Антон Чиж.

Тест на блондинку (сборник)



скачать книгу бесплатно

– Старайся тоже повторять, – прошептала мне Ксюша.

Я выплеснул остатки вина себе в глотку и спросил:

– Вы сектанты, что ли?

Они дружно рассмеялись.

– А ты забавный, – сказал Михаил.

– Ты нам нравишься, – сказала Ксюшина мать.

– А давайте пойдём на кладбище и выкопаем мертвеца! – весело предложила Ксюша.

– Отличная идея! – сказал отец.

– Мы идём за лопатами, – обрадовались братья-кирпичи.

– Макс, одевайся, – сказала Ксюша.

– Знаешь, мне завтра рано вставать, поеду я, пожалуй, домой…

– Как – домой?! – расстроилась мать. – Мы же даже ещё кровь не пили…

– Какую кровь? – спросил я.

– Кровь чёрных кошек, – ответила Ксюша. – Ты разве никогда не пробовал… странно…

– Что странного? – спросил я.

– Ну, ты играл с нами в «Вормлайф», а в комнате, где мы играем, только члены общества…

– Какого общества? – Я задавал глупые вопросы и чувствовал себя деревенским дурачком, случайно забредшим на переговоры в штаб-квартиру ООН.

– Общества Чёрной Луны, – ответила Ксюша.

– Впервые слышу о таком… вы сатанисты, что ли? – спросил я.

Они странно переглянулись и опять дружно рассмеялись.

– А он шутник! – сказал Михаил. – Он мне определённо нравится!

Вооружившись лопатами, мы сели в минивэн и поехали к кладбищу. Мне досталась маленькая саперская лопатка. Всю дорогу они решали, кого же будут выкапывать: Красильникову или Никонишина. Сошлись на Красильниковой.

Мы подъехали к кладбищенскому забору и вышли из машины.

Братья-кирпичи подсадили родителей, и те плюхнулись в траву по ту сторону ограждения, затем братья прыгнули на забор и одним махом преодолели его. Я подсадил Ксюшу и передал ей свою лопату.

– Ты сможешь сам залезть? – спросил Ксюша.

– Конечно-конечно, – ответил я.

– Держи руку! – сказала она.

– Нет, – ответил я. – Не переживай, спускайся, я сам, сто раз так лазил…

За забором послышался утробный хохот, шлепки и удары лопат о землю.

– Хорошая ночь! – сказал Михаил.

Я же вышел к дороге, поднял руку и остановил «Жигули».


Мое семейство собралось в полном сборе. Родственники с грустными минами выслушали эту историю.

Отец сказал:

– Следующий раз возьми чеснок, осиновый кол и крест.

Мать сказала:

– Не знаю, мне Ксюша нравится, хорошая милая девочка, и родители у неё хорошие. Зря вы так… эх… из вас бы вышла хорошая пара, сынок, главное, чтобы маме нравилась… у тебя вообще своего мнения нет? Ты можешь хоть раз по-своему поступить?

И тогда, нарушая рамки дозволенного, я ответил матери:

– Тебе лишь бы меня какой угодно женщине сбагрить? Неужели ты меня так не любишь?

– Замолчи, – сказал дядя. – Не перечь матери!

– Извините, – ответил я.

Дедушка угрюмо смотрел на стакан с жидкостью, в которую были погружены его вставные челюсти.

– Брюнетка, значит…

Бабка сказала:

– Нельзя путаться с брюнетками… ты что!

– Почему? – спросил я.

– Все брюнетки коварные.

Души у них чёрные, – сказал дедушка. – Вот на тётку свою посмотри. Сидит, вроде улыбается, разговор поддерживает, а сама про нас разные гадости думает!

– Думаю-думаю, – подтвердила тётка-француженка. – Ещё какие гадости.

– Брюнетки – это ведьмы, – сказал отец и перекрестился.

Жан Филипп, тёткин муж, зачем-то перекрестился вместе с ним.

– Блондинки, только блондинки, – сказал дедушка. – Неужели ты до сих пор не понял? Блондинка – как горный ручей. Чиста, свежа…

– В своих помыслах добра, – добавила бабушка.

