Антология.

Тропинка в дивный сад



скачать книгу бесплатно

Белый зал
 
Там наверху, в местах пересечений
людских молитв и вышней немоты,
среди догматов, правил и учений
есть белый зал всеобщей пустоты.
Там – никого. Ни ангелов, ни стражей.
Туда не вхож ни дух, ни человек.
А тишина такая там, что даже
и атомы свой замедляют бег.
Его обходят стороной уныло
архангелы в сиянии знамен.
И в этом белом зале все как было
еще до наступления времен.
Туда святых на дух не подпускают,
а духи сами в ужасе бегут.
И праведники память рвут кусками,
но нет им входа в зал ни там, ни тут.
Там души птиц ни порознь, ни вместе
не могут этот одолеть заслон.
Ведь это – то единственное место,
где от себя же отдыхает Он.
 

Апокрифы
Галина Горбачева. г. Петрозаводск, Карелия


Об авторе:

Горбачева Галина Алексеевна родилась и живет в Петрозаводске, Карелия.

Окончила исторический факультет Петрозаводского государственного университета. Историк.

Первые публикации в сборниках «И будет помнить вся Россия», 2012 год, «Радиус любви», Рязань, 2015 год, в журнале «Север», 2016 год, номер 5–6.


© Горбачева Галина, 2016

Совиньон
 
…Смотри, как печально черна лоза.
Октябрь оголяет свет.
С берега дымно парит кинза,
И в гравий впечатан след.
Как будто бы след высоких котурн
Прошедших веков. Вдвоем
Мы.
И дух погребальных урн,
Лилит на плече твоем.
 
 
– Правда ли, – сумрачный птицелов,
Норвежской зимы седей, —
В снежной совятне лелеет сов —
Приманкой чужих смертей?
– Как будто бы сов молодых закон —
(А клятвы не преступать!) —
Вырвать когтями предсмертный стон
У тех, кто учил летать?
 
 
…Ночью в горах метет снегово,
Мне плечи и спину ест
Свитера старого твоего
Теплая волчья шерсть.
Терять и терпеть у лозы учись.
Счастливый путь, Жан Леон!..
«Ла Скала ди Маре» танцует бриз,
Мне нравится совиньон.
 
К Светонию
 
Вот ты пишешь, Светоний: в тот год император Тиберий
Взял когортами Рим, опасаясь волны беззаконий
От падения нравов и взлета чужих суеверий, —
Мне досадно, что ты умолчал о дальнейшем, Светоний! —
 
 
Он рассорился с магами.
Те надоели пророчить
Всюду смерть, разделение царства и смену владыки.
Он актеров изгнал; те посмели играть, между прочим, —
Средь бесчисленных казней – в распятья и крестные лики…
 
 
Преступлением стала любовь и ошибкой – свобода…
– Я услышу в ответ: что ты знаешь о времени, Эгла.
Если в Бактрии древней, на самом краю небосвода,
Рухнул глиняный храм, разве Солнце над миром померкло?
 
 
Разве кто-то постиг, что творила тогда Галилея —
И в глубины какие еще не ушла Атлантида —
И косматой звезды (ты ее называешь Галлея)
К колыбели моей, почему не склонилась орбита?..
 
 
Но позволь мне тебе не поверить, мой гордый Светоний,
С чуткой детской душой
За надменностью римской всегдашней.
Словно ангел крылом, шелк страниц холодит мне ладони…
Это было в тот год, как не стало Иешу Амашши.
 
Дельфин
 
На синем побережье рая…
 
А.
Блок

 
На затерянный призрак звезды
Из тенет океанских глубин,
В блеске молний черней черноты —
Ты плывешь, мой волшебный дельфин.
 
 
Ловишь каждый метнувшийся звук,
Что утопит начавшийся шторм…
Мой дельфин,
Мой спасательный круг,
В этой осыпи неба и волн…
 
 
Может, ты, плавниками играя,
В серо-синей воде зазвеня,
Принесешь к побережию рая
С набежавшей волной и меня?..
Там есть Дом. Там Мария, светла,
Пеленает дитя меж огней —
Так щекотно от лужиц тепла! —
А Иосиф смеется над ней…
 
В Начале было
 
Мужчина!.. Дар небытия:
В нем жизнь очнулась с воплем крови,
И замер мир, в любви и боли…
И Бог стал женщиной, творя…
 
 
Не Слово, – звук.
Алей заря.
В рычанье – шалость и угроза,
Игра зверей тигриннозвездных,
С глазами цвета янтаря,
В лесном раю звонкоголосы
Капели, трели… хмарь дика,
И, в ожидании взятка?,
Яд расточают медоносы…
И Евы грудь – праобраз Храма,
И белый клевер – свысока…
Касанье нежного соска
Сосуще-нежным: ма-ма-ма-ма…
Теплом о манит в тленье тел!
Но так наивно и упрямо
В ладошках бедного Адама
Спят Евы груди… цвет их бел,
Как блеск вспоровших небо стрел,
Где бог выпаивает злобу…
 
 
Язык Адама липнет к небу…
Тогда любовь звучит как эЛ…
Всех скорбных дней в дороге к гробу
Плесканье жала – тсс! – немей…
Сродни Великому Потопу
Молчанье.
Шелест ярких змей.
 

На смерть котенка
 
Откуда знает зверь про смерть,
Когда когтистой лапой
Скребет, хрипя, земную твердь,
Когда в попытке слабой
Спасти дитя прижмется мать
К его холодной шерстке,
И будет звать, и будет ждать
Тепла – от этой горстки
Пушистой плоти цветом в медь,
Последнего дыханья?..
Откуда знает зверь про смерть,
Вот тайна мирозданья…
И ты, мой маленький, лети,
В волшебные пределы —
Ты встретишь ангелов в пути,
Их перья снежно-белы,
И овевают сладким сном,
Печали прогоняя.
Ты с человеческим дитем
Войдешь в ворота рая.
 
Мельничная нежить
 
«Как туча, летучие мыши
Нагонят грачиную рябь
На реки, на стрелы камышин,
На морок, на топи, на хлябь».
«С колючим ознобом простуды,
Пугая прохожих и крыс,
Вода у широкой запруды
Обвалами падает вниз».
«Здесь – мельница;
Радуга брезжит;
Здесь сумрачный сом-домосед, —
И гул, что баюкает нежить, —
И омут, глубокий как смерть».
«Сны-глыбы, движенья – нерезки,
Саженных ресниц колеса
Все шорохи, стуки да трески,
Все скрипы, шаги, голоса…»
 
 
«… Бывало, горбунья-Шишига,
Синея зубов гоноблей,
Как поп деревенский расстрига, —
Притащит мешок с коноплей».
«То хлеба, то водки канючит,
То высыплет в воду табак».
«А кот в жерновах замяучит?
Прогнать бы отродье, – да как?»
«Где стиснула вишня-смуглянка
Ветлу (не блеснула б Луна)
Утопленник аль Омутянка
Придвинется тихо со дна».
«С очами песчаного цвета,
Закружит тебя, обоймет…
Бежать, оттолкнуть бы…
Да где там…
А пальцы прозрачны как мед».
«А утро на солнце богато.
Храбры: «Мол, слыхали брехню»,
Затеют возню мельничата —
«Кому нынче спать на краю?»
«Но мельник, – что черт для монаха —
И тот ведь сточил коготок,
Спознавшись с такою девахой. —
На лопасть порты наволок!»
«Смотри, припозднившийся путник!
Минуй неприветливый Дом…
Помилуй мя, Святый Заступник! —
Лихое творится кругом».
 
 
«Размолот, по ветру развеян
Волшебный пшеничный завет…
И слова такого – Рассея —
Однажды окажется – нет».
«Двулик и крылат Люцифер твой,
Влачащий державный ярем!
И ты перемолешься жертвой,
Как все, что становится всем».
 
