Аспен Матис.

Самый безумный из маршрутов



скачать книгу бесплатно

Aspen Matis

Girl in The Woods

© 2015 by Aspen Matis. All rights reserved. Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

© Павлов А.Н., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

Посвящается всем девушкам, которым внушают, что они не смогут стать героинями собственных историй.

А также моему кумиру, писательнице Сьюзан Шапиро.



Пролог

18 июня, неизвестное место, Северная Высокая Сьерра, 1170-я миля

Я вышла из леса в поле, покрытое плотным снегом с блестящими льдинками. Чувствуя свою уязвимость, я осторожно ступила на неровную поверхность прошлогоднего снега, освещенного солнцем. Я старалась наступать только на блестящие края ямок, на дне которых лежал мягкий тающий снег. Если наступить туда, можно провалиться.

Я находилась в Высокой Сьерре. Я вышла на этот снежный участок гор из пустыни. Двумя месяцами раньше я стояла в тени бурого ржавого забора из гофрированного металла, который простирался вдоль мексиканской границы так далеко, насколько хватало моего взора. Пустыня приближалась и расходилась в стороны, как море, и между пыльными волнами я не видела никого. Свой путь я начинала с безмолвного места, оттуда, где Калифорния граничит с Мексикой. С собой у меня было пять полных бутылок воды, одиннадцать фунтов снаряжения и множество сладостей. Рюкзак у меня был крошечным, не больше ранца школьницы. То, что я взяла с собой, – это все, что у меня было.

Начав от пустынной границы Калифорнии с Мексикой, каждый день я преодолевала марафонскую дистанцию. Вчера я прошла 25 миль. Сегодня я прошла уже 17 миль. Мили проплывали под моими быстрыми ногами, как реки из пыльной гальки, веток на фоне неба, камней на камнях, змей, бабочек и землемеров, а также сухих листьев со сладким запахом вязкой черной земли. Я не встречала никого много дней. Но одиночество меня не пугало. Безлюдная пустошь казалась самым безопасным местом.

Снежное поле шло под уклон горы, и я начала бежать. Мои движения стали теперь неконтролируемыми, неосторожными, а пятки пробивали прозрачный лед. От тяжелых шагов по девственной поверхности разбегались трещины, как от удара молотка по лобовому стеклу; мои удары вновь и вновь сотрясали мир. Мне нравился лопающийся звук трескающейся поверхности, сам удар, проникающий вглубь еще на дюйм.

Затем я провалилась в снег, по самую шею.

Сердце замерло. Я попыталась высвободить руки, однако они не двигались. Жесткий снег царапал меня, боль отдавалась в руках и ногах. Мне нужно было выбраться из ямы размером с человека! Я извивалась. Я должна была бороться. Я попыталась освободиться, использовав всю свою силу. И внезапно, одним резким рывком, я высвободила руки. Они горели, оцарапанные снегом, и покраснели.

На мне был лишь тонкий черный тренировочный костюм из спандекса и полипропиленовая футболка с короткими рукавами. Я ведь не собиралась застревать в снегу.

Я попыталась высвободиться полностью, но ноги были зажаты. Я не могла передвинуть ступни даже на дюйм. Я не чувствовала пяток. Я билась, но ничего не выходило. Тогда левым бедром я вжалась в снег; хотя оно горело, я продолжала все сильнее давить всем телом, пока от таяния снега яма не стала шире, а снег не превратился в мокрый лед. Когда яма расширилась, все мое тело горело; правая ступня была холодной, замерзшей, и в ней появилась острая боль. Я попыталась пошевелить пальцами ноги, чувствуя, как один трется о другой. Я знала, что могу легко потерять ногу. За какой-то миг горы из игровой площадки превратились в смертельную западню. При всем моем опыте выживания, накопленном за тысячу миль перехода – мимо греющихся на солнце гремучих змей, через которых я перешагивала, как через палки, мимо медведей со стеклянными глазами, – со всем стыдом и бременем моей тайны, после всего, что произошло, эта дурацкая, на вид безобидная груда снега могла стать местом моей гибели. Мое тело было лишь темной точкой среди бескрайней снежной пустыни. Мне было всего 19 лет.

Я яростно хотела жить.

Как гласит китайская пословица, путешествие длиной в тысячу миль начинается с первого шага. Это путешествие началось с насилия над моим телом, после чего у меня появилась безумная надежда. Я вошла в пустыню одна в поисках красоты и своей потерянной невинности и силы. Я сделала два с половиной миллиона шагов в этом направлении и очутилась здесь. Сейчас, находясь по шею в снежной яме в далеких горах, я чувствовала лишь одно – что я увязла.

