Анна Сохрина.

Свои люди (сборник)



скачать книгу бесплатно

© А. Сохрина, 2017

© Г. А. В. Траугот, рисунок на переплете, 2017

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2017

© А. Веселов, оформление, 2017

* * *

Автобиография

Автобиографию писать сложно. Каждый писатель пишет её практически всю жизнь – своими книгами. Литературные тексты – это и есть его автобиография, хотя автор частенько и прячется за третьими лицами, своими героями. Всё равно всё написанное – он сам, и всё пропущено через него. Поэтому, если писать полную биографию, надо издавать собрание сочинений, если краткую – можно ограничиться вехами жизни, её внешними ступенями. У меня получилось что-то третье.

Итак, родилась в Питере в 1958 году. В семье, как тогда говорили, трудовой интеллигенции. Мама инженер, отец анестезиолог, много лет проработал в операционной института онкологии в Песочном. Песочное – это курортный пригород Ленинграда, там я выросла и закончила школу. Моё окружение – работники этого крупного медицинского центра, родители моих одноклассников. Вообще Песочное в те годы было интересное местечко, в основном там жила интеллигенция – медики и военные (там был ещё военный городок). Поэтому в нашем классе учились дети врачей и офицеров. С тех пор плохо переношу военных и очень люблю врачей. Когда я в 19 лет вышла замуж, родила сына и наши родители, сложившись, купили молодой семье кооператив в одном из новых районов Питера на Ржевке-Пороховых, то и на новом месте привычка общаться исключительно с медиками взяла своё. Я тут же выудила в соседних домах парочку докторов, молодых мамаш, и подружилась с ними. Иногда жалею, что не пошла в медицинский. Считается, что врачи лечат тело, писатели душу. А тело и душа так прочно связаны…

Мои литературные способности, скорей, от отца. Я вообще, как говорила моя мама, когда сердилась, – «сохринская порода». Это же подтвердил мне много лет спустя один знаменитый экстрасенс: «А вы знаете, что генетически вы полностью в отца?»

Все Сохрины талантливы. Дедушка, папин папа, был дирижёром военного оркестра, в своё время закончил консерваторию, писал музыку, моя тётка Сима, родная сестра отца, тоже музыкант и вокалист. Симона – героиня многих моих рассказов. Человек живой, непосредственный, лучезарный. У неё точный, всё подмечающий взгляд, и я многое за ней записывала. Очень сейчас жалею, что живем с ней в разных городах Германии и редко видимся, Симона подсказала мне сюжеты многих моих текстов.

Так вот, отец, когда ему было ближе к тридцати, написал рассказ «Самый трудный день». Об одном его коллеге-еврее, блистательном сорокалетнем хирурге, который пришёл после тяжёлой десятичасовой операции домой и умер на глазах у беременной жены от разрыва сердца. История эта правдива до мельчайших нюансов, документальна и горька. Как окружающая нас жизнь. Рассказ был послан на конкурс в Москву на высшие сценарные курсы, там как раз шёл набор – отца приняли, прислали приглашение, а вот учиться он не поехал.

Надо было переезжать в другой город, оставить семью, жить на стипендию. Конечно же, и моя мама была против, мне не было ещё трёх лет.

Интересно, что такая же история приключилась и со мной. На семинаре молодых писателей на доске объявлений я прочитала, что московские высшие сценарные курсы объявляют очередной набор на курс сценаристов документального и научно-популярного кино. По условиям надо было прислать свои работы. Я тогда уже вовсю писала не только рассказы, но и научно-популярные очерки для детгизовского сборника «Хочу всё знать» (помните такой?). Я подвела к стенду с объявлениями своего приятеля:

– У меня семья, маленький ребёнок, мне не уехать. А для тебя это дорога в будущее. Хочешь?

Он с мольбой посмотрел на меня:

– Но у меня же нет таких работ…

Я дала ему свои тексты. Он переделал в них «я сказала» на «я сказал», и его приняли. Во время его учёбы я частенько наведывалась в Москву, смотрела вместе с ним фильмы, спорила до хрипоты в студенческом общежитии, вдыхала полной грудью воздух творческой мастерской и возвращалась назад, к своим баранам… Почему я пишу о таких частностях? Потому, что именно они вспоминаются, когда размышляешь о прошлом. В конце концов, вся наша жизнь одна сплошная частность…