– Хорошо, – сказал я. – Но хочу вам сообщить, дорогие мои родственнички, что скоро две тысячи семнадцатый год. Люди скоро на Марс полетят, а по улицам уже роботы бродят, и роботов скоро приравняют к человеку, права им дадут, паспорта, и искусственный интеллект, и на принтере теперь можно напечатать всё что угодно – дом… поезд, лес сосновый! И телепортация не за горами, и двигатели на простой воде уже работают, на воздухе работают… космонавты! Звёзды, человечество выросло из своих средневековых ползунков… понятно?! А вы тут сидите и о людях по цвету волос судите… деревенщины красномордые!

– Дааа, – сказал дядя. – Как был ты маленьким дурачком, так им и остался.

– Жизнь тебя ничему не учит, – сказала тётя. – Это печально.

– Найди себе блондинку и живи с ней. И дети у вас будут. И всё будет хорошо. Действуй, – сказал дед.

– Ладно, – нехотя ответил я.

Возможно, у вас назрел вопрос: в мире много интересных вещей, вещей болезненных, более достойных внимания. Война, голод, путешествия, разные там научные открытия и так далее, и тому подобное, а он тут сидит и про баб заливает.

Да, отвечу я вам. Сижу и пишу. У кого что болит, тот о том и говорит.

На какое-то время я прекратил поиски женщины и всецело погрузился в работу, в сон, в распитие пива, лицезрение футбола, а также я предавался карточным играм и онанизму.

Порнографические фильмы. Что может быть лучше? Страсть их героев никогда не угаснет, красивые мужи и красивые женщины, совокупляющиеся, как бессмертные боги.

И если кто скажет вам, что порнография – это низменно, это аморально и вообще недостойно упоминания, и если кто нос воротит от порнографии и напыщенно лик свой кривит – знайте, этот человек лжец. Лицемер. Нагло врёт он вам в лицо. Ведь всех интересует женский передок и как это происходит. Казалось бы, что там может происходить, всё одно и то же. Сверху, сбоку, задом – всего несколько комбинаций. Но волшебство случается, но волшебство порою действует в самых неожиданных местах.

Всё вроде бы одинаково происходит, а каждый раз по-разному.

О, длинные ночи без сна. О, воображаемые королевы моих ночных поллюций.

Как-то я задержался на работе, и мы разговорились с коллегой. Хороший парень, даром что лысеть начал на макушке. Я предложил ему пойти в бар и выпить там по кружке восхитительного божественного напитка. Однако он отказался и сказал, что сегодня идёт на «Мгновенные свидания».

– Что такое «Мгновенные свидания»? – спросил я.

– Это типа клуба, – ответил он. – Там собираются мужики и бабы. Они постоянно меняются друг с другом. Мужики подсаживаются к бабам за столики и две минуты говорят. Затем меняются. У каждого свой номерок. По окончании вечера ты выбираешь бабу под номерком, и если баба тоже выбрала тебя, то ведущий вам это сообщает и вы можете идти на свидание… Кстати, у меня есть лишний билет, не хочешь попробовать?

– Пожалуй, – ответил я. – А хмельному божеству в храме том поклоняются?

– Нет, – ответил коллега. – Это безалкогольная вечеринка. Я мусульманин, между прочим.

Ничего против мусульман я не имел, а в некоторых вопросах я даже их поддерживал, поэтому принял приглашение коллеги. И мы пошли.

Итальянский ресторанчик в полуподвальном помещении. Уютное местечко семейного типа. На столах – скатерти в красную клетку, мужчины и женщины одеты во всё красивое. Кучкуются. Мужики с мужиками, бабы с бабами, поглядывают друг на друга, как я понял, до начала соревнований с женщинами знакомиться не принято. И вот ведущий просвистел в свисток.

Началось.

Женщина номер один.

Спрашивает:

– Чем вы занимаетесь? Почему до сих пор не женились? Какое у вас хобби?

