Анна Овчинникова.

Век героев



скачать книгу бесплатно

 
…Но нет, это сказки:
Ведь так часто людская молва
Переходит за грани истины;
И сказания, испещренные вымыслами,
Вводят в обман.
 
Пиндар, первая олимпийская песня Гиерону Сиракузскому, 5–6 века до н. э. (перевод М. Гаспарова)

Над Палленой бесновался огонь.

В селениях на западном и восточном берегах уже не осталось ничего живого, но город Олинф еще держался, хотя его ворота трещали от ударов тарана, а все предместья превратились в гигантские костры.

Толчки еще страшнее ударов тарана сотрясали засыпанную пеплом землю у городских ворот, но варвары в накинутых на чубастые головы лисьих шкурах не замечали ни огня, ни дыма, ни трещин, пересекающих землю у них под ногами. Геты славились звериной отвагой даже среди других фракийских племен, а эти воины обезумели так, что дрались друг с другом за право подставить плечо под грубо обтесанный ствол тарана.

– Боги-и-и!!! За что вы караете нас?!!

Многоголосый вопль висел над всей Палленой вместе с воем псов, запахом крови и горящей плоти.

Уже почти никто не оборонял городские стены; мужчины, женщины, дети Олинфа столпились у алтарей, пронзительным криком стараясь привлечь к себе внимание богов.

Но боги молчали, зато жутко выли олинфские псы.

Новый чудовищный удар потряс землю изнутри, широкая трещина разломила стену надвое, похоронив под осыпавшимися камнями полдюжины варваров. Торжествующий рев заглушил крики боли, и по осыпающимся камням, по изувеченным трупам товарищей, по корчащимся под ногами раненым фракийцы лавиной хлынули в пролом.

Земля продолжала расступаться, трещина бежала через город, оставляя за собой хаос рухнувших домов, пока не разорвала пополам ступени храма на агоре.

– Смилуйтесь, боги-и-и!!!

Взывавший к богам человек покатился по ступеням и исчез в разверзшейся пасти земли.

Боги молчали.

Псы продолжали выть.

Собаки Олинфа чуяли кровь, колышащуюся под тонкой коркой земли, чуяли смерть, нетерпеливо рвущуюся наружу, – и выли, как осатаневшие от голода зимние волки.

Но геты уже рассыпались по улицам города, и вскоре визг и вой собак слился с визгом и воем погибающих людей. Варвары резали всех – и людей, и животных – и человеческая кровь стекала в трещины вперемешку со звериной, а всеобщая гибель внизу жадно глотала ее, все сильнее сотрясая потолок своей темницы.

Еще один удар полностью обрушил северную стену Олинфа, следующий толчок был так силен, что поднял в заливе волну высотой в четверть плетра…

– Услышьте нас, боги-и!!!

Люди припадали к алтарям, в свой предсмертный миг тщетно моля богов о помощи, о милосердии, о спасении…

Боги молчали. Если бы им было к кому взывать о помощи, их громовые крики заглушили бы сейчас жалкие крики людей.

* * *

По траве скользили легкие тени – теплый ветер гнал облака на запад, к Океану.

Над землей висел медвяный аромат, и когда он шел по тропинке между холмов, возле его плеч лениво жужжали пчелы.

Иногда между деревьями он видел дома – не обнесенные частоколом, без рвущихся навстречу чужаку злобно лающих сторожевых псов, и встречные люди при виде него не хватались за оружие, а приветствовали незнакомца улыбкой, поднятой ладонью или словами:

– Будь счастлив!

Да разве можно не быть счастливым в этом благословенном богами месте, в блаженной долине Элизиум, пристанище праведных душ?

Здесь обрели покой и счастье его жена и дети, здесь жила в счастливом браке его мать, здесь нашел свое счастье Абдер – прежняя его саднящая вина и боль…

Но в этой долине не было места ни боли, ни вине, ни страданиям, ни болезням, ни голоду, ни страху.

