Aнна Санина.

Возвращение. Книга-дорога для тех, кто любит путешествовать, но всегда возвращается к себе



скачать книгу бесплатно

Знакомство – это интерлюдия. Это промежуток между открытием своей второй, физической натуры и действием, купание в лучах новых мыслей и ощущений. Открывая для себя другое тело, понимаешь всю бессмысленность попыток познать его полностью и поэтому не устаешь пытаться сделать это вновь и вновь.

Дополнение друг друга – вот что следует после знакомства. Дополни меня здесь, заполни меня там, отними, добавь, стой спокойно, молчи. Мы с Пеппером были как корабль, который стремится уйти в синие морские глубины, но не может, потому что его держит якорь. Канат натянулся до предела, и я увидела все, как есть, в неприкрытом голом веселье. Опустилась на пол в теплое кресло человеческого тела. Была по-дурацки пуста, растеряна. Изумлялась простоте происходящего. Чувствовала недоумение.

«Маленький trip в…», – он напоил меня этими словами, даже не досказав. Истина в черных от вина губах наполнила меня несоответствием мира, его ложной скованностью и вульгарной порочностью. Я понимала, как бессмысленна физическая связь, если нет связи духовной. Упивалась этим чувством.

Так пролетали мгновения, где не оставалось мыслей. Стрелы падали в безликую воду, не оставляя на ней кругов. Поддаваясь метаморфозам сотни раз убегала оттуда, не сделав ни шагу.

Молчание – наркотик, к которому привыкаешь моментально. Отдаленность, благопристойность, молчание. Холодное дыхание вырывается на волю и толкает снежинки друг к другу плотнее, теснее. Происходит обмен веществ и микроэлементов из воздуха, побывавшего уже в сотнях других легких.

Я молчу, а Пеппер мягко передвигается по ковру в белых кедах. Он – не тот, каким казался мне раньше. Он – сама доброта в расплывшейся улыбке, сама непристойность в улыбке, измеряющей его лицо.

Стенка в проходе между этажами – совершенно обычная стенка в подъезде. Она облупилась, потрескалась как скорлупа, по ней проскользило несколько пар ног, на ней оставили отпечатки лбы и кулаки. Они назвали стенку Марсом. Почему? Не известно. Просто Марс, а на нем марсианские письмена из загогулин, оставленных нашими предшественниками. Три человека на лестничной площадке – я, Пеппер, Боб Марли. Мы вдыхаем обжигающий дым и, после, медленно как кошки выступаем в коридор. Мы – пешки на неправильной шахматной доске и шагаем по желтым квадратам, почти не ступая на черные. Движение гуськом – я отчего-то чувствую себя почти как в больнице. Размахиваю руками, будто режу воздух на пласты, съезжающие вниз, под ноги. По бокам – отсеки квартир, и я знаю, что они пусты. Там нет никого. Есть только одно место в этом доме, где кипит на медленном огне жизнь, где разливается вино по бокалам, где невидимый хоровод голых девушек разносит севрюгу и черные узкие сигары на подносах цвета новорожденного года.

Открываются двери лифта, и мои глаза внимательно съедают образ мужчины. Кто он и чем занимается, я не знаю. Да это и неважно. Он обожает Боба Марли, и принес ему подарок. Вздохи, объятья, неизмеримая радость, синий костюм, ожерелье из деревянных бусин, очки в черной оправе.

«Солнышко пришло!» – улыбаясь, говорит мне Пеппер.

Все возвращаются в квартиру. Жена Солнышка усаживается за стол, ее пальцы бегают между блюд, цепляют ложки и проворно накладывают всего понемногу в тарелку. Солнышко целует Боба Марлив щеку, проводит по коротким волосам своей лучезарной ладонью, обдает светлым взглядом, сбросив очки в черной оправе, опять целует, наслаждается.

Раскуроченный подарок лежит на диване. Бумага, лента – какой праздничный мотив! Боб Марли безмерно рад, он кладет вою голову между створками синего костюма, утыкается большим носом в добрую грудь.

