Антон Кротков.

Загадка о тигрином следе



скачать книгу бесплатно

– А ну извольте выполнять приказание, истеричка! – неожиданно для Ванеева рявкнул на него мужчина. – Это армия, а не частная гимназия. Размазня!

Мальчишка испуганно втянул голову в плечи, будто и в самом деле оказался в качестве провинившегося гимназиста перед суровым учителем. Перед тем, как скрыться в высокой траве, Серёжка оглянулся: Розенфельд отползал к густому кустарнику, подволакивая покалеченную ногу и подтягивая за собой тяжёлую трубу пулемёта «Льюис» и сумку с запасными дисками к нему. Сердце Серёжки сжалось от собственного бессилья и жалости к человеку, который ценою своей жизни собирался спасти его. Через минуту за спиной паренька загремели пулемётные очереди. Впрочем, бой продолжался недолго, вскоре пулемёт смолк. Послышались несколько одиночных револьверных выстрелов. И всё. Через какое-то время в той стороне, где остался лётчик, в небо поднялся густой столб чёрного дыма.


Сергей не смог бы точно сказать, как долго он бежал, а затем, выбившись из сил, устало плёлся, не разбирая дороги.

Местность вокруг напоминала африканский буш из гимназического учебника, то есть заросла густой высокой травой вперемешку с кустарником и невысокими деревцами. В такой высокой траве наверняка водились змеи. Но ещё опасней, что земля была буквально усеяна всевозможными колючками и острыми камешками. А беглец потерял подошву одного ботинка. Вскоре Сергей с трудом мог наступать на израненную ступню.

Между тем наступили сумерки, сделав окружающий пейзаж ещё более зловещим и враждебным.

Внезапно юноша почувствовал, что ему грозит новая опасность. Чувство это было труднообъяснимо. Словно чей-то голос, напоминающий лёгкий шелест ветра, стал нашёптывать Ванееву, что рядом появился некто или нечто, чьего преследования стоит опасаться даже больше, чем кривых сабель жаждущих мести басмачей. Парень остановился и взвёл предохранитель револьвера. Сергей превратился в слух. Несколько минут он простоял совершенно неподвижно, боясь произвести малейшее движение и тем привлечь к себе внимание. Одновременно пытался заметить признаки какого-либо движения. Он вслушивался в каждый шорох. Однако, не было слышно ни единого тревожного крика зверя или птицы. Странная тишина сгустилась вокруг.

Гнетущее ощущение, будто чьи-то холодные злые глаза тайно наблюдают за ним, не проходило. Сергей почувствовал такой страх, что у него задрожали ноги. Некоторое время он боролся с собой, пытаясь взять себя в руки. Но ужас оказался сильнее. Не на шутку перетрусивший мальчишка уже опрометью понёсся во все лопатки по наметившейся в зарослях петляющей звериной тропе, не обращая внимания на боль в израненной ступне и хлещущие по лицу ветки.

Эта тропа вывела его к руинам какого-то заброшенного строения. Запыхавшийся паренёк остановился, как вкопанный, тревожно всматриваясь в мрачное здание. Крыша его частично обвалилась, кирпичная кладка стен местами осыпалась. И вообще оно представляла собой довольно мрачное зрелище, особенно теперь – в сумерках.

Впритирку к развалинам стояло высокое дерево. Его ветви на уровне второго этажа протянулись, словно руки, в чёрные провалы окон.

Сергею стало ещё больше не по себе. Он бы с удовольствием убежал бы подальше отсюда, но ступня его превратилась в кровоточащую рану, и наступать на неё стало почти невозможно. Только эти стены могли дать ему временное укрытие.


Неожиданно где-то не так уж далеко послышалось дружное «ура!». Это пошла в атаку на остатки басмаческой банды подоспевшая красная конница. Однако пока нечего было и думать о том, чтобы доковылять до своих. Сергей проклинал собственную робость, которая не позволила ему выпросить у начальства новые башмаки. Впрочем, что толку корить себя. Словами делу не поможешь! Нужно было поскорее заняться ногой – постараться извлечь впившиеся в кожу занозы, затем разорвать нижнюю рубашку, чтобы сделать перевязку. Затем придумать, из чего можно соорудить что-нибудь вроде чуни. И заниматься этим удобнее и спокойней не на ночной звериной тропе, а под крышей, пусть даже дырявой.


