Анна Райнова.

Безымянный замок. Историческое фэнтези



скачать книгу бесплатно

– Ещё нет, он готовится к выходу.

– Хорошо. Я буду ждать в базилике, – она оглянулась на свою свиту. Девушки застыли на почтительном расстоянии, дожидаясь пока госпожа закончит беседу. Мечислав кивнул, но дурман развеялся, лишь когда процессия добралась до ворот храма.

Верно это все же был дурман, иначе он не мог объяснить отчего всякий раз при виде Иоанны замирает, бледнеет или краснеет, не в силах ответить складно ни на один вопрос девушки. Ведь он любит другую, сам так сказал отцу еще три года назад, нет, уже четыре, когда волею судеб попал в Бялу; Казимир тогда занемог и остался дома под присмотром придворного лекаря. Там на турнире по случаю Успения Богородицы юный оруженосец заметил на галерее прекрасную Эльжбету, дочь богатого купца. Девушка показалась ему затерявшимся среди смертных ангелом. Он мог поклясться, что от её нежного лица исходил небесный свет, заставляя горячее молодое сердце сжиматься в немой истоме покуда девушка не скрылась в разномастной яркой толпе.

Выспросив у местных служек про белолицую панночку в золотом платье, он выпросил у Одера родного дядьки Казимира оруженосцем у которого служил все годы учения трёхдневную отлучку и отправился к отцу.

Услышав признания сына в любви к, как выяснилось, безродной, но богатой девушке, тот поспешил в Бялу. Купец принял нежданных гостей с должным почтением, после недолгих переговоров пожелал оплатить жениху доспехи и коня, ведь древний род семьи Мечислава проистекал от самого Лешка Первого, а значит он, несмотря на бедность, королевских кровей, негоже всю жизнь в оруженосцах ходить. Отцы ударили по рукам, договорившись, что обряд венчания назначат сразу после посвящения Мечислава в рыцари. Эльжбете едва исполнилось двенадцать, она воспитывается при монастыре, где учится покорности, латыни и прочим женским премудростям.

Будущие супруги так и не увиделись: Эльжбета осталась под покровительством клариссинок в монастыре близ Бялы, Мечислав вернулся в Нарочь. По прибытии в столицу, он показал Казимиру портрет наречённой, а тот влюбился в изображение, в чём сразу признался брату. Секретов меж ними не было. Недаром, чуть повзрослев, они поклялись друг другу в вечной верности, обменявшись в знак кровного братства короткими мечами.

Ради счастья Казимира Мечислав хотел отказаться от притязаний на невесту, но княжич с детства обручённый с Иоанной знал, отец не позволит ему сочетаться браком с простолюдинкой, а потому нарушить слово не посмел и оттого еще страдал и мучился. Однако продолжал видеться с Иоанной под присмотром ее наставницы и постепенно привязывался к ней, овиваемый ее речами, взглядами и запахом ромашек, исходившим от её волос – и еще этим дурманящим голову. Особенно Мечиславу – у того со временем даже ромашковый луг имел стойкое созвучье с Иоанной, уводя бледневший с годами образ Эльжбеты куда-то далеко. В противоположность растущему против воли притяжению к Иоанне. Стоило ей начать говорить, голос завораживал, бледное лицо наполнялось неземным свечением, а когда она улыбалась на впалых щеках появлялись очаровательные ямочки.

Он огляделся по сторонам гоня запретные мысли, и вошел в свою комнату.