У неё лицо грустного мопсика, поэтому я сразу решил, что не выберу её.

Женщина номер два.

– Вы любите горные лыжи?

– Терпеть не могу! – ответил я.

– Следующий, – сказала она.

Женщина номер три.

Господи, да она же рыжая! Я даже к ней за столик не сел!

Женщина номер четыре.

Моя одноклассница. В упор не узнаёт меня, пьяная в дым, хохочет, как оголтелая лошадь, сбежавшая из горящего цирка.

– Где мой плед? – спрашиваю её.

Она мне говорит:

– Ох, хочешь травки покурить, малыш… двести гривен коробок. Изумительные шишки. Утончённый аромат. Идём выйдем, я тебя так накурю, что пылесосом станешь… а пыли в городе много! Аха-ха!

– Где моя ваза? – спрашиваю.

Она не понимает, ни черта эта дура с красным дипломом не соображает.

Женщина номер пять.

Блондинка, на ней зелёное платье, у неё серые глаза. Она меня стесняется, ёрзает на стуле.

– Я здесь первый раз, – сказала она.

– Меня зовут…

– Тише, – сказала она. – Нельзя сейчас имена произносить, только номерки.

– Я двадцать шестой…

– Вы здесь сколько раз бывали? – спросила она.

– Никогда не бывал и не приду сюда больше, – признался я.

– Я тоже, – сказала она.

– Вам нравится Арнольд Шварценеггер? – спросил я. Сакральный вопрос. У каждого должен быть подобный наборчик вопросов.

– Ага, – ответила она. – «Бегущий человек» – мой любимый фильм.

– Хорошо, – сказал я. – Вам нравится Кнут Гамсун?

– Ещё бы, – сказала она. – «Плоды земли» несколько раз перечитала.

– Вы любите большой теннис? – спросил я.

– А разве это не игра для дегенератов? – осторожно поинтересовалась она.

– Ну! – обрадовался я. – Последний вопрос…

– Нет, – прервала она. – Я тоже хочу спросить…

– Валяйте, сорок третий, – сказал я. – Спрашивайте.

Всё это время мы смотрели друг другу в глаза и улыбались. Между нами появилось настоящее, чёрт возьми, электричество. Феромоны, любовь с первого взгляда, верблюд мочится на собственный хвост и машет им, разбрызгивая капли мочи, дабы привлечь самку… называйте как хотите.

– Вам нравится жить в Киеве? – спросила она.

– Терпеть не могу, – ответил я.

– Почему? – спросила она.

– А что здесь хорошего, люди сошли с ума. Люди озверели, у людей, знаете ли, в головах пьяный дровосек вместо дров раритетную красную мебель рубит. А щепки летят…

– Ох как летят, – согласилась блондинка.

К нашему столику уже подошёл мужик. Он толкнул меня в плечо.

– Моя очередь, – сказал он.

– Пойдёмте отсюда, – предложил я.

– Идём, – сказала она, и мы ушли.

А ведущий кричал нам вслед:

– Это не по правилам! Не по правилам! Вы дисквалифицированы навсегда!

Мы спустились по улице Воровского, перешли по подземному переходу к универмагу «Украина», зашли в него, поднялись на четвёртый этаж и засели там в тихом баре у окна. Прекрасный вид на заснеженный Киев. Пожалуй, Киев может быть хорошим только под толстым слоем снега, подумалось мне.

Мы взяли по пиву, потом ещё по пиву и много говорили об Арнольде Шварценеггере, о великом человеке. А через неделю мы съехались, и тридцатого декабря я потерял девственность. Взрывайте уже ваши хлопушки!

И знаете что? Да ничего особенного… здорово, конечно, стать мужчиной, общество придаёт слишком много значения сексу. Видимо, маркетологи и здесь хорошо поработали над мозгами обывателей. Я бы мог наврать вам, что был потрясён и испытал удивительные ощущения и в голове моей космос взорвался к чертям собачьим. Но зачем? Кого я буду обманывать? К чему эта показуха?

Порнография – это искусство, а секс – это нищий, пытающийся догнать скоростной поезд сообщением Колыбель – Могила.