Юноша уже догадался, что это за развалины перед ним. Данный объект был отмечен на авиационной карте. Так совпало, что Сергей кое-что знал о нём от знакомого по авиаотряду, который был родом из этих мест. Правда, воочию Ванеев видел это место впервые. Но сослуживец рассказывал, что будто бы до революции в этом двухэтажном здании функционировала паровая мельница, а хозяин её являлся, чуть ли не самым зажиточным человеком в округе. Однако потом с мельником произошла какая-то скверная история: его обвинили в ужасном преступлении и осудили на каторжные работы. Наследники попытались взять дело в свои руки, но у них ничего путного не вышло. Мельница будто была проклята. Гражданская война окончательно доконала некогда преуспевающее предприятие…


Странный звук, похожий на приглушённое звериное дыхание, мгновенно вернул Сергея в текущую минуту. Сквозь густые заросли кто-то подкрадывался к нему. Складывалось впечатление, будто этот некто не спешит, получая садистское удовольствие от игры в кошки мышки с будущей жертвой, доводя её страх до безумия.

Постоянно оглядываясь, юноша бросился к входу в мельницу. Тяжёлая дверь была сорвана с петель и лежала одним концом на пороге, а другим на земле. Ванеев вбежал по ней в здание, как по трапу. Внутри царила могильная тишина. За толстые стены почти не проникали отголоски происходящего неподалёку боя. Было видно, что человеческая нога не ступала здесь уже несколько лет. Никакого имущества от прежнего хозяйства не осталось. Только на полу лежали два каких-то тяжёлых, покрытых рыжей ржавчиной механизма. Они или не заинтересовали, несомненно не раз наведывавшихся сюда грабителей, либо те сочли многопудовые «железяки» слишком тяжёлыми для перевозки. За одной такой чугунной конструкцией Ванеев и укрылся, присев на пол. Вход он держал под прицелом и с ужасом ожидал появления своего загадочного преследователя.

Так прошло, наверное, около часа. Обливаясь потом, с пальцем, застывшим на спусковом крючке «Нагана», Сергей не сводил глаз с проема двери. Но постепенно сильное нервное напряжение стало спадать, его стало клонить ко сну. Вдруг кусты напротив входа зашевелились. Некоторое время юноша, словно затравленный зверь, наблюдал из своего убежища за странной вознёй, боясь пошевелиться. Рука с револьвером затекла от напряжения. В конце концов, нервы у парня не выдержали, он вскочил на ноги, выбежал из-за своего укрытия и начал палить по зарослям. Движение в кустах сразу прекратилось. Но Сергей прекратил стрелять лишь когда в револьверном барабане закончились патроны. Странно, но слух стрелка не уловил ни единого звука, который бы указывал на то, что он в кого-то попал – ни вскрика, ни стона. Ванеев уже не сомневался, – кто-то забавляется с ним, прежде чем прикончить. Страх начал парализовывать молодого человека, лишая его воли к сопротивлению.

Прошло минуты три и над головой парня стали тихо поскрипывать доски перекрытия второго этажа. Сергей поднял глаза. Это выглядело так, будто кто-то достаточно тяжеловесный, но при этом по-кошачьи ловкий и стремительный двигается там на мягких лапах. Юноша ожидал увидеть очертания зверя на вершине лестницы, ведущей на второй этаж. Но, как ему показалось, заметил промелькнувший двуногий силуэт. Мальчишка был так испуган, что даже забыл перезарядить оружие. Теперь у него не хватило бы духу заглянуть в глаза своего мучителя. Он покорился своей участи. Зажмурившись, Ванеев стоял и покорно ждал, слыша, как убийца неторопливо приближается к нему…


Глава 1

Зима 1919 года выдалась в Москве холодной, голодной и кровавой. В начале февраля двадцатитрёхлетний доцент кафедры восточных языков Московского университета Одиссей Луков был арестован ЧК за то, что вместе с другими преподавателями и студентами-«кадетами» активно поддержал старую профессуру, которая выступала за сохранение прежних университетских вольностей. Во главе «мятежа», как это значилось в протоколах ЧК, стоял бывший член кадетской партии ректор университета профессор Михаила Михайловича Новиков, который не раз публично выступал против радикальной ломки основ университетского самоуправления, проводимой Наркоматом просвещения во главе с Луначарским.