Принялся переодеваться, нарядился в белоснежное полукафтанье с золотой оторочкой, поверх него нацепил пояс с романским мечом Казимира, в отделанных слоновой костью ножнах, полученным от названного брата во время клятвы. Едва закончил, услышал колокольный перезвон, а затем и трубы ознаменовавшие выход новика из покоев. Досадуя на свою медлительность, Мечислав ринулся к базилике; Казимир уже вышел на двор, сопровождаемый восприемниками; гвалт, рукоплескания и подброшенные шапки сопровождали его на дороге к храму. Княжич шел, высоко подняв голову, поглядывая по сторонам. Его одели в белоснежную льняную рубаху, полукафтан, вышитый золотыми львами и грифонами, шелковые носки и башмаки. Поверх полукафтанья накинули пурпурный плащ; в этом одеянии Казимир казался цветком лилии осыпанным лепестками роз. Лицо его, чуть бледнее обычного, поражало умиротворенностью и готовностью предстать пред рыцарем Господним, дабы от него принять благословение и принести клятвы Всевышнему в непогрешимости дальнейшего пути и верности обетам догматам и клятвам.

Мечислав смотрел на него во все глаза. Крики стихли, народ угомонился, никто не мог отвести взгляд от прекрасного юноши, олицетворявшего истинную веру и отречение. Нежданно, напиравшие в первых рядах пали ниц перед проходившим, за ними последовали и остальные. Через мгновенья все пространство перед базиликой оказалось будто очищено. Коленопреклоненные бормотали молитвы, плача и смеясь одновременно в экстатическом единении с новиком, явившем грешному миру божественный символ союза земного и небесного.

Плач и смех возвысился, прокатился над толпою и затих. Даже видавшие виды восприемники не могли сдержать слез при виде княжича, замедлили шаг. Казимир отдалился от них и первым ступил на порог притвора базилики. Солнце блеснуло в его волосах цвета налитого хлебного колоса, осветило пурпур плаща, и тотчас Казимира накрыла тень: он вошел в отверстые врата. Следом поднялись и восприемники, туда же поспешил и Мечислав, стараясь не отставать от князя Богдана и его многочисленной свиты.

Множество вельможных гостей собралось в храме – лавок на всех не хватило, многие стояли в нефах, у стен и полуколонн притвора. Казимир перекрестился на потемневшее от времени распятие, висевшее над головой отца Григория, духовника князя Богдана, готовящегося совершить ритуал. Но прежде началась торжественная месса. Княжич преклонил колено перед епископом и произнес клятву посвятить себя рыцарству. Зрелище это впечаталось Мечиславу в память, наверное навсегда – коленопреклоненный Казимир и отец Григорий, благословляющий меч новообращенного рыцаря.

Казимир поднялся, к его ногам уже привязывали золотые шпоры. Богдан Справедливый за малый рост прозванный в народе Локотком с великой благостью на суровом, исчерченном морщинами лице, вручил единственному сыну и наследнику родовое знамя и вслед за этим отвесил зардевшемуся отроку увесистую оплеуху, испытывая смирение новика. Казимир качнулся но выстоял, низко склонив голову. По базилике прокатился стон, переходящий в ликующий крик. В нём, смешавшись с остальными, потонул голос возрадовавшегося Мечислава, сразу поспешившего к выходу, памятуя об обязанностях оруженосца Казимира.

Удивительно, но путь очищался сам собой, народ расступался с почтительными поклонами и он уже почти достиг палатки, как налетел на нищего закутанного в грязное рубище, а может нищенку, лица под грудой рванья было не разобрать. Мечислав занёс руку, стараясь убрать с дороги неожиданное препятствие. Нищий повернулся, перед глазами мелькнуло изъязвленное шрамами безухое лицо.

Удо! Не к добру, ох не к добру в такой день встретить на дороге проклятого немца. Мечислав прянул в сторону, три раза сплюнув через плечо – маленькие точно щели глаза германца следили за каждым его движением – перекрестился и пошел в обход. У палатки его ждали, а потому мгновенно позабыв о неприятной встрече он торопливо осмотрел взнузданного, сверкавшего на солнце золочёной сбруей вороного коня княжича, на миг задержался на подпруге, дернул и поднялся. Приветственные крики становились всё громче, накатывались волнами, сообщая о приближении шествия.