Он шел по цветущей земле под безоблачным светлым небом, и на душе у него было так же безоблачно и светло.

Когда-то он надеялся, что и сам закончит свой путь в этой долине на берегу великой реки Океан, чтобы каждое утро просыпаться в не защищенном запорами доме под звонкое пение птиц и веселые голоса жены и детей… Однако боги и судьба решили иначе – что ж, мало кому из смертных выпадал такой великолепный жребий, какой достался на долю ему! За жизнь, полную скитаний, битв и невзгод он был вознагражден тем, к чему всегда стремилась его душа – покоем и миром. И теперь, когда он убедился, что его близкие тоже живут в покое и мире, он мог вернуться в медные чертоги Олимпа и задернуть за собой сияющий занавес облаков…

Но перед этим он должен был повидать еще одного человека, который кое-что значил для него в неизмеримо далекой прежней жизни, по ту сторону реки Стикс.

Он нашел его в безлюдной тенистой ложбине, куда не долетали ни беззаботные звуки праздника, ни птичий свист. Странно было видеть этого человека одиноко сидящим на камне в стороне от праздничных буйных забав; так странно, что у него даже мелькнула мысль – не обознался ли он? Но нет, эту шевелюру, ярким солнечным пятном светящуюся среди глубоких теней, невозможно было перепутать с чьей-нибудь другой – и, подойдя по мягкой траве почти вплотную, он негромко окликнул:

– Радуйся, Иолай!

Иолай слетел с камня и развернулся прежде, чем его ноги коснулись земли. Несколько мгновений он стоял молча и неподвижно, потом шагнул вперед и оглушенно откликнулся:

– Геракл!

* * *

– Вот за тем холмом будет Змеиный Холм, а за ним начинается Океан… Ты ведь не торопишься, Геракл? Тогда давай посидим здесь, это самое тихое местечко во всей долине!

На вершине невысокого холма, поросшего дубами и буками, и впрямь даже пчелы жужжали вполголоса, в их жужжание вплетался далекий сонный гул реки Океан. Рядом с деревьями лежали нагретые солнцем потрескавшиеся валуны, и Геракл с удовольствием опустился на один из них.

– С каких это пор ты полюбил тишину? – осведомился он. – А я-то был уверен, что найду тебя на празднике, раньше ты ни за что не пропустил бы такое веселье!

– Какое веселье? Это ты о Крониях,[1]1
  Кронии – праздник урожая


[Закрыть]
что ли? – Иолай присел на другой камень, похожий на огромную черепаху. – Да Кронии тут бывают по три раза в году! Здесь ведь не надо пахать и сеять, все само лезет из земли и падает с деревьев на голову – три урожая в год, четыре урожая в год, в некоторые годы бывает аж до шести! Только поспевай собирать… Иногда мне становится жаль, что я не земледелец!

Он вскочил с валуна, и Геракл вдруг усомнился в том, что этот человек уже пять лет, как мертв.

Его движения были так же порывисты и быстры, как в прежние дни на земле, когда лишь стремительность зачастую спасала его там, где Геракла спасала его исполинская сила, а его слова, как раньше, порой натыкались друг на друга в торопливой скороговорке. Даже одежда его осталась прежней, и на его левой руке по-прежнему красовался потертый кожаный щиток… От кого он мог защищать своего владельца в таком безмятежном месте?

– Эйя, а ты бы посмотрел, что тут делается в Дионисии! – Иолай заходил взад-вперед по заросшему нарциссами склону. – Вот когда тут начинается настоящее веселье! В эти дни здешние ручьи текут не водой, а вином, на дубах вместо желудей повисают виноградные гроздья, птицы летают зигзагами, а на Козлином Холме собираются плясать все хорошенькие девушки Элизиума… Знаешь, сколько тут хорошеньких девушек – столько мы не видели даже в Митилене!

– А ты ничуть не изменился! – с улыбкой заметил Геракл.