Руководство большевиков считало университетскую автономию буржуазным пережитком, недопустимым при диктатуре пролетариата. Новая власть взяла курс на коренное переустройство учебных заведений. Многие бывшие преподаватели в обновлённую систему не вписывались и от них избавлялись.

Доцент Одиссей Луков, как и другие его коллеги, был возмущён увольнением многих уважаемых в студенческой среде профессоров и самоуправством присланного советской властью уполномоченного. В сентября 1918 года в университет назначили правительственного комиссара, который без ведома ректора стал увольнять заслуженных стариков и творить прочее самоуправство. Но закон был на его стороне. С 1 января 1919 года по специальному правительственному указу должны были освобождаться от работы все профессора и преподаватели, у которых заканчивался 10-летний срок пребывания в данном вузе. Затем было официально введено положение о том, что нельзя более 15 лет работать в одном университете на преподавательской работе, а следует переходить на другую работу или выдержать конкурс. То есть в университетах вводились выборные «Советы», по типу армейских, которые уже разогнали кадровый офицерский корпус. Это распоряжение большевистского правительства использовалось для увольнения в первую очередь лиц дворянского звания, а также всех, кто не желал переходить на марксистские позиции. И выгнать таких неугодных стало проще простого, ведь большинство университетских корифеев отдали родной Альма-матер по двадцать-тридцать лет. В результате в Московском университете 90 из 99 профессоров должны были пройти через конкурсные выборы, проводившиеся под контролем партийных ячеек и присланного властями комиссара.

Взамен, на освободившиеся места в преподавательском корпусе университетскими партийными и комсомольскими ячейками проталкивались сомнительные субъекты. Зачастую это были невежественные типы, авантюристы и мошенники, использующие благоприятный момент для карьерного прыжка.

Для уравнивания старого профессорско-преподавательского состава с новой красной профессурой были отменены все ученые степени и звания. Теперь любой желающий мог занять профессорскую кафедру, если он готов был читать свои лекции в правильном ключе.


Социально классовый признак ставился во главу угла и при зачислении в вуз новых студентов. Советская власть прилагала титанические усилия для того, чтобы вытравить из университетов интеллигентско-либеральный дух, сделать их кузницами рабоче-крестьянскими кадров. Для этого специальным постановлением большевистского правительства в 1918 г были отменены вступительные экзамены в вузах. Одновременно создавались рабочие факультеты (рабфаки) для подготовки малообразованных фабричных рабочих, крестьянской молодёжи, вчерашних солдат к зачислению в университет. Таким образом, в студенты стали попадать не по качеству знаний, а по решению политически ангажированных приёмно-мандатных комиссий.

Правда, в начале реформы многие преподаватели с пониманием отнеслись к инициативе властей помочь представителям низшего сословия получить льготный доступ к высшему образованию. В конце концов веками дети кухарок и плотников практически не имели шансов стать по-настоящему образованными людьми. Либерально настроенным приват-доцентам и академикам виделась в новых порядках христианская попытка восстановления исторической справедливости. И Одиссей Луков был из этих идеалистов-романтиков. Однако вскоре пришло недоумение и разочарование. Попав в студенты, едва умеющие считать и писать «новые Ломоносовы», в отличие от знаменитого архангельского мужика не слишком рвались учиться. Куда интересней им было рвать горло на митингах. Невежественные рабфаковцы вели себя в университетских коридорах и аудиториях, как полноправные хозяева. Они третировали студентов из дворянских и буржуазных классов, выживали неугодных преподавателей. Ведь за ними стояла власть!


Имея за спиной большой опыт подрывной работы против царской власти, руководство большевиков сделало ставку на создание в университетах своих политических структур. Именно они должны были стать той «пятой колонной», которая разложит изнутри бастионы прежней культуры, сломит сопротивление противников советской власти и поведёт за собой колеблющихся. Первая комсомольская ячейка в Московском университете появилась на Рабфаке. Как метастазы раковой опухоли, уничтожающие ещё недавно здоровый организм, возникшие внутри учебного заведения комсомольские и партийные комитеты активно вмешиваться во все университетские дела, сеяли внутренний разлад и даже стремились подчинить себе ректора.