Новый год мы решили встретить с моей роднёй.

Я так и заявил:

– Приду с женщиной, и женщина эта – женой моей будет. И у нас родятся красивые дети, а позже ещё ребята.

Родня допытывалась:

– Брюнетка?

– Нет, – отвечал я.

– Блондинка?

– Нет, – отвечал я.

– Не дай бог… рыжая сука!

– Нет, – улыбался я.

31 декабря мы проснулись довольно поздно, сходили за подарками, пришли домой, немного отдохнули, и я спросил Сашеньку (так зовут мою жену, слава богу):

– Ты не против?

– Нет, – ответила она. – Забавно будет.

Я достал из ванного шкафчика машинку, постелил на край ванны полотенце, усадил на него Сашеньку и сбрил её чудесные светлые волосы наголо.

Александр Снегирёв
Нефертити

Наконец я решился. Отринул сомнения и вооружился уверенностью. Я шел в солярий.

Вы спросите, чего я стеснялся? Как же чего… Стеснялся я многого: неопытности в деле ухода за собой, стеснялся прослыть педиком, короче, просто стеснялся. Так почему же я всё-таки шел в салон красоты, где находился солярий? Мне не хотелось быть бледным. Смущала ли меня эта бледность? Нет, бледность меня не смущала, бледность смущала мою маму. При каждой встрече мама спрашивала: «Почему ты такой бледный? Ты плохо питаешься! Ты не спишь по ночам! Ты совсем не следишь за здоровьем!» Я больше не мог слышать эти упрёки, но прекратить с ней общаться тоже не мог. Я люблю маму. Поразмыслив, я решил слегка подзагореть в солярии. Совсем чуть-чуть, только чтобы прикрыть бледность. Сильно загорать было нельзя, мама не одобряла загар. Если меня заносило на пляж или мои скулы темнели под городским солнцем, мама сразу же принималась упрекать меня в том, что я желаю заработать онкологию и тем самым свести её в могилу. Солярий, который мама называла «солярисом», в её пантеоне зла приравнивался к солнцу и бледности.

Я остановился перед сверкающими дверями салона красоты, потоптался немного, дёрнул дверь на себя, прочёл надпись «от себя», толкнул дверь и оказался внутри.

Повсюду царили роскошь и благоухание. Стены мерцали цветом тусклого серебра, в зеркалах, обрамленных золочёной резьбой, проплывали таинственные отражения, хрустальные люстры струили приглушенный таинственный свет. По этому чертогу порхали кокетливые нимфы в белом. За стойкой портье, больше похожей на колесницу царицы Нефертити, горделиво стояла девушка безупречных форм и размеров, качественно выкрашенная под платиновую блондинку. Девушка взглянула на меня с царственной иронией, не лишённой, однако, некоторой благосклонности.

– Я вас слушаю, молодой человек, – молвила Нефертити со своей колесницы.

– Я… э-э-э… у вас солярий есть? – просипел я.

– Вертикальный, горизонтальный, с орошением ароматическими маслами, – донеслось с колесницы.

– А чем отличается эээ… вертикальный от горизонтального?

– В вертикальном вы стоите и можете свободно двигаться, а в горизонтальном – лежите, и в точках соприкосновения тела с лампами загар может лечь неровно. Например, на ягодицах.

Последнее слово Нефертити произнесла с явным удовольствием. Внутри меня всё перевернулось. Я покраснел, представил себе упругий зад этой крашеной царственной особы, покраснел ещё больше, потупился, увидел отпечатки моих кед на сверкающем полу и смутился окончательно.

Взяв себя в руки, я поднял глаза. Мне в лоб смотрели два полушария цвета кофе с молоком. Полушария едва не выкатывались из кружевных чашек бюстгальтера, натягивающего белую рубашку. Видимо, Нефертити расстегнула лишнюю пуговку, пока я пялился себе под ноги. Египетская царица издевалась над смущённым неофитом.

Я огляделся как-то дико, грохнул о стойку ладонью с пятисотрублевой бумажкой и рявкнул:

– На все!