Это история о том, как мое безрассудство стало моим спасением.

Часть I
Что я несла с собой

Глава 1
Город-сад

Первые свои восемнадцать с половиной лет я прожила в белом колониальном доме в идиллическом городе Ньютон, штат Массачусетс. Ньютон – это Город-сад, по статистике, самое безопасное место в Америке; за всю мою жизнь там было совершено лишь одно-единственное убийство. Это старый красивый город, в котором весенний свет покоится на мандариновых деревьях и клумбах из фиолетовых маргариток, на бархатцах, сахарных кленах и яблонях-кислицах возле белых кирпичных домов, обвитых скрюченными лианами голландского плюща.

Никогда меня не заставляли переезжать, менять уклад своей жизни, рвать связи с моими корнями. Мои родители были счастливы в браке, район процветал, а тротуары сверкали чистотой. Мама и отец окончили Гарвардскую школу права и стали бостонскими юристами. В деньгах мы не нуждались. У меня было два старших брата. Я была любимицей семьи. Никто, кого я любила, не умер.

Я была очень близка со своей матерью; люди, жившие по соседству, знали меня как маленькую девочку, которая всегда ходит со своей мамой. Мы гуляли по вечерам, несколько раз в неделю, мимо продуктового рынка и футбольного поля Малой Лиги, начальной школы Мэйсон Райс и гладкого, как стекло, озера, тихонько обходя окрестности, которые днем за секунды проезжали в нашем минивэне. Ночи в нашем пригороде были тихими и очень темными, в спокойном Кристальном озере, как в большом неподвижном черном глазу, отражались уличные фонари; мокрые скользкие листья собирались у бордюров и гнили. Все обращенные к воде дома излучали ласковый желтый свет. Мы шли рядом по бетонному тротуару, перешагивая через корни и беседуя – в основном обо мне. Я рассказывала маме, как прошел день, какое домашнее задание мне предстоит сделать, а также о будущих контрольных и планах, даже о колледже. Во время вечерних прогулок мы проходили от трех до семи миль, а переходя большие улицы, держались за руки. Мне это очень нравилось.

Позже, когда мы уже были дома, приходил отец. Обычно я сидела одна за кухонным столом, съедая обед, который мама готовила специально для меня. Часто она готовила отдельный обед для каждого из нас – то, что мы хотели; днем она звонила нам, чтобы узнать о наших пожеланиях.

Отец не говорил со мной обо мне, как это делала мама. Иногда, когда мы вместе возвращались на машине домой, он просил меня: «Дэбби, расскажи мне что-нибудь замечательное». Я что-то рассказывала, и он объявлял маме или только мне одной: «Она гениальна».

Меня переполняла гордость, у меня кружилась голова, и я пьянела от надежности этой любви. По моему телу бегали мурашки, когда он называл меня «шедевром» и хвалил глупые рассказы, которые я писала. А иногда, по вечерам, я садилась в старое деревянное кухонное кресло и ждала, когда он придет домой; но когда он приходил, и я говорила: «Папа», он отвечал «Привет», проходил через комнату мимо меня и шел по лестнице наверх. Каждый шаг отдавался скрипом под его тяжестью. Я никогда не могла предугадать его настроение, но всегда надеялась, что оно будет хорошим, что он посмотрит на меня и поцелует, будет ждать ответного поцелуя и желать моей любви и саму меня.

Укрывшись за закрытой побеленной деревянной дверью своего домашнего кабинета, он писал. Когда я начала ходить в среднюю школу, он написал уже 13 больших книг, в самой толстой из которых было 2600 страниц. Иногда там, наверху, он играл на гитаре, акустическом гибсоне – прекрасном, пронизанном солнечным светом инструменте, заменившем тот, что украли из папиного «Доджа», когда ему был 21 год и он только что женился на маме.

Вечерами, когда отец бывал в хорошем настроении – а это случалось три-четыре раза в неделю, – он проводил час в своей комнате, занимаясь на тренажере, который мы называли Лыжной машиной. Я слышала, как работает машина – ква, ква, ква. Она была очень старой и шумной, деревянной, с двумя старыми лыжами, скользящими по металлическим полозьям. Когда отец тренировался, из акустических колонок в его комнате звучал Дилан, исполняющий «Ты уже большая девочка», а иногда Спрингстин. Это была музыка, которую он любил и которую не могла не полюбить я – так громко она была слышна в каждой комнате. Папа говорил мне, что у него есть все до единой песни, записанные Диланом. Я чувствовала, как общая любовь к Дилану сближает нас. Когда кто-нибудь спрашивал, какая музыка мне нравится больше всего, я отвечала: «Музыка поколения моего отца».