Кивнув конюхам, Мечислав ринулся в шатер, где уже готовили к облачению недавно склепанную бригантину44
  Вид панциря из крупных пластин и оканчивающегося короткой кольчужной юбкой.


[Закрыть]
. Выскочил и вытянулся перед приближавшимся к шатру шествием, Казимира вели под руки отец и дядька Одер. Затем старательно зашнуровал и затянул плотно легший на плечи княжича доспех, накинул на плечи шитое золотом и опушенное горностаями сюрко55
  Плащ, надевавшийся на доспехи для защиты от солнца, а так же в торжественных случаях – как символ принадлежности к тому или иному ордену.


[Закрыть]
, так и не встретившись взорами с глазами прекрасного рыцаря, пожелавшего при первом выезде остаться с непокрытой головой, отступил с поклоном. Княжич не касаясь стремени с удивительной лёгкостью вскочил на заждавшегося Бурку и, получив из рук Мечислава тупое копьё, впервые за день кивнул оруженосцу.

Звуки серебряных труб разнеслись далеко за пределы Нарочи. Новообращённый рыцарь пустил Бурку шагом, неспешно объезжая ристалище. Народ притих, тысячи глаз провожали новика. Казимир отыскал на верхней галерее Иоанну, остановился напротив невесты, и тут произошло совсем уж дивное: Бурка до самой земли спустив увитую золотыми нитями и жемчугами гриву, поклонился будущей супруге хозяина, а всадник благородным кивком поприветствовал залившуюся краской княжну и услышав ликующий рев собравшихся пришпорил коня и помчался к расставленным стройным полукружьем семи чучелам по числу смертных грехов, поразить которые обязан был в качестве первого испытания в звании рыцаря. Мечислав затаил дыхание, копьё Казимира ударило в самый центр прикреплённого к чучелу глиняного щита с изображением надутого, распустившего хвост павлина и надписью Superbia «гордыня», отчего щит, разлетевшись на куски, рухнул наземь. Взревели трубы, зрители ахнули, а разряженные в яркие одежды герольды возвестили первую победу.

Казимир под приветственные крики отъехал подальше и замер, нацеливаясь на нового врага. Щит прикрывавший соломенное чрево на сей раз изображал змея олицетворявшего зависть. Норовистый Бурка ринулся на врага, бросился с маху на рысях, Казимир поднялся на стременах, наводя оружие на цель.

Что произошло в следующий миг? Одни потом говорили, что конь вступил в незаметную глазу яму, другие, что взбрыкнул, укушенный змеем. Копьё проскочило цель, а рыцарь, нелепо кувырнувшись в воздухе, рухнул с коня, потянув за собой и придавившего его всем своим мощным телом Бурку.

Затем наступила мёртвая тишина. Собравшиеся глядели на упавшего, не в силах ни пошевелиться, ни вздохнуть.

Тишина лопнула, тяжкий стон пронёсся над ристалищем. И только копыта поверженной лошади, мелькая сквозь плотный столб поднявшейся пыли, беспомощно колотили воздух.

Мечислав первым кинулся на помощь. Когда подбежал общее оцепенение внезапно сошло – к Казимиру спешили со всех сторон. Подоспел как раз, торопливо отрезав удила поднял Бурку на ноги, упал на колени подле лежащего на животе Казимира, что-то исступленно крича и не слыша собственного голоса. Перевернул брата на спину. Голова княжича беспомощно запрокинулась, в его остекленевших глазах застыло жаркое иссушенное августовское небо.

Глава 2

Да будут перепоясаны чресла твои…


Копыта светлогривого Серко уныло месили размытую вчерашней бурей холодную осеннюю жижу. Древний лес, лишенный хоженых тропинок, всё теснее обступал одинокого всадника, сиротливо кутавшегося в подбитый соболями плащ. Усталый путник, лишь единожды за день остановившийся дать отдых коню, беспрестанно бил поклоны всякому дереву, прижимаясь к холке лошади продрогшим телом. Наступавшие сумерки, вползая под полог дерев, завершали промозглый день леденящим вечером. Ветер стих, остановленный пологом леса, но холод все равно пробирал до костей.