– Да? – Иолай перестал топтать нарциссы, остановился и впервые посмотрел ему прямо в глаза. – Зато ты изменился, Геракл.

– Правда?

– Да. Ты и раньше, бывало, говорил и выглядел, как полубог, а теперь…

– Что теперь?

– Ну, теперь ты просто бог, без всяких «полу»!

– Ладно тебе…

– Нет, правда-правда!

Иолай снова упал на камень, и между ними повисло молчание, которое рокотало все громче и громче, пока не заглушило мерный рокот реки Океан.

Они дружили двадцать с лишним лет, они пять лет не виделись, и вот теперь не знали, о чем говорить… Даже Иолай молчал, что при жизни с ним случалось нечасто – и впервые с тех пор, как Геракл ступил на землю Элизиума, его души коснулось смутное беспокойство.

Но беспокойство промелькнуло еще быстрей, чем тень пролетающей птицы; Геракл вдохнул пропитанный цветочным запахом воздух и от души потянулся.

– Да, наверное, здесь каждый день похож на праздник, – заметил он. – Говорят, тут есть даже ручьи, текущие молоком и медом…

– Сколько угодно, – Иолай поднялся, шагнул к краю откоса и стал смотреть на холмы, в дремотной процессии тянущиеся к Океану. – А по их берегам растут кусты, на которых вызревают ячменные лепешки…

– Правда? Антилоха бы сюда, сына Сотиона! Он всегда был неравнодушен к ячменным лепешкам. Помнишь, какой шум он поднял из-за одной-единственной черствой лепешки тогда, за пекарней своего отца?

Иолай обернулся так резко, что Геракл вздрогнул.

– Эйя! Неужели ты помнишь, как это было?!

– Конечно, я ведь не пил воды из Леты. К тому же в тот год нас отпустили из школы за день до начала Апатурий, такую удачу просто невозможно забыть!

1

 
Позднею ночью, когда наклонялась Медведица низко
И на нее Орион поднимал свои мощные плечи,
Геры злокозненный ум в этот час двух чудовищ ужасных —
Змей ядовитых – послал, чтоб сгубили младенца Геракла…
…Вскрикнул в испуге внезапно, увидевши гадких чудовищ
В вогнутом крае щита и узрев их страшные зубы,
Громко Ификл, и, свой плащ шерстяной разметавши ногами,
Он попытался бежать. Но, не дрогнув, Геракл их обеих
Крепко руками схватил и сдавил жестокою хваткой,
Сжавши под горлом их, там, где хранится у гибельных гадов
Их отвратительный яд, ненавистный и роду бессмертных.
Змеи то в кольца свивались, грудного ребенка схвативши,
Поздно рожденное чадо, с рожденья не знавшее плача,
То, развернувшись опять, утомившись от боли в суставах,
Выход пытались найти из зажимов, им горло сдавивших…
…Третьи уже петухи воспевали зари окончанье,
Тотчас Тиресия – старца, всегда возвещавшего правду,
В дом позвала свой Алкмена, про новое чудо сказала
И повелела ему раскрыть его смысл и значенье…
…Так вопрошала царица. И вот что ей старец ответил:
«Счастье жене благородной, Персеевой крови рожденной!
Счастье! Благую надежду храни на грядущие годы.
Сладостным светом клянусь, что давно мои очи покинул,
Много ахеянок, знаю, рукою своей на коленях
Мягкую пряжу крутя и под вечер напев запевая,
Вспомнят, Алкмена, тебя, ты славою Аргоса будешь.
Мужем таким, кто достигнет до неба, несущего звезды,
Выросши, станет твой сын и героем с могучею грудью.
Между людей и зверей с ним никто не посмеет равняться…»
 
Феокрит, «Геракл-младенец», 4–3 вв до н. э. (Перевод М. Грабарь-Пассек)

Праздник Апатурии, завезенный в Аонию из соседней Аттики, за полвека прижился в Фивах так же прочно, как аттические оливки. Оливки и праздники – только этим аттическое захолустье могло поделиться с остальной Элладой, зато уж в оливках и в праздниках афиняне действительно знали толк!