Я всегда отчаянно нуждалась в его одобрении. В старших классах я вошла в команду по классическим лыжам Южной средней школы Ньютона, но как только я начала показывать хорошие результаты в гонках, папа выбросил свою Лыжную машину, заменив ее беззвучной беговой дорожкой.

Гораздо больше внимания отец уделял моему брату Джейкобу, который был старше меня на пять лет, пользовался популярностью и был преданным игре бейсболистом. Отец не отличался спортивными способностями. Он был классическим ботаником – маленького роста, в очках с толстыми стеклами, вечно погруженный в себя. Мама всегда говорила: «Я занимаюсь Дебби, а у Брюса есть Джейкоб». Общаясь с Джейкобом, папа словно и сам становился одним из заводил и всеобщих любимцев – впервые в жизни. Отец весь светился от признания спортивных способностей мальчиков. Ему очень льстило, что его сын был спортивным и что его любили.

А моего большого брата Джейкоба трудно было не любить. Энергичный, необычайно красивый и скромный, своим спокойствием и великодушием он вызывал всеобщее доверие, и это привлекало к нему людей. Он был моим героем, и я слушалась его. Он дал мне много мудрых советов. Он сказал мне, что нужно всегда выбирать беспроигрышные варианты, и говорил: «Ты должна знать, что ты хочешь, и ты должна это получить». Для маленькой непоседы, какой я была, этот совет звучал очень весомо. Определись, чего ты хочешь. Получи это. Джейкоб точно знал, что хочет, и работал над тем, чтобы этого достичь. Он хотел быть игроком в бейсбол. Он работал над тем, чтобы увеличить скорость и набрать силу, ел постное мясо, хлеб и макароны из цельнозерновой муки, свежие овощи и фрукты – никакой вредной пищи и никаких деликатесов. Как монах. Учась в средней школе, он играл за университетскую команду все четыре года, а на последнем курсе был капитаном. Он внушал мне, что тяжелый труд окупается сторицей. Меня привлекало его несгибаемое упорство.

Мне нравилось, что мои одноклассники считали его удивительным. Когда я была в детском саду, а он в пятом классе, я каждый день встречала его на игровой площадке, когда наши классы проходили друг мимо друга. Иногда при всех он опускал руку и, проходя мимо, ударял своей ладошкой по моей. Я вспоминаю тот трепет, который испытывала от этого шлепка; я чувствовала защиту.

Когда Джейкобу было девять лет, мама стала разрешать ему одному ходить на поле Мэйсон Райс в Ньютонском центре. Его смелость пугала меня. Я испытывала прилив восхищения. В дни, когда у него была игра, мы с мамой приходили на поле, а Джейкоб с папой были уже там – отец пораньше уходил с работы; он приходил на все игры Джейкоба, и мы семьей наблюдали за его игрой.

Я размахивала плакатами с надписью «Вперед, Джейкоб!». Я рисовала на них № 4, его номер, фломастерами и украшала их разноцветными блестками. Иногда на плакатах красовалась надпись «Я люблю № 4». Иногда они уточняли: «Я люблю № 4 (это мой брат)».

Во время игры я ходила вокруг поля, срывая лютики, показывая всем матерям свои плакаты, а у самых красивых просила одолжить губную помаду. Мамочки всегда смеялись, вынимали помаду из своих сумочек и давали ее мне, и еще больше и сильнее смеялись, когда я намазывала ею свой крошечный рот.

Мама постоянно волновалась о моей самооценке. Она всегда боялась, что безобидные высказывания отца или братьев подорвут мою самооценку. Когда отец говорил: «Дебби, замолчи на минутку», и я замолкала, мама волновалась.

«Брюс, – говорила она, – позволь Дебби рассказать свою историю до конца». Она поворачивалась ко мне и говорила: «Это очень-очень хороший рассказ», не важно, о чем я говорила. Затем, в моем присутствии, она беседовала с отцом о моей неустойчивой самооценке: «Самооценка так важна для нее».

Моей маме выпало на долю расти в куда более суровых условиях. Она рассказывала мне о том, как ее мама, моя бабушка Белл, диктовала ей, сколько квадратиков туалетной бумаги следует использовать; бабушка была очень экономной, она говорила, что дети тратят слишком много зубной пасты, набирают неверный номер телефона, что они неблагодарны и разрушают ее жизнь.