Противостоять нашествию этих вандалов было трудно не только психологически, но и чисто физически, так как они были сильнее. Все студенты рабфаков получали стипендии, им выдавались красноармейские пайки. Студенты же из интеллигентских семей хронически недоедали. Нередко среди них случались голодные обмороки. Только за 1918 год в результате голода и холода умерли не менее тридцати преподавателей и студентов, в том числе несколько всемирноизвестных ученых.

Но, не смотря на столь беспрецедентное давление, защитники святых университетских свобод не сдавались. Это вызывало бешенство местного комиссара и его комсомольцев. С их стороны не прекращались попытки сломить сопротивление недовольных. Большевики попытались расколоть оппозицию и перетянуть часть её членов на свою сторону с помощью разных посулов.

Одиссей Луков был одним из тех, кого попытались подкупить. Правда он был сыном старорежимного профессора-востоковеда, но ему объяснили, что если молодой преподаватель не станет сориться с новой властью, то не только останется в университете, но и получит хороший паёк и должность профессора.

Заикаясь от возмущения, Луков ответил, что он не Иуда. И уже на следующий день представители так называемых «нетрудовых элементов» образовали свой собственный Совет, и Луков был избран в него. Новый орган университетского самоуправления сразу постановил: бойкотировать неправомерные решения местных большевистских ячеек, а также постановления Комиссариата народного просвещения. Таким образом, все декреты Советской власти на территории университета признавались не имеющими силу. В самом центре столицы советской республики образовался вольный университетский град! Это было уже слишком. Через полторы недели Луков вместе с некоторыми другими активными «мятежниками» оказался в подвале лубянской тюрьмы ВЧКа*.


*Всероссийская чрезвычайная комиссия – карающий орган партии большевиков


*


Однажды Одиссей серьёзно поспорил с отцом о том, каким должен быть Ад, если он конечно действительно существует. Теперь молодой учёный воочию мог наблюдать Преисподнюю изнутри. Правда во время ареста у Одиссея отобрали очки, так что он мог сносно различать только близко расположенные предметы. Кроме того, в камере всегда царил полумрак. Но кое-какие детали Луков всё же мог разглядеть.

При слабом свете, льющемся из маленького зарешёченного оконца, вповалку на полу, на своих мешках, шубах, чемоданчиках, а то и просто подложив под голову шапку, спят тревожным сном около 100 человек. Это арестованные. Тела покрывают все пространство. Негде ступить ногой. В тюремную камеру, рассчитанную максимум на тридцать заключённых, набито народу в три раза больше. Душный, смрадный воздух стоит в подвале неподвижно. Тяжело дышать.

Но ещё страшнее, что многие часы приходиться проводить почти в полной неподвижности на выделенном тебе крохотном пятачке холодного каменного пола. Стоит среди ночи пошевелить рукой или ногой, как ты непременно кого-то задеваешь. Далеко не все обитатели камеры люди интеллигентные, поэтому часто ты слышишь в свой адрес грубую брань или даже угрозы.

Одиссей не может спать. Он лежит с открытыми глазами, устремив тоскливый взгляд в толстые каменные своды. Временами на него накатывает липкая волна ужаса. Молодой мужчина вспоминает состоявшийся несколько дней назад допрос. Борясь с приступами ужаса, Луков старается думать о чём-то другом или просто вслушивается в окружающие звуки. Однако, снаружи через маленькое оконце не слышно окружающего тюрьму города. Тишину каземата нарушают лишь тяжелые вздохи и бормотание во сне спящих. Ещё иногда можно услышать за тяжелой железной дверью мерные шаги проходящего по коридору надзирателя.

Последний допрос показался Лукову невыносимо долгим – настоящей пыткой. Правда, пока ещё его не били, но вид заляпанного кровью пола кабинета следователя, вещей оставшихся от «оконченных» людей, чрезвычайно давил на психику. Там было много всяких простонародных узелков и интеллигентских чемоданчиков – на полу по углам, на шкафах. Целые кучи.


Да, Одиссея ещё ни разу не били, хотя шёл уже четвёртый месяц его заточения. Прошлый раз следователь в который раз долго уговаривал с виду некрепкого интеллигентика подписать грязный пасквиль на своих коллег-преподавателей и университетское начальство. Но снова получил твёрдый отказ. Страшно разозлённый чекист на прощение бросил фразу, что, мол, несговорчивый дурак сам подписал себе смертный приговор. После этого Одиссея перестали таскать на допросы. Наступила странная зловещая пауза, которая вряд ли предвещала что-то хорошее. Тем не менее, таков уж человек, что даже в самой мрачной ситуации продолжает цепляться за призрачную надежду.