Я делаю несколько неровных шагов в сторону стола. Пеппер вскакивает и наливает мне еще вина. Мне видится девушка-змея, худенькая стройная акробатка. Голова ее где-то у пяток, а на натянутый как парус живот ей ставят бокал, из которого пару капель окрашивают ей кожу. Ее растянутый пупок можно созерцать и созерцать, а капля вина похожа на Красное море, почему-то переместившееся из Африки в Богемию. Тут же следует другой образ. Милые мальчики под светом люминесцентных ламп со вздернутыми в стильном беспорядке волосами. Их влажные глаза излучают томную свежесть. Крепкий аромат. Треугольник недопитого мартини на краю белоснежной раковины. Железные пряжки на мускулистых животах. Плавные углубления. Все в кафеле, до невозможного чисто. Они здесь живут, им хорошо вместе. Содержимое сознания развертывается контекстной рекламой. Меня ужасает такой поворот событий, но я быстро вспоминаю, что могу управлять этим.

Это как одно слово, услышанное случайно. Незначительное, легкое, но, вмещающее в себе массу ассоциаций, ответвлений, делений, как целый огромный замок с потаенными комнатками. Я вытаскиваю из этих комнаток какие-то моменты и меняю их местами, разрешаю им вести себя как угодно – разрываться на мелкие кусочки или слепливаться в снежный ком.

Я – в городе, месте, населенном людьми, но не вижу и не слышу их. Все это проходит сквозь меня как легкая тучка серого дыма. Я обвожу взглядом комнату, сидя на том же месте. Лена, жена Пеппера, все так же скучает на диване, подогнув под себя худые ноги. Ее большие серые глаза останавливаются на мне, приходится улыбнуться, но этой улыбки я не чувствую к ней внутри, как и она ко мне. У нее уставший взгляд, у нее тяжелый отходняк. Свитер Пеппера сидит на ней отлично. Лена боса. Тонкие щиколотки, вьющиеся волосы. Она из другой сказки и ей не нужны толстые письма, Лена уже многое знает в этой жизни. Но все же ей необходимо рядом более сильное плечо, на которое можно опереться. Рядом садится Боб Марли, и Лена кладет голову ему на плечо. Пеппер гладит ее босые ступни.

Выхожу в туалет, возвращаюсь, кто-то идет в коридор, на балкон. Я двигаюсь по комнате вместе со всеми. Комната – сосуд с жидкостью. Огромный великан, непохожий на людей пьет ее и выпускает обратно. Мы как эта жидкость, мы теряемся в стенках сосуда, ценность которого определяется его даосской внутренней пустотой. Молча улыбаюсь: больше пустоты на сегодняшний вечер сосуд вместить не сможет. Мне пусто до странного и я знаю, что когда уйду отсюда, то не смогу собрать ни единой целостной мысли. Внутри себя я хожу по осколкам разбитого белого зеркала. Весьма мазохистское наслаждение, но лучшего и пожелать нельзя.

Я стою у лифта. Пеппер просит Боба Марли, который идет меня провожать, подождать внизу. Глаза Пеппера лучатся нездоровым блеском. «Я прибью свои слова гвоздями к этой бумаге и отправлю их лететь к тебе. И забудь о них… пока. Спасибо». Мое состояние выражается шестью последними словами. И забудь о них… пока. Спасибо. И больше ни звука. Пеппер спрашивает, в чем дело, почему так рано. Клянусь – я ни при чем, я наблюдаю как бы со стороны, но нечто взрывается и выплевывает комок: как скучно!

Он целует не меня, а мои почерневшие губы. Через минуту мы с Бобом Марли хрустим ботинками, кормим кожу лиц холодным ветром. Пару невнятных звуков. Никого. Хрум-хрум. У Генри Миллера ночь «нависала черным гамаком в белых дырах под тяжестью спящего Бога». У меня Бог давно прорвал гамак и ушел далеко, без объяснений.

Цветной бульвар черно-бел. Так бывает только в Москве. Ночь пуста как лес – даже эхо в ней вырастает. Умерло Солнце. Не жаль. Отчего? Страшно, Господи, умерло Солнце. Голова полнится аллюзиями. Звук последних кадров дня завораживает. Я думаю, а что было бы, если бы мы заблудились? Но это невозможно.

Картинка постепенно исчезает, теряет постоянно хрустящую морозную форму и трансформируется в уютную кухню. Вношу в дом за собой тяжелую лихорадочную сущность. Захожу в комнату, а он улыбается мне сидя на полу. Он еле заметно покачивается в такт музыке. Медленно и плавно. Мрр-мяу, в кухне сыр и салат, жасминовый чай жаждет обогреть мою ободранную вином душу. Он сидит на полу и… чепуха, коты ведь не умеют улыбаться. Беру его на руки. Он проводит хвостом по моей щеке, и я открываю глаза.

Вокруг по-прежнему никого и темно. Падает снег и ложится мне на лицо мягким маревом. Сколько времени прошло не знаю. Не холодно, не странно. Дорога обратно через озеро не кажется долгой, потому что я захвачена увиденным сном, подсмотренным видением, проходом в другое пространство, назад в прошлое. Быстро дохожу до отеля, где все уже спят, пробираюсь в комнату, падаю на матрас и проваливаюсь в черноту до самого светлого утра.

14

Вернувшись домой, я позвонила Насте.

– Как ты, солнце, поживаешь в сумрачном Франкфурте?

– Хорошо поживаю, мои на несколько дней к родственникам уехали, и я одна.

– Чем же занимаешься?

– Сны смотрю. – Мне показалось, что Настя потянулась. – Погода ужасная, дождь ветер и я наконец-то отсыпаюсь и книжки читаю. Алису, вот, в Зазеркалье перечитываю.

– И что тебе снится? – Я позавидовала Настиному положению.

– Ооо, много чего. – Уклончиво ответила Настя. – Мне кроме снов интересны еще и пограничные состояния, то, что происходит между явью и впадением в глубокий сон, дрема, сумерки сознания. Вот сегодня, кстати, интересная цепочка образов была.

– Расскажи. – Попросила я Настю.

– Знаешь, такие вещи обычно в долговременной памяти не задерживаются, поэтому я стала их записывать. Сейчас тетрадку возьму.

В трубке послышался шорох. Дети внизу играли с котами – то и дело слышалось мяуканье Феликса, которому вторило молчание Лорда, так что в их протесте против детского владычества возникало что-то похожее на точку-тире Морзе.

Настя вернулась. Я прислушалась к ее дыханию в трубке. Она начала читать:

– Алисе страна кажется малопонятной, малоприятной, даже тревожной. Все вокруг меняется со скоростью бегущего облака. Пейзажи существуют одномоментно и постоянно распадаются на частицы.

С ума сойти, какая карусель – Алиса тянет руки к земле, чтобы ухватиться за нее и обнаруживает размокшую грязь. От нее идет глинистый запах, в нее хочется уткнуться носом, как в давно забытую утробу.

Алиса берет внутреннего шляпника на абордаж, пересиливает свое боящееся, бьющееся «не хочу», снимает туфельки и переступает с ноги на ногу. Капли безумия взрываются внутри, ей уже нравится наблюдать за нестойким, рваным сюжетом. Ее больше не пугает чужая земля.

15

Я на Вертер-Зе. Просто поразительно, что, мечтая о сказке год назад, после двух часов в Альпах, я попала в нее сейчас надолго. Небо здесь двойное, оно отражается в воде и этим передает ей свои краски. Горы – экватор между двумя стихиями. Еще вчера я жила в зиме и согревалась только быстро спускаясь с гор на лыжах и выпивая чашку глювайна2020
  глинтвейн по-немецки


[Закрыть]
, сегодня я в готовой распустится весне – и все это в радиусе нескольких десятков километров.

Австрийцы шепчут ногами гальку у берега. Утки и лебеди щиплют друг друга за хвосты. Они с просящим покрякиванием подплывают к понтонам, ищут у людей добычи. Но бедные птицы не знают о том, что у воды прикреплена табличка с надписью: Fuettern verboten. И ничего они не получат. Это, кажется, участь всех окультуренных, вынужденных жить в цивилизации животных и птиц. Собакам положено есть один раз в день, говорят люди. Я не могу выносить их жалобных просящих взглядов, каждый раз, когда мы сидим за столом и поедаем бутерброды, супы и мяса. Бедные животные готовы есть сутки напролет, а получают лишь миску сухого корма в день да какие-нибудь объедки. Но хватит об этом. Солнце светит ровно над двугорбой горой, бросая в глаза искрящуюся пыль. Нежные облака напоминают своими формами о быстротечности, а небо настолько светлое и легкое, что к нему хочется прижаться и не отпускать.

16

У моего нового учителя немецкого Шнеевайса2121
  Schneeweiss – белоснежный (нем.)


[Закрыть]
такая белоснежная фамилия, что странно, что волосы у него на затылке опали, а не побелели. В нашей группе все молодые хотя бы с виду.

Финны, как и полагается, сдержанны и воспитаны, до того, что их имена не задерживаются в памяти.

У чилийца Кристиана такой голос, что его можно смазывать маслом вместо скрипучей двери. У словенки Майи доброе и простое лицо, хотя может оно и меняется, когда Майя играет на фортепиано. У сербиянки Виктории ребенок умеет говорить на трех языках.

А украинец Юрий кажется мне таким знакомым, что я думаю, не вернулась ли я просто в какой-то из своих предутренних снов?

У меня есть неделя, чтобы написать поэму о Клагенфурте и моем видении будущего. Так говорит белоснежный профессор Шнеевайс.

Почти два месяца в Австрии, два месяца в треугольнике из катетов гор, гипотенузы реки и озерного одиночества. И вот опять – среди людей. Приятно сидеть и замечать краем глаза мужские руки и хрипловатые улыбки. Приятно высыпать в университетский двор с толпой студентов, пройти в холл, где празднуется очередная вечеринка. Я жду, когда меня подхватит отец семейства и увезет прочь из города, ночевать в деревянный дом, и не хочу этого, лелею каждую минуту его опоздания.

Один раз, когда все уже разошлись, а я сидела на лавке и в ожидании, когда меня заберут, читая у Павича: «А ее ревность и страсть были простодушны и огромны» как услышала:

– Привет!

Я подняла голову и узнала Мири.

17

Она была очень молода и ладила со своей веселостью и кокетством, равно как нередко ждала в гости хандру.

«Она по-горному светла», – думали парни, глядя на нее, и купали ее юное восточное тело в своих взглядах, как в молоке. Она же близко к сердцу принимала их улыбки и обиды, а упреки игнорировала. Парни интересовали ее пока только издалека.

Она жила на берегу озера и по вечерам выходила курить и смотреть на темные горы. Выкурив сигарету, она бросала окурок на пол балкона, возвращалась в комнату, и засыпала до того, как он успевал потухнуть.

У Мири была такая большая кровать, что на ней спокойно могли уместится три человека вместе со своими сновидениями. По утрам кровать всегда была усеяна обрывками снов, которые путались в золотистых шелковых складках вперемешку с ее густыми черными волосами, опавшими за ночь.

«Я не узнаю воскресенье», – любила говорить она после окончательного пробуждения в выходной день, которое случалось никак не раньше двенадцати дня.

Ей нравились беспечно красивые негры и мексиканское блюдо чили кон карне, потому что от первых у нее увеличивались глаза, а от второго становились горячими губы.

Мы с ней целовались в щеку, но по выходным спали в одной постели, а утром она смотрела на меня взглядом пантеры из-под растрепанных ресниц.

У нее мне часто снилось море. Там я была ребенком. В одном сне я увидела море в первый раз, и как раз поворачивалась к родителям, чтобы сообщить им какое оно ошеломительное, как мои, еще шепелявящие слова застыли во лбу мальчика, который в тот момент прыгал на одной ноге и пытался словить некую морскую стрекозу. Хлоп! Всплеск ладоней (стрекоза все же улетела) и длинный перекрестный плач (перекрестный потому что немного ниже у изгибов бухты еще одна маленькая девочка ударилась о колено своего прыгающего брата). Девочка была лет на пять брата меньше и звали ее…

– Мири, Мири, иди сюда, дурашечка ты моя стоеросовая. Зубчик-то, господи, выпал, но ничего, малышка, не плачь, новый вырастет, кровушка утекает, дак ничё, до свадьбы заживет!

Я горько плакала в последнем предутреннем сне, и мне было ужасно жаль потерянного зуба. Не помню, как меня утешали, но помню, как мальчик, который своим двенадцатилетним лбом вышиб мне зуб, растерянно смотрел то на меня, то в сторону бухты, откуда доносился такой же детский крик. И вот уже, совладав с удивлением, серьезно вслушивался в двойной рев – мой и неизвестной девочки там внизу, у моря. Внезапно плач ушел из меня, но все еще доносился из бухты. Мальчик тревожно прислушивался к нему, и я вдруг поняла, что он впервые услышал милый его сердцу голос, тогда еще тонкий и пронзительный детский вопль. Я проснулась от удивления, такие странные сны мне давно не снились. Мири спала, ее тяжелые черные волосы разметались по подушке.

Отец Мири работал в дипломатических кругах и умер от сердечного приступа, когда Мири было всего четыре. Мири запомнила только бледное высохшее лицо мамы и рычащего брата Азиза. Потом ее на две недели отвезли к бабушке за город. Воздух кишел насекомыми. Соседские мальчишки ловили толстых синих стрекоз большими сачками и выплескивали их крылатым веером прямо в лицо маленькой Мири. А она кричала, но не от страха, а от негодования.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

сообщить о нарушении