Итак, семья отца была творческая, немножко безалаберная, а семья матери инженерная, более правильная, но всё равно тёплая и шумная. Именно в ней я выросла, именно она и сформировала меня. Пока мои родители выясняли отношения, а они развелись, когда мне было одиннадцать лет, я жила с бабушкой и дедушкой в огромной разгороженной комнате коммунальной квартиры на улице Марата. Как потом пел Розенбаум: «На улице Марата я счастлив был когда-то…»

Мои родители разошлись. Отец, проучившись заочно в Институте культуры, уехал, женившись на норильчанке, в Норильск, работал там заместителем директора местного драматического театра. Отец – это особая глава, когда-нибудь я напишу её. И я уже много раз проговаривала её под разными названиями, особенно после его смерти. А умер он рано – в 64 года. Чем старше я становлюсь, тем больше его черт нахожу в себе. Человек он был светлый, добрый, щедрый и талантливый, но непутёвый, как говорила моя бабушка, вздыхая, – «без царя в голове». Добавлю ещё, что был он замечательно хорош собой. И все его дети – а их у него от разных браков четверо – красивы и талантливы. Чего же ещё?

Семья матери. Воспитывал меня дед. Всё моё детство связано с ним, и всем хорошим во мне я обязана деду, маминому отцу Фаддею Моисеевичу Эльконину. Именно ему я посвятила свою повесть «Моя эмиграция», потому что, когда писала эту вещь, всё время внутренне как бы слышала его голос, вспоминала его рассказы, улыбку, интонацию… Дед был военным инженером, морским офицером, капитаном первого ранга. Пройдя всю войну, легендарный Невский пятачок, и побывав во многих переделках, он вернулся живым. Из семи его братьев, некогда большой и очень дружной еврейской семьи, в живых осталось только трое.

Во мне с детских лет незримо жила его история, рассказанная бабушкой. Вернувшись с фронта в 45-м, дед сразу поехал в Белоруссию, в родной город Мстиславль, что недалеко от Гомеля, узнать о судьбе своих родных. В Мстиславле, оккупированном немцами, жили его мать с отцом и старший брат Нёма с семьёй… В городке до войны вообще жило много евреев, здесь проходила черта оседлости.

Из поездки он вернулся неузнаваемым, лёг на диван и пролежал трое суток не вставая. С войны, выдержав тяжелейшие бои, дед вернулся жгучим брюнетом, а с дивана встал совершенно седым.

Два дня ходил он по пепелищу родного дома. Два дня искал свидетелей произошедшего.

Оставшиеся в городке русские соседи рассказали ему, как всех евреев согнали на базарной площади, дали лопаты, заставили вырыть ров, а затем расстреляли короткими пулемётными очередями, экономя патроны. Кое-как забросав ров землёй, запретили кому-либо к нему подходить. И ещё трое суток шевелилась над рвом земля и раздавались стоны… Рассказывают, женский голос всё звал, постепенно слабея: «Нёма, Нёма…»

Эта история никогда не даст мне жить в Германии спокойно. Хотя чего уж… Почти в каждой еврейской семье, если поспрашивать, произошло что-нибудь подобное.

Это моя мама сказала, когда мы подали документы: «Немцы зарыли живьём мою бабушку, а ты хочешь, чтобы я ехала жить в Германию?»

Однако живём…

В 2001 году я получила американскую литературную премию за рассказ «Дорога на Мёртвое море». Я там написала об этом – внутренних терзаниях, когда американские и израильские евреи с внутренней ехидцей спрашивают: «Ну и как еврей может жить в Германии?» И как трудно на него отвечать. Рассказ с лёгкой руки Дины Рубиной перепечатали во многих русскоязычных изданиях по миру, где живёт еврейская диаспора. Он вызвал широкий отклик. Но одним высказыванием я особенно дорожу.

Я выступала в Кобленце. Надо сказать, по прихоти судьбы в этом старинном немецком городке обосновалось много бывших питерцев. Я с ними дружила и приезжала выступать каждый год, когда писала что-нибудь новенькое. На этот раз меня почему-то усадили не на сцену, а в зрительный зал, и торжественная устроительница вечера, загадочно блестя глазами, шепнула, что меня ждёт большой сюрприз. Раздвинулся занавес, и один за другим зрителям показали два спектакля – инсценировки по моим рассказам «Фрау Кац и фрау Фогель» и «Обрезание». Я смеялась и умилялась вместе с залом и была, честно говоря, в приятном недоумении – неужели это я так написала?

На следующий день мне выдали лучшего русского экскурсовода, бывшего киевского профессора-генетика, с тем чтобы он познакомил меня с достопримечательностями города. Стоял январь, погода выдалась премерзейшая – пасмурная, с пронизывающим ветром и холодом. А профессор всё рассказывал и рассказывал про героическую историю Кобленца… Я кашляла, сморкалась в бумажные салфетки, целую пачку извела и несколько раз просила его о пощаде – закончить сию нескончаемую повесть за чашкой горячего чая с ромом в каком-нибудь тёплом кафе… Но профессор был неумолим и страстно отвечал, что эту часть города я ну просто обязательно должна увидеть собственными глазами. Через час хождений под ледяным ветром я поняла, что начинаю его тихо ненавидеть. В конце концов, решительно распахнув дверь ближайшего кабачка, я в полном изнеможении, сотрясаясь от приступа лающего кашля, плюхнулась за столик. Через полчаса, когда я наконец отогрелась и выпила три чашки горячего чая, профессор, задумчиво глядя на меня, произнёс фразу, от которой моё сердце дрогнуло.

– Знаете, Анечка, – сказал он мне, неспешно размешивая чай, приблизив ко мне немолодое, прорезанное морщинами лицо. – А ведь ваш рассказ «Дорога на Мёртвое море» – это письмо каждого из нас самому себе…

За эти слова я сразу простила ему всё.

Но я опять сбиваюсь с автобиографии на важные моему сердцу частности.

Итак, я очень любила моего деда – он был главным в моём детстве. Когда я родилась, он ушёл в отставку, мама и бабушка работали, со мной сидел дед. Это был шолом-алейхемовский Тевье-молочник, беззаветно преданный семье и детям человек. И в то же время дед был необыкновенно добр, мудр и оптимистичен. Всех своих внуков он качал на коленях, пел песни, рассказывал семейные истории. И когда через много лет мой пятилетний сын стал мне картавя объяснять: «У дедушки Феди было семь братьев – Натан, Гриша, Зяма, Иосиф…» – я замерла от пронзившего меня острого чувства родности, семейной преемственности и любви – когда никогда, ни в какой ситуации, родных не бросают, и поняла, что это дедушкина заслуга.

«Сперва я помогу родственнику, потом еврею, а потом уже всем остальным…» – эти дедушкины слова я процитировала на одном из своих выступлений в еврейской общине в какой-то острой полемике… И по потеплевшим лицам в зале поняла, что сказала что-то очень важное, и прежде агрессивный зал затих, настроившись на совсем другую, более спокойную и доброжелательную волну.


У деда в характере было главное – мудрость и природная доброта. За это его любили и уважали сослуживцы и однополчане, и я это видела. Каждый год 9 мая в День Победы он брал меня на встречу однополчан. Это было трогательное и волнующее зрелище – как они обнимались при встрече, похлопывали по плечам, неспешно рассаживаясь, выпивали, поминая погибших, разговаривали… Там была атмосфера истинности, непоказного глубокого понимания и любви. Деда все очень любили. И я, совсем ещё девчонка, была очень горда им.

Дед прожил долгую жизнь – 86 лет. В 1992 году у меня родилась дочь Аркадия, я в то время я увлекалась астрологией, читала всякие гороскопы и с интересом изучала, какой же характер будет у моего ребёнка, рождённого под знаком Скорпиона.

В гороскопе говорилось, что Скорпион при своём появлении на свет забирает у вселенной столько энергии, что за год до рождения или в течение года после рождения этого знака в семье кто-то должен уйти. Я в это не поверила. Радостные хлопоты материнства заслонили всё. А через полгода умер дедушка… Интересно, что теперь когда я встречаю приятельниц, у которых дети Скорпионы, я настойчиво выясняю – умер ли в семье кто-то.

– О, да, – сказала моя подруга, – за три месяца до рождения сына у мамы умерла сестра, моя тётя.

– А у нас бабушка, – сказала другая.

– А у меня отец… – горько вздохнула третья.

Увы, гороскопы не врут.

Впрочем, я опять отвлекаюсь. Дед прожил долгую и хорошую жизнь, а его жена, моя бабушка Мэра, поставила рекорд долголетия в нашей семье и умерла в Америке на девяносто восьмом году жизни. В 1994 году мы уехали в Германию, а моя родная тётя Лиза, мамина единственная сестра, вслед за своей дочерью в Америку. С Лизой уехала и 93-летняя бабушка.

– Как бабушка? – звонила я Лизе в Америку, справляясь о здоровье близких.

– Хорошо. Учит английский.