В первый день Апатурий в Фивах с раннего утра к алтарям повели жертвенных животных, и вскоре запах крови повсюду заглушили упоительные ароматы жарящегося мяса. С тех пор, как мудрый Прометей научил людей приберегать для себя лучшие куски жертвенной туши, оставляя богам кости, шкуру, жир и молитвы, жертвоприношения стали прелюдией к веселому совместному пиру: олимпийские боги, вдыхая чадный запах, пировали в заоблачных чертогах, а люди угощались жареным мясом внизу, на земле.

В этот день в городе не было торжественных шествий к храмам Зевса, Артемиды и Аполлона, зато во всех домах чествовали богов-покровителей фратрий,[2]2
  Фратрия – объединение родов


[Закрыть]
совершая первое возлияние молоком и медом в честь Гестии, богини домашнего очага. Ибо чего стоит жизнь метанасты, выброшенного из своей фратрии, отвергнутого своим племенем и родом? Жизнь его не стоит даже порванной сандалии, участь его безотраднее участи раба! За раба может вступиться хозяин, но за метанасту обычно не вступается никто; его путь останется безвестным, его смерть не будет отомщена, и даже после смерти он рискует вечно маяться на берегу Ахеронта, если чужие люди из жалости не совершат над его телом погребальный обряд…

Вот почему в дорпий, первый день Апатурий, и во дворце царя Креонта, и в самом бедном домишке нижних Фив родичи собирались за праздничным столом, чтобы поблагодарить богов за то, что у них есть родина и семья.

А дети в тот день благодарили богов еще и за то, что в Апатурии им выпадали самые длинные вакации: в этот праздник их отпускали из школы на четыре, а то и на целых пять дней!

Тот год был самым удачным – занятий в школе не было уже накануне дорпия. А в дорпий сын фиванского царя Креонта Менекей и сыновья полемарха[3]3
  Полемарх – военачальник, командующий всем войском


[Закрыть]
Амфитриона Геракл и Ификл с утра побежали на реку купаться.

Осенние дожди так наполнили водой чахлый Исмен, что в нем можно было не только бултыхаться, но и плавать, и мальчишки плавали и бултыхались, бултыхались и плавали до посинения… Пока не заморосил мелкий дождь и они не спохватились, что скоро начнется церемония жертвоприношения у домашних алтарей, на которую никак нельзя опоздать!

Мальчишки торопливо оделись и потрусили по тропинке к городу, пиная ногами слепленный из репейника мячик и наперебой хвастаясь, какие роскошные блюда будут сегодня на столе у царя, а какие – у полемарха. Дождь скоро кончился, но голод подгонял их все сильней, и как только Геракл остановился, чтобы поправить развязавшийся ремень сандалии, Ификл крикнул:

– Бежим наперегонки до городских ворот! – и сразу рванул вперед, не дожидаясь Геракла и Менекея.

Однако Менекей недаром считался первым бегуном среди младших учеников палестры – он очень быстро догнал Ификла, а потом и безнадежно перегнал.

Когда Геракл справился с ремешком и тоже подбежал к воротам, ему с ходу пришлось вмешаться в жаркий спор о том, честно ли выиграл Менекей этот забег, если Ификлу помешал бежать камешек, попавший в сандалию. Чтобы примирить спорщиков, Геракл предложил им пробежаться еще раз, но его брат сердито отказался, надулся и обиженно молчал до тех пор, пока они не дошли до конца улицы гончаров.

Тут Ификл встрепенулся и радостно заметил:

– Эйя, за пекарней Сотиона опять дерутся! Пошли посмотрим!