– На все получится двадцать минут, вы пережаритесь, – насмешливо пропела царица.

– Не пережарюсь.

– Вам будет плохо.

«Что настоящему мужику двадцать минут солярия!» – подумал я, лихо развернулся и пошёл.

– Я же вам не сказала, куда идти, – молвила Нефертити. – Вон в ту дверь.

Я двинулся в указанную сторону.

– Крем взять не желаете? – донеслось с колесницы.

– Давайте, – измученно ответил я.

– Будьте добры двести рублей.

– Так я же вам уже все отдал.

– А… у вас больше нет денег, извините…

«А…» Нефертити произнесла как восклицание после изнуряющих минут любви, «…у вас больше нет денег» – как благодарность любовнику, а «извините» прозвучало прощанием с нежным юношей, которого она только что высосала до последней капли.

В голове у меня помутилось. На подгибающихся ногах я доплёлся до двери и, оставшись один, бросился стаскивать с себя одежду. Неожиданно в дверь постучали.

– Забыла вам объяснить, как включить солярий, – донёсся из-за двери знакомый голос.

Я, чертыхаясь, натянул трусы на оттопырившуюся плоть, прикрылся свитером и отпер замок. Нефертити переступила через мои скомканные джинсы и подошла к прибору.

– Чтобы включить лампы, нажмите вот эту зелёную кнопочку с надписью «Старт». – Нефертити оглядела моё жмущееся в углу тельце. – Если станет горячо, нажмите красную, «Стоп».

Она вышла, играя бёдрами. Я с трудом владел собой. Вскочив в солярий и задвинув дверцы, я нажал «Старт». Мои глаза были закрыты. Сквозь веки просвечивала сиреневая накаляющаяся жара. Я ласкал себя, мысленно овладевая этой ведьмой, повелительницей красоты и загара. Я мял её груди, раздвигал ягодицы и всячески повелевал ею. Через считаные мгновения я застонал, но успел подставить салфетку, которую предусмотрительно прихватил с полочки. Салфетка намокла и отяжелела. Я понял, что салфетки в солярии разложены именно для таких нужд.

В оцепенении я сполз на дно кабины и застыл. Я не заметил, как прошли оплаченные минуты и как погасли лампы. Сколько я так просидел – неизвестно. Из транса меня вывел стук в дверь.

– У вас всё в порядке? – поинтересовался голос Нефертити.

– Д-да, уже выхожу, – заикаясь, ответил я и принялся спешно одеваться. Я не стал бросать салфетку в мусорное ведро. «Ничего она не увидит, не доставлю ей такой радости». Я обернул липкий комок другими салфетками и сунул в карман. Кожа немного зудела.

Зашнуровав кеды, я взглянул в зеркало. В полумраке комнаты цвета приобретали тёмные оттенки, мое лицо казалось шоколадным. Кожный зуд усилился. Обгорел, понял я. Лицо было не шоколадным, а тёмно-бурым. Мне стало страшно, я отпер дверь.

Нефертити смотрела испытующими глазами. Я попытался юркнуть мимо, но она окликнула меня:

– Ваша сдача.

– Я же просил на все…

– Я всё-таки поставила вам десять минут вместо двадцати… Хотя вижу, что и этого много…

Я молча сгрёб деньги, буркнул «спасибо» и вышел.

На улице я осмотрелся. До дому было минут пять пешком, и я не знал, как преодолеть это расстояние с пылающей красным физиономией. На всякий случай я принялся улыбаться прохожим. Сначала от меня отшатнулась бабушка с пакетиком, потом парень в спортивном костюме грубо хохотнул вслед, и сразу после этого я встретился глазами с милиционером.

Милиционер воспринял мою улыбку с подозрением. Впрочем, любой на месте милиционера воспринял бы с подозрением заискивающе улыбающегося юнца с лицом цвета варёно-копчёной колбасы. Милиционер спросил у меня паспорт. Паспорта при мне не оказалось. Тогда милиционер велел показать содержимое карманов. Я достал ключи, кошелёк, мелочь и… комок салфеток. Надо ли уточнять, что именно этот последний предмет вызвал у опытного стража живейший интерес. Его профессиональное чутьё подсказывало, что в салфетку непременно завернуто что-то запрещённое. Что-то пахнущее большими деньгами.