 
«Корявая, вросшая в землю,
Корнями сосущая глубь,
Яга, стерегущая мельню,
Распружила снежную крупь».
«А в звездах, как Мельничный короб
Задела рука седока, —
Средь хлябей небесных и хвороб,
Блесной расплескалась мука».
«И чудится: в вьюжеве, в вое,
В Рождественском хрусте снегов
Скрипит колесо золотое,
В леса отгоняя волков».
«Но тел вороненые тени
Кидаются в окон гробы.
На мельнице слышится пенье
И смех, и слова ворожбы…»
«И Дом тот, и мир этот – в Ад бы —
С душой керосиновых ламп…
Все полно предчувствием жатвы…»
 
Седлышко
 
Принесли из хибары седлышко.
Побежали кони, с утешностью
Неприрученною нежностью
Раздышаться – с мороза в теплышко.
Не наученные нежности,
Хлесткой правдой располосованы, —
Отшатнувшись в ладони снежные,
Расхлебали, что ало-солоно.
Расплескалась дешевой лампочкой
Жизнь, как будто она и нежита.
Неприкаянная, ай, нежность та
Трепыхалась у света бабочкой.
 
Кипарис и роза
 
В саду, где плакал и Гафиз —
Любили – и прощали,
Светился белый кипарис
В слезах моей печали…
Летели годы, как столбы
По радугам разлуки.
Но ты вернулся, и шипы
Тебе кололи руки.
Я розу бросила в овраг,
Где никли бересклеты,
В сорочью пустынь,
В жесткий мрак
На водах Сточной Леты…
Прошла зима, белым-бела,
Пургой по снежным висам,
И роза алым расцвела
Над мертвым кипарисом…
 
 
Ты слово дал,
Но слово – раб лазури и позора,
А роза падала на лап —
У верного Азора.
К душе притиснулась тоской
Кладбищенской ограды,
Я там, где сумрак и покой,
И жухлых листвиц смрады…
Но жив… но зол еще старик,
Азоркин… еле-еле,
И ливень льет за воротник
Моей несчастной Неле.
 
Как ребрышки
 
Как ребрышки танцующей собачки
Породы такс – сочетанно-легки,
Нежнейшим дефиле балетной пачки
На шампурах томятся шашлыки!
И солон жар. Облизывая губы,
Грузин, абхаз? – раз в раз —
Гаргантюа,
Сдирая абрикосовые шубы,
Гоняет поваров, па-де-труа.
Киндзмараули – вкус с царапкой глины.
А хочешь, этикетку поменяй:
(Кивок невозмутимейшей горбины) —
И пред тобой Радеда иль… Токай!..
Три пары босоножек – к полотенцу,
Гранатом обгорелая спина.
Стихи и море – грохотом по сердцу.
И где-то далеко еще война.
Отвесный свет
Скользит наждачной дертью
По синьке гор; заката ждет старик…
И ветер пахнет порохом и смертью,
И бабочек относит на ледник.
 
Сонет, сочиненный за карточным столиком
 
Как шулер, смерть откроет два туза —
И рухнет мир, в осколках нас рассея.
Вот отчего у загнанного зверя
Легка душа, легки, пусты глаза.
 
 
Но жизнь идет.
Цинготная лоза
Обнажена.
Октябрь. Закат – алея…
Мы пьем вино, в конец игры не веря.
И стоит свеч их пьяная слеза.
 
 
Еще мы здесь, на золотом крыльце.
И весело проклятье родовое.
Еще нам не видать на жеребце
Драконьих крыл – и зло почти святое,
И так печальна флейта во дворце.
 
 
Но где был дом, там поле золотое…
 
На синергетику
 
Все страхи смертного ума,
Как это ни парадоксально,
В подкрыльях звезд,
Во тьме сусальной
Всеутверждающего сна…
Но пьем мы жизнь —
И пьем до дна!
Познал закон Вселенной Веллер,
Но от щедрот ее отмерил,
Увы, – Господь – чуток дерьма,
Немного страсти…
Самомненья
Удел, а прочим нищету;
Тем – диалектику сомненья,
Тем – нудной истины тщету,
Что всем нам смерть
В объятья ляжет…
И потому бессмертны мы,
Смиряя тело плотской жаждой —
И синергетикой – умы!
 
В целые недели
 
В целые недели
На исходе сил
В реки, что мелели,
Ливень лил и лил.
Лилий колыбели
(В них текла вода…)
Гибельно белели
С кипени пруда, —
Призрачней и падче
В гномонах секир, —
Сумрачный, но зрячий
Глаз наставя в мир.
А с небесной кручи
Под навес из грез
Приходил дремучий,
Мхом поросший пес.
Лапы клал на пламень
И смотрел на свет, —
Как заблудший Ангел —
В мандалы Всевед.
И скользили зубья
В паводках огней,
И слетали струпья
На циновки дней…
 
Даная
 
Перебивая запах яда
Предвосхищением глотка,
Как калька: чашка с шоколадом
На свет прозрачна и – легка, —
А в ней —
Криолло… Форастеро…
(Олмеков царственный секрет)
– И Три-ни-та-рио мис-те-ро
Сплели изысканный букет.
 
 
У продавщицы на прилавке
Лежат конфетные щипцы,
И, бабки-липки на булавке:
Стекают лавой леденцы,
А рама, стегнутая ветром,
Грозит разнесть прилавок в хлам —
И занавеска как конфета
Прилипла к сладостным рукам,
И эта девушка – (с которой
Мы четверть часа переждем) —
С конфетной сладостью
И шторой,
 
 
Под золотым ее дождем, —
Как я грущу, что нет Хайяма!..
На эти ситцы… сипотцы…
А небо рвется синью шрама,
И сыплет капли-дохлецы, —
И, занавески сотрясая,
Окно заглатывает высь —
 
 
Какая хрупкая Даная,
Какая прожитая жизнь…
 

И я пишу тебе это
 
У одиночества тусклы окна, стеклянны двери.
Мертвые бабочки по углам, цветы несвежи —
В Доме напротив Луны живут лишь Веры.
Надежда порой заходит. —
Но чаще реже.
Ночь в терракоте оранжево-красной лампы
(Лавы, когда-то бывшей Драконьей кровью)
Жжет лунный гелий… (сбиваясь огнями рампы,
Коты и звезды лезут на крышу —
Заняться любовью. . . . . . . . . . . )
И я пишу тебе это, vale et amo.
 
Янтарь
 
…Пора гасить фонарь…
 
М. Цветаева

 
Я думаю, что стало с янтарем.
Могильный червь как лакомство какое
Его изгрыз?
Старуха ль под тряпьем
Почуяла дыханье золотое —
И, нехотя, тайком перекрестясь, —
Позарилась, взяла его – у мертвой?
Так Время,
В спицах вечности вертясь,
Становится для нас смолой, растертой
В кругах
Твоих таинственных дерев,
В огнях
Твоих погасших побережий…
 
 
Янтарь, янтарь…
На шейках королев
Ты стал петлей, затянутой и нежной.
 
 
Исчиркана чернилами в букварь,
С колючей детской кляксою и датой,
Жизнь кончена, пора гасить фонарь…
 
 
Здесь только смерть, —
Последний соглядатай.
 
Осень
 
О двойственность имен,
О время – и скольженье
Сплошного лета лет —
В какие рубежи…
Ледеющий прибой замрет в одно движенье,
И ракушка в песок затертая лежит…
Мой камень – хризопраз,
Мне имя – безымянность!
Безмолвие огня, беззначие воды.
В без-образность стиха – шлестящая багряность,
Туманность белых крыл
Под сумерек бинты.
Где летняя жара, где мед сосновых стружек?
И я смотрю, в ладо… шшш!.. дыханье притая,
Как золото дрожит на шкурице лягушек
(Ткачами паутин – сплетенность бытия…),
Как радуга, раздав спеленутые стразы,
Доигрывает жест, улыбку… Цокочи,
Мушиная семья…
Шурк – ящерка вылазит —
И выглазит тепла последние лучи…
Над белькой хризантем метнется страшный идол —
Мохнато-рыжий шмель, сдувая свечки ос…
 
 
Настанность красоты (ей имя хризолида…),
Тяжелый ток светил и раковин – на плес.
 
Сумерки года
 
Сумерки года. Туман на косе.
Время – задумчивый инок.
Боже ж ты Боже, топить в бирюзе
Хворост полночных снежинок!..
С этой безмолвной звездой на весу
Неба волшебная рама…
В белом лесу, в одиноком скиту,
И – ни дороги, ни храма…
 

Когда о любви будет все уже сказано
Елизавета Полеес. Беларусь, г. Минск


Об авторе:

Автор сборников поэзии «Я земная и грешная», «Быль», «Не приучай меня к себе», «Свет несказанный», многих коллективных сборников, детских книжек.

Публиковалась в журналах «Наш современник», «День и ночь» (Россия), «Неман», «Немига литературная», «Белая Вежа», «Полымя» (Беларусь), в антологии «Современная русская поэзия в Беларуси», в поэтических альманахах.

Поэт, переводчик, филолог. Член Союза писателей Беларуси, член Союза писателей Союзного государства.


© Полеес Елизавета, 2016

«Я родилась не завтра, не вчера…»
 
Я родилась не завтра, не вчера —
Я сто веков скитаюсь по Вселенной.
Я родилась, когда пришла пора,
Из шороха, из шепота, из тлена.
 
 
Я родилась из шелеста ветров,
Из красок сна, из звездной тайны мира.
Когда по жилам заструилась кровь —
Очнулась Муза, задрожала лира.
 
 
И робкого молчания печать
Слетела прочь с уже уснувшей песни.
Я родилась мелодией звучать.
И с песней жить.
И в ней опять воскреснуть.
 
«Читали женщины стихи…»
 
Читали женщины стихи.
А может, судьбы?
Как на ладони – жизнь, грехи:
Судите, люди!
 
 
На выдохе, как легкий пар,
Слетали строчки —
Не вдохновенье, а угар
Бессонных ночек.
 
 
В них билась истина Творца
В момент творенья.
Сжигали женщины сердца
В стихотвореньях.
 
 
Слезами плакала заря
О чем-то дальнем…
Читали женщины не зря
Исповедально.
 
 
Господь, расплаты за грехи
От них не требуй.
Читали женщины стихи.
Но пело небо.
 
«Без музыки? Боюсь, что не смогу…»
 
Без музыки? Боюсь, что не смогу.
Без музыки? Как будто дни без солнца.
Без музыки? Я у нее в долгу,
она во мне – до нежности, до донца.
 
 
Без музыки – как мир уныл и сер!
Без музыки – ни воздуха, ни света.
Без музыки – как обнаженный нерв,
как голый нерв – чем буду я согрета?..
 
 
Я выйду ночью августа под дождь,
под звездный дождь из пламени и пыли.
В ладонь звезду, как будто медный грош
поймав, прижму – со всей последней силой.
 
 
И в сердце мне сквозь запертую дверь
она вольет —
еще не слишком поздно
дышать огнем небесных тайных сфер —
и дальний свет, и музыку, и воздух…
 
«Снова вызрела звезд семья…»
 
Снова вызрела звезд семья.
Только двое нас: ночь и я.
Только двое нас на земле:
Ночь в сиянии, я – во мгле.
 
 
Только двое нас в этот час —
Опрокинулся звездный вальс.
В кружевной накидке сквозной —
Ночь со звездами заодно.
 
 
Только двое нас: ночь и я
Перед пропастью бытия.
Только двое нас, кроме звезд,
Кроме нежности тихих слез.
 