Конь оступился на скользкой почве, а путник, получив тычок в плечо обломанной веткой, тихо застонал, откинул капюшон и огляделся. Его взорам предстала небольшая поляна, освещенная исходившим невесть откуда призрачным сиянием. Тут ему, как всякому доброму христианину пристало бы испугаться, окрестить себя крестным знамением и, пришпорив коня, бежать нечестивого места, однако измождённое лицо странника озарилось странной улыбкой. Он спешился и подошел к могучим деревам, поваленным бурей десятилетия назад. Стволы светились холодным, неприятным светом, что сочился будто сквозь кору. Путник постоял недолго, оглянулся на коня, снял с пояса силки, заметив еще совсем мокрые заячьи следы на вязкой глинистой почве, невольно улыбнулся, если все выйдет, завтра будет добыча. Оглядел старую березу невдалеке, покрошил на тонкую ветку размоченный хлеб и набросил петлю с камнем на конце, если сюда сядет птица, веревка затянется.

Серко радостно запрядал ушами, когда хозяин повёл его к дальнему краю поляны расседлал и стреножил, протерев суконкой взмокшие с дороги бока. Оголодавший конь тут же принялся жевать оказавшийся под копытами и чудным образом оставшийся зелёным в океане сереющей желтизны брусничный куст. Сбросив плащ на землю, рыцарь принялся собирать ветви. Огниво высекло сноп искр. Языки горячего пламени, быстро поднявшись по тонким веткам, дали вожделенное тепло. Пора было изжарить ещё утром добытую дичь, до вечера проболтавшуюся в перемете. Утренняя охота удалась на славу. На время тучи разошлись, избавив путь следования рыцаря от прогорклой мороси. Он смог подстрелить утку, а затем сбить вылетевшего буквально из-под ног разжиревшего, словно трехмесячный цыпленок, бекаса. Так что сегодня у него был завтрак и ужин, в кои-то веки. И, хвала Создателю, укрытая от промозглых ветров лужайка. Он выспится, не ожидая новых неприятностей от своенравной погоды северной Мазовии. Отдохнет и Серко, ему изрядно пришлось потрудиться, преодолев два десятка римских миль по болотистому бору.

Изжарив и съев бекаса, путешественник вонзил меч в землю и стал пред ним на колени, возблагодарив Всеблагого за кров и стол, а, отходя ко сну, вознёс молитву за упокой души брата названного. И уже совсем собираясь уснуть, вынул из-за пазухи золотой медальон, раскрыл его и долго вглядывался в образок Божьей Матери. Неотвязные воспоминания всплыли разом, заставив вздрогнуть и закутаться в плащ ещё плотнее.

Не одна неделя прошла, а успокоения нет, как нет. Достаточно ощутить прохладу образка и, повинуясь непостижимому чувству, долго смотреть в его глубь. Видя совсем иное, переходы и длинные коридоры замка, по которым он, едва держась на ногах, шел, точно в бреду, с каждым шагом натыкаясь на тёмные стены – и вдруг столкнулся с Иоанной. Ромашковый морок защекотал ноздри. Мечислав замер, пытаясь понять, явь это или тот же бред, что преследует его с самого полудня.

Некоторое время они стояли молча. Мечислав поднял руку, не то, чтобы сотворить крестное знамение, не то, чтобы коснуться Иоанны, он и сам не понял зачем. Девушка шагнула к нему, сняла с себя образок и одела Мечиславу на грудь. Отступила, опустив голову, не то, пропуская его, не то, страшась нового прикосновения, хотя и разминуться возможности не было – коридор очень уж тесный. Зашептала что-то одними губами, он подумал, княжна обращается к нему, переспросил, а не получив ответа, прислушался. Она молила Богородицу спасти и сохранить тело его и душу от всех ненастий, врагов и бесов полуденных, а также стрел во тьме летящих. Мечислав ухватился за стену, дабы не упасть, видя только сверкающие в полутьме коридора глаза княжны и побелевшие губы, шепчущие, молящие, уповающие.

В глазах потемнело, кровь ударила в голову. Он пошатнулся, но в тот же миг наваждение сгинуло: Иоанна тихо произнесла: «Аминь», осенив его крестным знамением, прильнула к нему на миг и исчезла, будто растворившись в замшелой кладке, оставив его наедине с колотящимся сердцем, ватными ногами и ворохом мыслей, непрошено полезших в голову. Если бы не медальон, крепко сжатый в его ладони, Мечислав решил бы, что это очередное видение.

Он медленно побрел дальше, не узнавая коридоров замка. Ноги несли сами. Вот поворот, за ним балюстрада и лестница наверх, когда он поднялся, ещё поворот и арка, несколько шагов вперёд и вот знакомый проход, если не считать странных песочных картин на стенах. Однако как добраться до своего покоя, путаясь меж теней, он так и не понял. Пошатываясь, шел вперёд, пока неведомым образом не оказался перед знакомой дверью и не замер перед ней, щупая дерево, точно слепец. Безликой темной тенью мимо прошмыгнул служка, в котором ему снова показался Удо. Не может быть! Ведь он пришел со стороны полатей Казимира, он не мог, никак не мог… Не в силах сдерживаться, Мечислав зарыдал, а войдя в комнату, повалился на топчан и вжался, зарылся лицом в подушку. Медальон отпал от груди и затерялся в рубахе.

Мечислав вздрогнул, пробудившись, огляделся по сторонам. Дыхание сорвалось, вырываясь с тугими промежутками, словно он окунулся в ледяную купель. Будто все было только вчера, будто и не прошло долгих недель странствия. Словно вчерашним вечером он вошел в базилику и увидел Иоанну, стоявшую в траурном платье противу алтаря, по левую руку князя Богдана, вроде и рядом с ним, но невидимой преградой отгородившись ото всех. Мечислав застыл на пороге, оглядывая притихшую обитель. Совсем как утром, подумалось ему, когда он задремал и очнулся от солнечного света. Даже алтарь по-прежнему темен, множества свечей не хватает, чтобы разогнать сгустившийся вокруг Спасителя сумрак. Как и избавить от неверных теней тело того, кто, омытый и обряженный в последний путь, лежит подле старинного деревянного креста.

Мечислав вошел в базилику. Крадучись, стараясь заглушить шорох шагов, боясь нарушить обуявшую присутствующих, тяжкую тишь. Никто не пошевелился, даже взглядом не встретился с ним, словно Господь уже излил свой гнев на Содом, заставив скорбящих, обратившихся в соляные столпы, лицезреть гроздья Его гнева.

Возле самого ложа стоял князь Богдан. Мертвенно бледное лицо, обращенное к сыну, казалось гипсовым слепком, а сгорбленная фигура будто усохла и казалась ещё ниже. Правитель опирался одной рукой о мраморную плиту, на коей с восковым спокойствием в лице лежал его единственный сын, другую прижал к сердцу, да так и замер. Подле находились восприемники новика, дважды за этот день омывшие его тело: утром дабы принял он обеты рыцарства, клянясь Всеблагому в чести и верности, вечером, дабы предстал он пред Всевышним, незапятнанный страстями. А у ближайшей скамьи, едва находя в себе силы держаться на ногах, тонкой ивушкой трепетала Иоанна.

Мечислав вздрогнул. Серко подобрался незаметно, ткнулся в плечо, не то ища поддержки во тьме густого леса, не то стараясь прогнать тяжкие видения хозяина. Молодой человек обернулся, потрепал пышную гриву и подвинулся ближе к костру, испускавшему редкие язычки догоравшего пламени, подобно стоявшим подле одра свечам, трепещущим на холодном ветру.

Неясные тени ползли по стенам притихшей базилики, а нефы, куда не проникал их дрожащий свет и вовсе казались непроницаемо чёрными. Умиротворённое лицо Казимира, выделяясь на окружающем его пурпуре, казалось таким же просветлённым как и утром, когда на нём играли солнечные блики. Казалось, княжич спит, утомлённый длинным днём. Отец Григорий тихо бормотал молитвы, а Мечислав всё ждал, что брат вот-вот поднимется, улыбнётся ему, обнимет отца. Свечи догорали, источая восковые слёзы, перед алтарём становилось всё темнее. Собравшиеся сиротливо жались друг к другу, пытаясь согреться, не надеясь на внутренний пламень душ, тянулись к единственным источникам света, слабого и ненадежного, лишь верой согреваемого, – и по-прежнему молчали.

Тишина давила, пригибала к земле. Мечислав перевернулся с боку на бок. Серко отошел, недовольно всхрапнув – вертясь на жестком ложе, хозяин локтем заехал по ноздрям – и принялся жевать, предчувствуя дальнюю дорогу по нескончаемой болотной хляби. Пора бы уже угомониться путнику, но видения, выстраиваясь тёмной галереей не отпускали, давили, подобно каменным плитам, что назавтра покроют саркофаг Казимира, отрезая княжича от земных страданий, хотя нет, страдания для него закончены, теперь он, очищенный душой и сердцем, предстал перед Всеблагим. Что он почувствовал в эти минуты кроме неземного блаженства от созерцания Лика, вслушиваясь в Глас Божий, успокаивающий, умиротворяющий? Какие мысли придут к нему в тот миг, когда взор его спустится на оставленных, согбенных тишиной в базилике, оплакивающих его бесполезное, никчемное уже тело, еще совсем недавно лучившееся ангельской красотой? – ровно за одно это Господь Вседержитель и забрал его к себе.

Нет, так невозможно утешиться. Невозможно, ибо неправда. Тишина не даст солгать, не даст и держать уста замкнутыми спудом позорной вины. Молодой человек безотрывно смотрел на князя, видя, как дрожат губы в одночасье осиротевшего отца. Не выдержав более раздиравшей душу муки, кинулся в ноги Богдану Справедливому, крича, что истинный виновник смерти Казимира вовсе не убиенный железной рукой князя Бурка. Это он, Мечислав, видел чуть надорванный ремень подпруги, но не посмел переседлать и понадеялся на чудо, на крепость кожи, еще неведомо на что, и убил единственного сына и наследника. Упав на колени, просил немедля свершить над ним казнь, ибо жить далее с грузом вины невозможно.

И только образок, прежде холодный, коснулся груди и начал оттаивать, будто внутри него зажегся незримый огнь, не опаляющий, но успокаивающий молодого человека, уставившего в иззвездившийся небосвод пустые взоры. Тишина уснувшего бора оглушила, хотелось закрыть уши и кричать, вырвать из ножен меч и пойти крушить оголённые преждевременной осенью ветви дерев, чтобы успокоиться и, совладав с невозможной мукой, вернее, избавившись от нее на время, лечь и погрузиться в долгожданный сон, ведь отдых так необходим человеку, прозябающему в пустынном бору, в местах, где торные шляхи давно заброшены. Редкий торговец осмелится пройти караваном здесь, опасаясь разбойников, что наводят ужас не только на этот заброшенный край, но и на поселения, вроде бы и принадлежащие князю Мазовецкому, да в последние годы лишь на картах и значимые. Прежде, когда князь Богдан помогал своему тезке защищать северные границы от оголтелой немчуры да язычников-литвинов, эти места еще теплились жизнью, ныне, после смерти князя Мазовецкого, и распри среди его наследников, всей его земле угрожает разорение. И теперь, когда единственный наследник князя Богдана пал по глупой неосмотрительности его оруженосца, погиб бессмысленно и безнадежно, не оставив отцу наследников…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6