«Нет, не стоит воспринимать его слова буквально, – уговаривал себя молодой человек. – Он просто пугал меня. Конечно же! Следователь специально сказал мне эти слова, чтобы сломить мою волю».

Однако какой-то всезнающий внутренний голос безжалостно подсказывал Лукову, что следователь вовсе не шутил, и участь его решена. Правда в таких случаях полагается быть суду, во власти которого выносить приговор. Но Луков слышал, что большевики, ликвидировав юридические факультеты в университетах, отказались и от бывшей системы судопроизводства с её честной состязательностью адвокатов с прокурорами. Теперь судьбу человека решает не коллегия из 12 независимых присяжных, а всего трое чекистов. По рассказам начальник «тройки» держит в одной руке пурпурный колокольчик, а в другой – песочные часы, чтобы тратить на каждого подсудимого не более десяти минут.


За мрачными раздумьями Одиссей и не заметил, как уснул. Его разбудил лязг отпираемого замка. В зарешётченом окошке едва забрезжил рассвет, коридор наполнился грохотом солдатских сапог. Все в камере немедленно вскочили, точно не спали. У каждого мысль: это пришли за мной и сейчас поведут на расстрел. Из освещённого ярким электрическим светом коридора дежурный комендант, не отрывая глаз от списка, стал выкрикивать фамилии тех, кому на выход.

Одиссей услышал свою фамилию. От ужаса у него подкосились ноги. Он повалился на руки стоящих рядом товарищей по несчастью, но равнодушные к чужой участи сокамерники вытолкнули его навстречу гибели.


Глава 2

Десяток выхваченных из камеры людей долго ведут по лестницам и коридорам в окружении вооружённых конвоиров. Наконец, их заводят в длинное помещение с низким потолком, похожее на раздевалку в бане. На узких скамьях лежит чья-то второпях сброшенная одежда, по полу – оставленные хозяевами чемоданы, мешки, свёртки.

Ничего не объясняя, комендант велит всем раздеваться до нижнего белья. Парализованные страхом люди безропотно подчиняются. Но тут где-то неподалёку за стеной гремят выстрелы. Интеллигентный господин в треснувшем пенсне сразу выходит из состояния покорного оцепенения.

– По какому праву! – неожиданно высоким женским голосом взвивается он. – Я поэт! Художник революции! Сборник моих стихов будет опубликован в издательстве Пролеткульта. Меня сам Горький знает.

Однако лицо коменданта остаётся каменным. Только когда обезумевший от страха литератор подскакивает к одному из красноармейцев и пытается вырвать из его рук винтовку, комендант быстро подаётся вперёд и коротко бьёт слева несчастного по скуле. Удар получается страшный, так как литератор подлетает в воздух и отлетает метра на три. При падении он сильно бьётся затылком о пол и замирает неподвижный. Конвоиры быстро стаскивают с нокаутированного одежду. Затем, взяв за ноги, волокут вместе с остальными, словно тушу оглушённого бычка по лестнице наверх. При этом голова несчастного с глухим деревянным стуком бьётся о каждую ступеньку лестницы.


Босых, дрожащих от холода людей выводят на тёмный двор и гонят к каменной стене. Возле неё в лужах крови в разных позах застыли почти обнажённые трупы только что убитых людей. Чуть в сторонке в ожидании новой партии смертников покуривают палачи.

Происходящее напоминает конвейер смерти. Приговоренным к казни велят выстроиться вдоль стены. Луков, щурясь близорукими глазами, ищет себе место, боясь нечаянно наступить на руку или ногу лежащих повсюду покойников, словно способен причинить им боль, и будто ему самому через несколько минут не умирать.

Побросав окурки, стрелки достают из кобур револьверы и тоже выстраиваются в линию. Одиссей вдруг открывает, что палачей тоже десять, как и их. Каждый из стрелков берёт на мушку своего. Стоящая рядом с Луковым девушка тоненьким дрожащим голоском затягивает «Марсельезу». Мужчина слева начинает грубо материться. Бородатый старик торопливой скороговоркой читает слова молитвы. Тихо поскуливает простоволосая баба.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15

Поделиться ссылкой на выделенное