Скажи мне еще раз…
 
Скажи мне еще раз:
«До завтра. До встречи. Пока».
Не надо менять ничего
ни в душе, ни в природе.
Пусть так же лениво
по небу плывут облака,
Кроя силуэты
согласно причудливой моде…
 
 
Скажи мне еще раз —
и больше не будет потерь,
И снова растают
тяжелые вечные льдины,
И я приоткрою
уже заржавевшую дверь,
И ветошью белою
с сердца смахну паутину,
 
 
И, сдавшись на милость
не раз обманувшей судьбы,
Я снова подслушаю
полночи тайные звуки…
На этой войне,
слава Богу, никто не убит,
А только обманут
предчувствием легкой разлуки…
 
«Когда о любви будет все уже сказано…»
 
Когда о любви будет все уже сказано,
Жар сердца погаснет, надежда умолкнет,
Я буду ничем никому не обязана:
Ни близкому другу, ни серому волку,
 
 
Ни звездам, что с нами смеялись и плакали,
Ни в рамке портрету на белой стене,
Ни раннего дождика капельке лаковой,
Ни миру, который забыл обо мне.
 
 
Я выпорхну в поле, чтоб петь и бродяжничать —
И ветер весенний расчешет мне волосы.
И стану я горсточкой пуха лебяжьего,
И стану мелодии трепетным голосом.
 
«Нет, мы не повинны, конечно, с тобою…»
 
Нет, мы не повинны, конечно, с тобою:
Так звезды сложились и солнце с луною,
Так встали планеты в шеренгу беспечно.
А мы – не планеты, а мы – человечки.
 
 
И там, среди звезд, на места наши – вето.
Мы бродим в потемках по белому свету,
По разным углам – мы уже не знакомы,
И ветер гуляет в заброшенном доме.
 

«Не изумруды, лалы и сапфиры…»
 
Не изумруды, лалы и сапфиры —
К твоим ногам бросаю струны лиры.
Пускай дрожат, изодранные в клочья,
Тебя воруя для бессонной ночки.
 
 
Пускай звенят до самого рассвета,
Сметая и границы, и запреты.
Пусть до утра рыдают, не смолкая,
И свет, и боль до плоти обнажая.
 
 
Взойдет заря, окрасив веки синью,
И лира-плач навек тебя покинет.
Но ты поймешь, до двери провожая:
И свет горит, и боль еще живая.
 
«Помолчи, луна-разлучница…»
 
Помолчи, луна-разлучница,
И о том не говори,
Как устало сердце мучиться
От заката до зари.
 
 
Помолчи, луна-печальница.
Диск твой – плаха иль костер?
Это ж надо – так отчаяться,
Чтобы душу – под топор!
 
 
Помолчи, а утром ясное
Солнце медленно взойдет.
Жизнь – она всегда прекрасная.
Лишь порой наоборот.
 
«За это прекрасное лето…»
 
За это прекрасное лето,
За лето прекрасное
Плачу неразменной монетой
И бывшею сказкою.
 
 
За этот ручей и каналы,
За белое облако
Я душу слегка растоптала
И спрятала в войлоке.
 
 
Пускай отдохнет и наплачется
В покое таинственном.
Жизнь – слезы, любовь и чудачества.
И выбор – единственный.
 
По русским пословицам
 
Во пиру чужом похмеляться, пить —
Все равно для всех нелюбимым быть.
 
 
Ибо пир – не твой и расклад не тот.
Да и на пирог зря раскроешь рот,
 
 
Если крошек горсть иль собачья кость —
Все врагов твоих вызывает злость
 
 
Или зависть,
что, впрочем, все равно…
Нелюбви не пей горькое вино.
 
Быть женщиной
 
Быть женщиной – и, значит, быть актрисой,
В любой момент идти на компромиссы,
Играть – и страстно, и самозабвенно.
И жить в плену. И воспарить над пленом.
 