Бабушка редко целовала своих девочек. Мама же целовала меня каждое утро, когда вставала, в конце каждого дня и когда забирала меня из школы или отвозила туда. Она была очень ласковой. Она всегда говорила «да», когда я спрашивала, может ли моя подруга остаться на ночь, могу ли я взять то, что мне нужно для творчества, могу ли я пойти с ней куда-то, например, собирать яблоки, кататься с горки на лыжах или купаться. Да, да, да, можно. Мы могли делать вместе все.

Мои родители были необычайно щедры. Они годами оплачивали балетную школу и частные уроки рисования, занятия керамикой и классическими лыжами, поддерживая всю мою «полезную» деятельность, все, что я хотела. Когда мне было 16 лет, они сделали так, что мой старший брат Роберт «издал» мою первую «книгу» – иллюстрированную книгу для детей «В саду» с акварельными рисунками, которые я нарисовала на частных уроках рисования. Они напечатали две тысячи копий книги в твердых обложках. Они всегда поощряли мои занятия творчеством.

Мама говорила мне, что спасением от ее холодного детства стал колледж. Она бежала туда за две тысячи миль.

Она окончила Гарвард. Она защищала права брошенного ребенка в Верховном суде штата Массачусетс, писала статьи о прецедентной практике для юридических изданий и родила двух мальчиков, а затем меня. Я родилась, когда ей было 43 – на целых 20 лет больше бабушки, когда та стала ее матерью. Я была ее младшенькой, ее маленькой девочкой.

Мама звала меня Девочкой-Куколкой. Она сама одевала меня каждый день, собирая сначала в младшую, затем в среднюю, а потом и в старшую школу, – расправляла мои трусики, надевала их на мои вытянутые ноги и натягивала их вверх, говоря, чтобы я выгнула спину, застегивала на мне лифчик. Летом после четвертого класса в выездном лагере, впервые без нее, я не меняла одежду целый месяц и ни разу не причесывалась, так что к концу сезона мои кудри сбились в один клубок, похожий на сухое крысиное гнездо. До этого лета я никогда сама не мыла свои волосы и, столкнувшись со столь ничтожной задачей, впала в ступор. Мама поняла, что мне нельзя доверить заботу о себе, и сразу, как только я вернулась домой, принялась отмывать меня под душем, вместо того, чтобы заставить меня саму сделать это.

Когда я была ребенком, я составила список всего того, что не могла делать. Я лежала на животе на гладком деревянном полу своей спальни, опираясь на локти, и аккуратно выписывала:

– кататься на велосипеде

– вставить контактные линзы

– сделать так, чтобы мои волосы выглядели лучше

– навсегда сбросить десять фунтов веса

– быть симпатичной

– любимой

– проглотить таблетку. Хотя бы Тик-Так!!

Это было не то, что мне запрещалось делать – фактически, родители разрешали мне многое. Это было то, что, как я считала, я не смогу сделать, то, что в моем понимании было мне недоступно. Закончив составлять список, я бросила его в мусор, чтобы никто не увидел; но я помнила его наизусть.

Однажды, когда мне было 12 лет, я сочла себя достаточно смелой и сообщила маме, что собираюсь одна пройтись до Мэйсон Райс и обратно, но она сказала: «Я тоже иду».

Я была к этому готова и сказала: «А Джейкобу можно одному».

Она смущенно посмотрела на меня. Я уже слышала не раз, что веду себя неправильно и мне нельзя доверить заботу о себе. «У Джейкоба есть бейсбольная бита», – ответила она неловко и вышла из комнаты.

Я знала, что это не было истинной причиной, но смирилась.


Впервые я вышла одна в 13 лет и была очень напугана. Ветка хрустнула под моей туфлей, сердце жутко забилось. Я проходила по этим тротуарам с мамой тысячи раз, но сейчас надо мной витали все ее страхи.


Не говори с незнакомцами, быстро проходи мимо припаркованных машин, гляди в обе стороны. Во все стороны, всегда. Будь начеку. Чертовски много следовало помнить, чтобы быть в безопасности.

Минут через десять, примерно на полпути к Ньютонскому центру, я развернулась и побежала. Я прибежала к подъездной дорожке вся в поту, разгоряченная, у меня кружилась голова, но я чувствовала невероятное облегчение от того, что снова была дома.