Милиционер принялся разворачивать салфетки с трепетом и волнением ребёнка, разворачивающего новогодний подарок.

Я пискнул:

– Не надо…

Мой страх милиционер принял за подтверждение своих догадок и принялся разворачивать каждую складку с каким-то совсем уж иезуитским наслаждением. Я наморщился, кожа горела кремлёвской звездой. Милиционер торжествующе приподнял последнюю складку. Я зажмурил глаза. Наступила гробовая тишина. Даже прилетевшие с юга грачи перестали трещать и уставились на нас.

– Это что? – глухо донеслось из самых недр милицейского организма.

Я раскрыл глаза. Милиционер рассматривал свои слипшиеся пальцы.

– Это… это крем для загара, – выпалил я. – Я часто загораю… – Я даже ткнул пальцем в своё лицо.

Милиционер дёрнул головой, моргнул, бросил салфетки на асфальт, отёр пальцы о китель, опомнившись, принялся тереть то место на кителе, о которое отёр пальцы. И какими-то рывками пошёл прочь.

На этот вечер у нас с мамой был запланирован поход в театр. Чтобы избежать катастрофы, я сказался больным и остался дома. Мама пошла в театр без меня. Пока я мазал физиономию кефиром, эффектный пожилой господин угощал маму шампанским в театральном буфете. Пожилой господин оказался доктором наук и после спектакля пригласил маму в кафе. Они подружились, и мама перестала уделять внимание моей бледности. Теперь в солярий ходить не нужно, разве что ради встречи с Нефертити.

Максим Гуреев
Нино, или Синдром ленивого глаза

Нино стоит на остановке пятьдесят третьего автобуса, чтобы ехать на Инженерную улицу, где в панельной девятиэтажке она снимает однокомнатную квартиру у пенсионерки Александры Извековой, которая круглый год живёт на даче под Ногинском.

Тут, на берегу Клязьмы, баба Саня ходит в резиновых сапогах, шерстяных тренировочных штанах с вислыми, как древесные грибы чаги, коленями и свитере с подшитым к нему брезентовым фартуком, потому что постоянно копается на огороде. Своим видом она напоминает продавщицу из мясного отдела в гастрономе, что на углу Инженерной и Бегичева.

В этот гастроном, стены которого выложены пожелтевшим от времени кафелем, а лепнина на потолке напоминает бесформенные куски развесного творога, Нино заходит всякий раз, когда возвращается домой после работы.

Она медленно бредёт вдоль прилавков, где под стеклом покоятся окорочка и рыбы без головы, замороженные голени и говяжьи хрящи, а сидящий рядом с кассой в инвалидной коляске Серёженька провожает Нино долгим взглядом, чмокает и бормочет при этом себе под нос: «Косы рыжие густые, брови чёрные навзлёт, глазки синие, шальные, и танцует, и поёт».

Раскачивается на коляске, крепко вцепившись в обитые дерматином подлокотники.

Коляска при этом скрипит.

Наконец пятьдесят третий автобус приезжает.

Только что прошёл дождь, и поэтому автобус медленно выплывает из туманной предзакатной дымки начала октября, разворачивается, расчерчивает фарами киоски с шаурмой и обклеенный драными объявлениями бетонный забор «Автосервиса», выдыхает воздушным компрессором, как вздыхает, поднимая тем самым с земли облака тяжёлой мокрой пыли, и замирает на остановке.

Автобус напоминает сома, что долго таился в зарослях ракиты, в коряжнике, в подводной норе ли, а потом с наступлением темноты вышел на охоту.

Кстати, баба Саня, её так все звали в поселке, рассказывала, что однажды на Клязьме, недалеко от их садоводства, сом напал на человека и попытался утащить его на глубину, чтобы там заглотить.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное