проявляя заботу обо мне, как она делала всегда.

Я понимала, что спорить с ней бесполезно – она всегда оставалась глухой к подобным моим протестам.

В шестнадцать лет я заявила, что с этого момента намерена одеваться сама.

Она сделала паузу. Она сказала: «Ты будешь опаздывать в школу». Я не могла опаздывать.

Когда она все же пыталась одеть меня, я вся тряслась. Я говорила: «Прекрати. Я сама». Я говорила: «Отвали. Мне нужна какая-то свобода». Я сопротивлялась.

Ее поведение не менялось. На следующее утро она стала одевать меня, когда я еще спала. Я просыпалась. Я могла что-то говорить, но она меня не слушала.

Мои слова уходили в пустоту.

В наших спорах мы действовали по одному сценарию. Я что-то говорила, протестуя, она не отвечала. Я говорила: «Ты слышишь меня?» Она говорила: «Да». Она включала Национальное общественное радио, если мы были на кухне или в машине, или кран, и начинала чистить зубы. На следующий день она вела себя так же, как и всегда, – покупала «для меня» еды больше, чем я могла съесть, одевала меня перед школой, чтобы я не опоздала, свободно забегала и выбегала из ванной комнаты, когда я принимала душ.


Я кричала на нее, иногда я называла ее сукой. Однажды я попросила ее оставить меня в ванной одну. Она не слушала, и я в ярости оцарапала ее, как дикая кошка. Я ударила ее в грудь ладошкой.

В тот раз она закричала – и тоже назвала меня сукой. Она вышла из ванной комнаты, но на следующий день все повторилось, как будто она обо всем забыла.

Как-то, учась в средней школе, я осознала, что наши отношения – то, как она помогала мне одеваться, а я допускала это и позволяла это делать, – были необычными. Я поняла, что это ненормально. Никто из сверстников не нуждался в том, чтобы их одевали матери.

В разговорах я опускала этот факт. Я притворялась, лгала, что перед школой одевалась сама, компенсируя свою ложь упоминанием о том, что я сама надевала блузку, что, по большому счету, ничего не значило.

Я знала, что владею неприятным для меня секретом.

Я росла и верила, что мне нужна ее помощь. Что я не смогу без нее обойтись. Я сама себя в этом убедила. Такая позиция была величайшим моим позором.

Я начинала впадать в ярость и чувствовать к ней ненависть. Было желание оторваться от нее и доказать ей, а также всему миру и себе, что я сама что-то собой представляю.

Когда я наконец воспротивилась ее необходимости контролировать и «устраивать» все для меня, она сказала: «Я думала, что поступаю правильно».

Она была непреклонной и говорила, что я опоздаю в школу: «Тогда у тебя будут настоящие проблемы». Я чувствовала, что меня принижают. Я ненавидела то, что теряла контроль, и чувствовала бессилие.

Спорить было бесполезно, все попытки казались бессмысленными.

Мы с отцом сидели рядом на кровати, чтобы не мешать маме в маленькой комнате, и чувствовали свою бесполезность.

Отец листал брошюру о моем курсе и, казалось, был поглощен этим занятием. Он указал на смеющееся лицо профессора политологии и сказал, что знает его. Перед тем как поступить в Гарвард, он изучал труды французского политического деятеля Алексиса де Токвиля в кампусе Беркли Калифорнийского университета, с которым была связана та часть папиного прошлого, о которой я совсем ничего не знала. Я не знала, как можно было об этом спросить. Когда я наконец собралась это сделать, мама наклонилась, чтобы выбросить груду моей чистой одежды в большой черный мусорный мешок, и папа похлопал ее по заду – момент был упущен. Я просто улыбнулась и отвела глаза. Мне нравилось, что родители до сих пор так сильно любят друг друга.

Школа предоставила мне одноместную комнату в очень большом, недавно выстроенном общежитии, что стало для меня решающим фактором при выборе формы расселения. Я пролистала справочник о размещении, чтобы сделать правильный и разумный выбор. Поскольку я не могла жить вместе с кем-то – я никогда не жила в комнате с кем-нибудь, – это определило мой выбор.

За окном моей спальни чистая синева неба сгущалась, дневные краски темнели. Мама повесила мои осенние платья в шкаф, свернула мои шорты, блузки и нижнее белье и все это тщательно убрала с глаз. Я сидела на виниловом матрасе и смотрела, как она отделила груду маек и хлопковых трусов и засунула их в новый черный мусорный мешок.

«Мы что, взяли слишком много лишней одежды? – спросила я смущенно. – Ты заберешь мое белье домой?»

«Нет, – сказала она. – Мы перестираем эту чистую одежду вместе, чтобы ты научилась, как нужно стирать». Она направилась вниз в гостиную и позвала меня: «Тебе нужно знать, как пользоваться стиральной машиной и сушилкой».

«Мама, нет, все же чистое», – сказала я, следуя за ней, но меня не услышали.

Когда она все вновь перестирывала, я даже не пыталась помочь ей. Она не пускала меня. Я все время оказывалась у нее на пути. Я просто хотела, чтобы она ушла. Настало время, наконец, освободиться от нее.

Она вручила мне 400 долларов, мелочь и кредитную карточку, которую они с папой будут оплачивать. Она посмотрела на меня. Она сощурилась, но в то же время ее глаза казались широко открытыми.

«Что?» – сказала я.

Сушильная машина грохотала.

«Если мальчик пытается дать тебе шампанское, – сказала она медленно, как будто говорила с глупым ребенком, – он пытается тебя напоить». Она отчетливо произносила каждое слово; эта речь была подготовлена.

Я смотрела, как крутится сушильная машина. Мое белье вертелось, застревая в центре: белое, телесного цвета, темно-вишневое. Я ответила ей слишком громко, увязнув в ее бесконечной и безжалостной чрезмерной опеке: «Мам, ты сошла с ума. Никто не пьет шампанское. Такое не происходит. Ты сумасшедшая. Пожалуйста, не могла бы ты уйти».

Она дала мне еще одну пачку двадцаток, обняла меня и ушла.

Это был последний день августа, воскресенье 31-го, и на следующий день начинался новый учебный год. Я почувствовала себя свободной, как будто в падении. Я не знала ни одного человека в колледже Колорадо. Я была счастливо неизвестной, освобожденной от своего унизительного прошлого. Я чувствовала себя свободной от пут и вызывающе дерзкой. Я была полна решимости доказать родителям – и себе самой, – что могу сама позаботиться о себе, раз и навсегда. Я сама могла заботиться о себе. Они мне были не нужны. Наконец-то они увидят, что их беспокойство обо мне было ненужным. Сумерки поглотили городские кирпичные и каменные здания; извивающиеся лианы плюща охватывали камни, как черные, длинные, гигантские разрастающиеся пальцы.

Всего несколько дней назад я улетела в студенческий городок от границы Калифорнии и Орегона, от прогулки по дикой тропе через горы, которую я предприняла в одиночку, в попытке освободиться от опеки моей матери.

Я впервые узнала о тропе в 17 лет, когда в нашем семейном гараже, среди сдувшихся баскетбольных мячей и средств от насекомых, я наткнулась на ветхую и пожелтевшую книгу «Путешествие по Аляске» 1979 года издания, в мягкой обложке – классическое произведение Джона Мьюра. Когда я раскрыла ее, у меня позвоночник чуть не переломился. Я ощущала прилив симпатии к своим родителям, подумав о том, что они купили эту великолепную старую книгу. Когда-то они испытывали стремление к чему-то далекому, порой большому. Это было посаженное, но заброшенное семя.