Летом самым безопасным местом был Колорадо. Мамины родители, бабушка Белл и дедушка Мэл, жили в маленьком доме на ранчо в Колорадо Спрингс, и каждый август мы приезжали к ним на две недели. Дом был одноэтажным, весьма скромным, с экзотическим кроваво-красным декоративным ковриком на серебристо-оливковом ковре, весь забитый тысячами старых хрупких безделушек, золочеными часами и фарфоровыми птичками с крыльями, окрашенными в желтый цвет. На ранчо было великолепно, воздух был чистым и прозрачным и пах красной глиной. У нас с Джейкобом была уйма времени, чтобы бродить и играть в ковбоев и индейцев, Дэви Крокетта, снежного человека и в любые другие игры, которые мы хотели. Однажды, когда папа снимал на фотоаппарат, как жонглирует Джейкоб, бабушка повела меня на задний двор собирать листья мяты, которая росла в тени за домом. Она научила меня распознавать это растение. Мы мыли листья, делали шарики из ванильного мороженого и ели его со свежей мятой, уложенной сверху. Я дарила бабушке свои рисунки с изображением деревьев и возвышающихся над нами гор.

В конце каждого лета мы прощались, целуясь с бабушкой Белл и дедушкой Мэлом, уезжали из Колорадо Спрингс. Мерцающие золотые огни меркли, и над нами вырастали черные горы. Мама, папа, Джейкоб и я медленно подъезжали к горам, а затем шли пешком.

Мы проходили через осиновые леса вдоль высоких хребтов и спускались в долину к озерам. Тропинки были венами, а горный пейзаж – телом, необычайно красивым и юным. И это был наш дом, по меньшей мере, на семь чудных дней каждый год.

Отец ловил рыбу. Он стоял посреди ручья в тихом месте за стремниной и все бросал, бросал и бросал леску до тех пор, пока резкая поклевка не подсказывала ему, что у нас будет еда. Тогда он наматывал леску на катушку и говорил: «Отлично. Хорошая форель». Он брал ее посередине и ударял головой о камень. Я протягивала к ней свои теплые ладошки. Рыба еще извивалась и отчаянно билась. Трепыхалась, как подбитая птица.

Она опускалась в мякоть моих маленьких ладоней, мертвая.

За то время, пока я перепрыгивала с камня на камень и поднималась по тропинке, она совсем затихала, а ее глаза выкатывались. Я отдавала ее маме. В ожидании рыбы она уже накрошила ложкой крекеры. Не говоря ни слова о рыбе – так было всегда между нами, когда нам было холодно или слишком жарко, или нам что-нибудь было нужно, – она потрошила ее и обваливала в крошках крекеров.

А затем, под драгоценными камнями Млечного Пути, светившегося в чернеющем небе, она разогревала сковородку над крошечной печкой; масло при этом прыгало и шипело от жара. Я стояла рядом, вдыхая запах жира и остывший от гранитных скал воздух – очень холодный и насыщенный хвоей. Рыбу жарили до золотистого цвета, отец возвращался, а брат умирал с голоду. Он отжимался, лежа на земле.

Мы ели рыбу все вместе. Все наедались. У рыбы всегда была хрустящая корочка, которая легко отслаивалась, иногда из-под нее сочился белый жир. «Мы сами поймали эту еду», – думала я. Мы съедали ее всю – на тарелках оставались только полупрозрачные косточки, очень белые в лунном свете и тонкие, как высушенные вены.

Каждое скопление звезд выглядело, как городские огни в тумане. Слишком много светящихся точек, чтобы их когда-нибудь можно было хорошо разглядеть.

И я тогда думала: «Мы племя, которое собирает ягоды и ловит рыбу».

Наш костер светился языками пламени, они находили новую сосновую ветку и быстро пробегали по ней, как капли чернил в воде; сильный огонь красиво разрастался. Костер трещал и шипел. Обжигал мои белые щеки.

Мои самые лучшие воспоминания об отце связаны с одним из этих летних сезонов в Колорадо. Мне было восемь, может быть, девять лет. Он взял меня – только меня одну – в поездку по Колорадо Спрингс до самых скал. Я никогда раньше не оставалась с ним одна. Мы шли пешком; он впереди, а я за ним.

Мы не разговаривали. Я представляла, что он Уильям Кларк, а я капитан Мериветер Льюис. Я смотрела документальный фильм о них в школе и прочитала несколько красиво иллюстрированных книг, и мне это понравилось. Они открывали новые места, которые до этого никто не видел. Они были профессиональными первооткрывателями, которые должны были изучать новые места по поручению президента; я тоже хотела стать исследователем, когда вырасту и мне придется выбирать профессию. Я сказала об этом папе. Он сказал: «Эврика! Не думаю, что кто-то видел это место, молодой Льюис».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9