Бабушка Мэра была уникальным человеком. В молодости она училась в Москве в Институте химической промышленности. Очень увлекалась поэзией, живьём разговаривала с Маяковским, знала огромное количество стихов, причём декламировала их до глубокой старости. В зрелые годы бабушка руководила огромным производством на химическом заводе, производящем серную кислоту. Так что слово «серная кислота» звучало в моём детстве с большой частотностью. За изобретения в области производства этой самой кислоты бабушка получила медаль и грамоты ВДНХ. По её стопам пошла и её младшая дочь Лиза. Правда, она уже всю жизнь занималась разработкой и производством всевозможных смазок. И тоже в этом очень преуспела. Сейчас Лиза сидит со своими внуками в Бостоне. Коллеги дочери, американцы, как-то узнав, что за свою жизнь наизобретала Лиза, просто всплеснули руками. В Америке она бы давно стала миллионершей. Правда, моя родня в Америке навёрстывает упущенное умными головами своих детей. Моя двоюродная сестра Маша – программист. Она всё время зовет меня погостить в их огромном доме с бассейном в окрестностях Бостона…

Когда я впервые съездила в Америку, а было это ещё семь лет назад, то вернулась в Германию с тяжёлым сердцем и с совершенно чётким убеждением, что привезла детей не в ту страну. Впрочем, о моём отъезде я уже рассказывала. Кроме того, увы, история не терпит сослагательного наклонения…

Забавные метаморфозы происходили в семье, расселившейся по разным континентам. Моя мама переехала в Германию вслед за мной. А Лизин сын со своими детьми всё ещё оставался в Петербурге, и Лиза, мамина сестра, решила из Америки поехать в Питер, чтобы посидеть с внуком. Мама, в свою очередь, была срочно командирована из Германии в Америку, чтобы остаться со старенькой бабушкой Мэрой, которая хоть и храбрилась, но на 96-м году жизни не могла всё делать сама.

– Будни еврейской семьи, – задумчиво прокомментировал мой сын. – Одна сестра летит из Германии в Америку, чтобы другая из Америки полетела в Россию увидеться с внуком…

Кто мог такое придумать ещё 15 лет назад? Бабушка с дедушкой были удивительно срощенной, любящей друг друга парой. И мне повезло, что большую часть своего малолетства и отрочества я провела у них.

Картинки детства – о них я могу писать бесконечно.

Итак, как я стала писателем? Писать начала рано, ещё в детстве мир представлялся мне эдакой волшебной шкатулкой, напичканной до краёв сокровищами смешных, грустных и поучительных историй. Иногда я их записывала. Ещё во втором классе всем ученикам велено было описать предмет, а я написала трогательную историю дорожной сумки, которая потерялась. Учительница читала моё сочинение классу и была поражена не меньше, чем я. В восьмом классе я победила в конкурсе сочинений, объявленном детской газетой «Ленинские искры» (Господи, ну и названьица были в те времена!) и была награждена путёвкой в «Артек» в юнкоровскую смену.

И печататься начала рано – когда мне было восемнадцать, в модном литературном питерском журнале «Аврора» (кстати, выходившем тиражом 1 миллион экземпляров) вышел мой небольшой юмористический рассказ.

Это было событие – публикация в литературном журнале, да ещё под рубрикой «Бульвар молодых дарований»! С последним штатные юмористы явно переборщили. Однокурсники, а я тогда училась на первом курсе университета, стали дразнить меня Бульварной Девушкой.

Потом я познакомилась с Викторией Токаревой, её рассказы тогда очень волновали моё воображение. Конечно, мне очень хотелось показать ей, что я пишу. Мне помог случай. В середине восьмидесятых у Виктории Самойловны был назначен литературный вечер в Доме писателя на Воинова. Помню, был страшный мороз, писательница вышла на сцену пухленькая, розовощёкая и выдохнула в зал: «А я думала, в такой собачий мороз никто не придёт!» И я полюбила её ещё больше.

После вечера, умолив своих знакомых провести меня за кулисы, я была ей представлена и даже взяла у писательницы интервью для одной из ленинградских газет. А когда посылала материал, то положила в конверт ещё парочку своих рассказов. Я думала, Токарева не ответит, а она прислала тёплое письмо, которое долго хранилось в моей папке «Самое важное». «Твои ранние рассказы лучше моих ранних, тебе обязательно надо писать. Приезжай. Поговорим подробно…» От радости я прыгала выше потолка, как любила говорить моя бабушка, и понеслась в Москву на следующий же день «вперёд собственного визга», опять же по бабушкиному меткому выражению.