Несколько недель после того, как я обнаружила книгу в гараже, я перечитывала ее вновь и вновь, представляя себе, как Джон Мьюр пишет письма и эссе, описывая в них очарования от своего нового пристанища, настолько красивого, что даже состоятельные туристы стали приезжать туда, чтобы все это увидеть. Он был беглецом, пионером в области сохранения дикой природы во время возникновения и развития промышленного бума. Я хотела узнать Мьюра, встретиться с ним, разделить его радость. Ходить там, где ходил он. Быть свободной и испытывать наслаждение, которое испытывал он, когда открывал для себя Аляску, катился по снегу, в одиночку пересекал бесконечную снежную пустыню. Я хотела повторить его жизненный маршрут, идти по его следам, вместо того, чтобы следовать по пути, который для меня определила моя мать.

И тогда я поняла, что смогу это совершить. Путь его странствий был известен. Шириной два фута и длиной 211 миль эта непрерывная тропа начиналась от Хэппи Айлс в долине Йосемити, шла на юг через Высокую Сьерру в Калифорнии до вершины горы Уитни высотой 14 505 футов (4418 м), самой большой среди двенадцати гор Калифорнии, превышающих 14 футов. И эта великая тропа – лишь маленькая часть огромного пути, который идет от границы Мексики до Канады. Этот долгий маршрут называется Тропой Тихоокеанского хребта.

В то лето я солгала родителям, зная, что они никогда не отпустят меня одну, я сказала, что вместо летнего лагеря собираюсь в Калифорнию вместе с туристической группой старшекурсников, с которыми я познакомилась через электронную почту, и что сама уже проходила через горы Высокой Сьерры по тропе Джона Мьюра длиной 211 миль.

Узнав об этом, они всполошились, отец особенно почувствовал себя преданным. В то лето, когда мне исполнилось 18 лет, опять с их кредитной картой, я вернулась в Калифорнию и вновь прошла по тропе Джона Мьюра. На этот раз я не остановилась на северном конце тропы, а продолжила путь на север до тех пор, пока моя тропа не сошлась с более протяженной природной тропой – Тропой Тихоокеанского хребта. Я все шла и шла. Лето перед занятиями в колледже началось, и я спокойно отправилась в поход длиной в тысячу миль.

Эти летние каникулы стали временем моего великого бунта. Я счастливо проводила оставшиеся до занятий месяцы с новым ощущением своей независимости.

Мне было чертовски весело, я была необузданно свободной. Я мечтала взять академический отпуск на год, чтобы продолжить поход и пройти по тропе до самой Канады.

Я рассказала матери о своих намерениях, и она ответила «нет». Она сказала, что в этом случае я буду старше всех в колледже и что мне будет сложно догнать остальных. Я пропущу целый год и буду слишком старой.

Итак, я прошла тысячу миль и затем вернулась к учебе. Прямо из Медфорда в штате Орегон я прилетела в колледж Колорадо. Лесная свобода все еще жила во мне; я чувствовала возбуждение. Я надеялась, что это меня изменит, позволит посеянным зернам независимости укорениться в райской почве моего детства и прорасти, и тогда, наконец, этого уже нельзя будет отрицать.

Новые первокурсники болтались на дорожках студенческого городка. Я наблюдала за тем, как группки студентов перемещались от столовой к залу ознакомительного видеоинструктажа, с танцплощадки шли на лекцию по правилам безопасности в студгородке, без определенной цели и направления, без друзей. Их темные фигуры выглядели неуверенно, неуклюже. Я распрямилась. Я тоже шаталась, но в одиночку. Я никого не знала, и никто не знал, кто я такая. Я была просто ученицей Южной старшей школы Ньютона, приехавшей сюда. Не столько из-за гор и хорошей программы по английской литературе, сколько из-за анонимности, которая была мне здесь обеспечена, я выбрала колледж Колорадо, крошечную школу в двух тысячах миль от моего дома в Массачусетсе.