 
Игрушкой быть и игроком – все вместе.
Задорно врать и много сеять лести…
Иначе – нет, не выжить в битвах грозных.
Такая вот, увы, у жизни проза.
 
«Вбираю мгновенья и слухом, и зреньем…»
 
Вбираю мгновенья и слухом, и зреньем,
И клеточкой каждой израненной кожи —
Летят они, словно бы сна дуновенья,
Летят, друг на друга ничуть не похожи.
 
 
Но каждое что-то мне все же приносит,
И каждое что-то меняет в сознанье.
Так мир обновляет пришедшая осень,
Так город растет с каждым с выросшим зданьем.
 
 
И я вроде та же – и вовсе не та же
В любую минуту, секунду, мгновенье.
А Бог милосердный, конечно, подскажет,
Что надо душе для ее возрожденья.
 
«От спеси, от гордыни – от пороков…»
 
От спеси, от гордыни – от пороков —
Не убежать нам в первозданный лес.
В отечестве не может быть пророков,
А вот пороки щедро дарит бес.
 
 
Быть может, наши души обветшали,
И мы, еще не осознав того,
Покрылись злобой, как железо ржавью,
И клич забыв: «Распни! Распни Его!»,
 
 
Смиренно лжем и ложно обвиняем,
Смиренно просим сыра пожирней,
Смиренно бьем, смиренно отнимаем
У ближнего тарелку постных щей.
 
 
Испив из чаши гнева и печали,
Все дальше мы от праведных небес.
А сердце – сердце, словно в день начала,
Все ожидает сказок и чудес.
 
«Я верую, я знаю, я дышу…»
 
Я верую, я знаю, я дышу,
Когда слова в простой узор вяжу.
Так – в казино картежнику игра,
Так – наркоману колкая игла,
 
 
Так – двум влюбленным жаркая кровать,
Так мне – очей бессонных не смыкать
До петухов – от ночи до утра,
Держа на остром кончике пера
 
 
Все чувства, весь рассудок, весь азарт;
И жизнь тасуя, как колоду карт, —
Искать в ошибках – сладость, в счастье – боль,
И раны растравлять, и сыпать соль,
 
 
И слезы лить, и сеять звонкий смех,
И нежность разделить – одну на всех,
И, спрятав сердце, душу растворить,
И все сказать, и тайну не открыть,
 
 
И за семью замками до конца
Стеречь огонь поэта и творца.
Когда мечтаю и когда пишу,
Я – бог, я – бес, я – балаганный шут.
 
«Это так неизбито…»
 
Это так неизбито:
Затменье, зачатье, рожденье.
Из души или быта
Является стихотворенье?
 
 
Иль на сердце внезапно
Небесная падает влага?..
Отчего вдруг – без залпа —
Стреляет и жжется бумага?
 
 
Не узнать нипочем:
Как, откуда слетаются строчки,
Озаряя огнем
Беспокойные темные ночки.
 
 
Только это старо,
Словно космоса тайное знанье.
И выводит перо
То, чему не отыщешь названье…
 
«Как смертнику – воли, голодному – хлеба…»
 
Как смертнику – воли, голодному – хлеба,
Так мне не хватает огромного неба,
Так мне не хватает размашистых крыльев,
Бескрайнего поля и ветреной силы.
 
 
Как моется лапкой котенок спросонок,
Так я очищаюсь —
незнаньем законов.
Сметая приличья, взлетаю —
и снова
Держусь отрицаньем
запретного слова.
 
 
Как небу нужны облака и просторы,
Как снежным лавинам – высокие горы,
Как нужен ребенку пружинистый мячик,
Так песне моей – и молитвы, и плачи.
 
«И только высокое небо…»
 
И только высокое небо,
И в небе большом облака…
А все остальное – как небыль,
Времен истончает река.
 
 
И только простор поднебесья,
Где душам, как птицам, лететь.
Пусть жизнь – невеселая песня.
Но все же – как хочется петь!
 



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4