В тот визит я познакомилась не только с Викторией Токаревой, но и с её дочерью Наташей, с зятем Валерой. Этот невысокий большеглазый мальчик сейчас стал одним из самых известных и прославленных режиссёров России – Валерием Тодоровским. Да, время удивительно расставляет встреченных тобой на сцене жизни…

Из Москвы я вернулась с небольшим токаревским предисловием к двум своим рассказам – «Французские духи» и «Такая длинная жизнь». Их напечатали в «Авроре», но уже не в легковесном отделе юмористики, а в отделе прозы. Там тогда работала жена поэта Александра Кушнера Елена Невзглядова, на редкость милый и интеллигентный человек. Потом меня напечатали ещё и ещё…

В Ленинграде я жила весело и интересно. Поэтому в эмиграции мне до сих пор кажется, что я из большого шумного и переливающегося разноцветными огнями города, где я ходила на все киношные, литературные и театральные премьеры, волею судьбы попала в духовную деревню, хотя и с хорошими бытовыми условиями.

Правда, уезжали мы не по собственной воле.

Впрочем, всё это я описала в своей повести «Моя эмиграция». Вот уже больше десяти лет живу в Германии, сначала в Кёльне, потом в Берлине… Что сказать?

– Мне в Германии всё равно где жить – все города одинаково чужие… – так говорит одна моя героиня. Частенько так думаю и я… Правда, Берлин мне нравится гораздо больше. Просто масштаб города совпадает с тем, к чему я привыкла. А в Кёльне мне всё казалось, что я уехала куда-то в отпуск и каникулы никак не кончаются…

Успехов я здесь особых не достигла, немецкий язык как следует не выучила.

Пишу рассказы из жизни еврейской эмиграции. Иногда читаю их на вечерах, и людям это нравится. Они узнают в них себя, грустят и смеются вместе со мной. Их тепло греет мне сердце.

Что ещё? У меня двое детей – сын Илья, он уже взрослый и самостоятельный, закончил в Бонне университет и теперь программист в немецкой фирме. У нас давно произошёл обмен ролями «дети – родители».

– Мама, какие у тебя проблемы? – строго спрашивает он взрослым голосом меня по телефону.

Я вздыхаю и начинаю по-детски жаловаться. Меня опять обидели. Что-то не сделали, потому что не так поняли мои путаные объяснения на чужом языке.

– Ладно, я позвоню в этот «амт», – строго говорит он. – И всё решу.

Практически он решает все мои и бабушкины вопросы, связанные с окружающим нас официальным немецким миром, так как уже в совершенстве владеет языком. А для меня написать короткое письмо издателю по-немецки страшное мучение. По-русски с такими трудозатратами, мне кажется, я могу написать целый роман. Илюшу я очень люблю, он вырос замечательно тёплым, умным и ответственным человеком. Можно сказать, что он мой единокровный сын.

Дочка Аркадия учится в одной из гимназий Берлина. Она хорошая девочка. Внешне и внутренне больше похожа на моего мужа, человека серьёзного, специалиста по живописи, коллекционера и писателя Михаила Аркадьевича Вершвовского. Наверное, это к счастью.

Вот и всё. Потому что биография и так получилась слишком длинной. Остальное потом…

Рассказы разных лет

Шанс на счастье

Лариса была бесхозная женщина. Ключевскому она так и сказала про мужа:

– Он мне не хозяин.

И эта фраза решила всё.

Лариса работала редактором радиовещания на заводе. По вторникам и пятницам она говорила в микрофон высоким, модулированным голосом, подражая дикторам телевидения:

– Говорит объединение «Свет». Здравствуйте, товарищи. В эфире…

Если был вторник, то в эфире звучали «Новости», а если пятница – музыкально-информационная программа «По вашим заявкам».

Объединение выпускало осветительную арматуру.

– Двадцать пять лет работает в цехе абажуров Клавдия Филимоновна Курочкина, – читала в микрофон Лариса. – Впервые она переступила порог заводской проходной совсем молоденькой девушкой. Все эти годы Клавдия Филимоновна трудится на одном месте и выполняет ту же операцию…

«Да я бы застрелилась, – думала Лариса, – если бы двадцать пять лет просидела на одном месте и клеила абажуры».

– В дни её трудового юбилея мы хотим пожелать ей счастья и здоровья и поздравить её хорошей песней. Вот такое тёплое письмо, – продолжала Лариса, – прислали к нам в редакцию товарищи Клавдии Филимоновны. Для вас, Клавдия Филимоновна, звучит песня «Когда я буду бабушкой» в исполнении Аллы Пугачёвой.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7