Теперь, наконец-то в колледже, я была спокойной, умиротворенной и одинокой. Я очутилась здесь внезапно и уже чувствовала себя совершенно потерянной. Каждый вечер я долго гуляла одна по дорожкам студенческого городка. Я всегда оставалась чертовой одиночкой. Я никогда ни с кем не могла поладить. Мне нужен был парень, с которым мы могли бы держаться за руки. В тот день был мой второй вечер в колледже. Я подумала о своей маме, которая в толчее оказалась прижатой к отцу. Со мной вряд ли могло такое случиться, думала я, конечно, нет.

Моя новая комната была в порядке, футболки и свитера были свернуты, летние платья висели в ряд в шкафу – отличная работа моей мамы. На следующий день с утра начнутся занятия. Я сидела на синем матрасе кровати, обернутом в полиэтилен, открывая картонную коробку с книгами, когда меня напугал резкий сигнал тревоги. Я замерла на кровати – уаа-уаа-уаа, – сердце мое учащенно забилось. Это была пожарная тревога. Я всегда терялась в чрезвычайных ситуациях. Оставайся на месте, подумала я – и осталась сидеть. Иди, подумала я. Снаружи воздух был горячим и совершенно неподвижным. Колонна пожарных машин включила мигалки с серебристыми и красными огнями, отчего менялся цвет поля и лица первокурсников.

Ребята бегали на улице между пожарными спринклерами. Вращающиеся красные и серебристые огни пожарных машин высвечивали грязь, а вода от спринклеров окатила меня. Я заметила девушку, которая смотрела на меня. Она была миленькой. У нее была бледная кожа, которая в лунном свете казалась прозрачно-лунно-голубой. Присмотревшись, я увидела, что у нее были веснушки, галактики веснушек, я увидела в них целые миры. Она направилась ко мне. Я замерла. Я даже закрыла глаза.

«Привет, – сказала она. – Ты в Слокуме?»

Слокумом называлось мое общежитие. Я раскрыла глаза: «Да».

Она сказала, что ее зовут Кэтрин. Мужской голос эхом раздавался из мегафона. Я не понимала, что он говорит.

Я сообщила ей, что меня зовут Дебби. Я сказала: «Я ничего не слышу, что он нам говорит, а ты?»

Не помню, сказала ли она, что слышит. Я помню, как она спросила меня, нормальные ли у меня соседи по комнате. Я сказала, что живу одна. Она сказала, что тоже одна, и назвала нас «одинокими сестрами». Кажется, мы даже обнялись.

В тот блаженный час я пробила стену, нашла своего первого друга – веснушчато-фарфоровая Кэтрин вошла в мою комнату, а за ней – худощавый черноволосый парень с деревянными барабанными палочками в заднем кармане джинсов, который также оказался моим соседом, а за ним – более плотный рыжеволосый парень, которого я раньше никогда не видела. Кэтрин их практически не знала; на самом деле никто из нас еще хорошо не знал друг друга, хотя она знала парня, сообщившего ей, что он знаком с рыжим и что тот клевый парень. Рыжий держался очень уверенно. Он был красив, как задавала – с поднятым воротником и в шортах цвета хаки. Как в Лиге Плюща. Его рыжие волосы были как проволока, а губы – пухлыми и сочными. Его звали Джуниором. Второго парня звали Зак. Все мы были первокурсниками, новичками здесь.

У кого-то оказался диск с фильмом «Клуб „Завтрак“». Я не помню, почему мы решили посмотреть его в моей комнате. Это произошло слишком быстро. Я многих подробностей не помню – только те, которые меня впечатлили.

Я вспомнила, как видела себя в высоком зеркале, висевшем на белой деревянной двери в моей комнате. Свет в комнате беспорядочно менялся: бледно-голубой, бледно-желтый. Пояс на моих розовых шортах был высоким, и мне было жарко. Ребята из «Клуба „Завтрак“» разговаривали и смеялись – они отражались в части зеркала, истонченные, в искаженном, перевернутом слева направо виде. Героиня наносила на губы темную помаду, тюбик которой держался у нее между грудями, ребята курили травку и общались, они стали большими друзьями и влюбленными.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9