Добродушный пекарь Сотион давно отдал задний двор во владение своему сыну Антилоху, и на поросшей чахлой травой лужайке часто играли в бабки и в мяч, упражнялись в стрельбе из лука, боролись и резались в черепки не только мальчишки из нижних Фив, но и сыновья аристов[4]4
  Аристы – благородные люди, часто входившие в окружение царя


[Закрыть]
из Кадмеи. Здесь можно было так же замечательно вываляться в грязи, как и на тетрайоне[5]5
  Тетрайон – площадка для борьбы


[Закрыть]
в палестре, а снисходительность пекаря простиралась так далеко, что он не вмешивался в мальчишечьи драки до тех пор, пока они не угрожали обрушить стену его пекарни…

Но сейчас, похоже, дело шло именно к этому!

Едва Геракл, Ификл и Менекей вбежали во двор, их чуть не сбил с ног толстяк Антилох, вылетевший из свалки спиной вперед и гулко шмякнувшийся о глинобитную ограду.

– А меня-то за что, Алексидам?!. – обиженно взревел он, оттолкнулся от пошатнувшейся ограды и снова ринулся в драку.

Кроме Антилоха посреди двора топтались по сорнякам два сына архонта[6]6
  Архонт – начальник рода


[Закрыть]
Эриала – Грил и Мерион, сын горшечника Евтима Алексидам и его закадычный друг Полипет… Шестого мальчишку Геракл, Ификл и Менекей видели впервые, но как раз с этим светловолосым оборвышем и дралась вся честная компания.

Да, это была именно драка, а не избиение, потому что щуплый малыш отбивался так, что Менекей разинул рот, Ификл захохотал, а Геракл пробормотал:

– Вот это да!..

В тот же миг Алексидам, получив головой под дых, ненадолго вывалился из драки, а Грил и Мерион с двух сторон замахнулись кулаками, чтобы расплющить боднувшего Алексидама наглого оборванца. Но малыш, юркой змейкой нырнув между ног Полипета, исчез из виду, и кулаки братьев с хрустом врезались друг в друга… Раздался яростный двойной вопль, на дворе как будто забесновался многорукий гекатойнхер, но вот светловолосая голова мелькнула с краю свалки, и гекатойнхер распался на части: чужак увернулся от рук Полипета, в каком-то немыслимом кувырке врезал ему ногами в челюсть, а перевернувшись обратно, таким же метким пинком усадил рядом с Полипетом Грила. Не теряя времени зря, оборванец вскочил и с тонким боевым воплем ударил двумя кулаками сразу: Мериону удар пришелся в скулу, верзиле Антилоху – в подбородок. Еще одним пинком в грудь светловолосый мальчишка опрокинул поднявшегося было на ноги Алексидама…

Но тут Антилох наконец-то схватил чужака сзади, и сейчас же на оборванца со всех сторон навалились злобно орущие, жаждущие мести бойцы!

На этот раз чужого мальчишку обязательно втоптали бы в сорняки, если бы в драку не вмешался Геракл.

– Хватит! Прекратите! – крикнул он, бросаясь вперед. – Грил, Мерион… А ну, перестаньте!

Он выдернул из свалки Полипета, отшвырнул в стороны сыновей Эриала, рывком поднял за пояс толстяка Антилоха, который прижал врага к земле и дубасил его увесистыми кулаками – и драка угасла.

Только чужак, едва от него оторвали Антилоха, вскочил и попытался ударить противника ногой, но Геракл перехватил его за плечо и сказал:

– Да успокойся ты! Что тут у вас случилось?

В ответ грянул такой шум и гам, что Менекей, сморщившись, зажал уши ладонями.

– Не кричите все сразу! Я же так ничего не пойму! – взмолился Геракл.

– Он украл у меня лепешку! – перекрыл общий гам Антилох, показывая на светловолосого мальчишку пальцем, и все остальные разразились подтверждающими криками.

– Я не крал! – негодующе крикнул оборвыш. – Я ее выиграл в бабки!

– Выиграл, потому что сжульничал!

– Я не жульничал!

– Нет, жульничал!

– Нет, не жульничал!

– Нет, жуль…

– Эйя! – насмешливо бросил Ификл сыновьям Эриала. – А вот я расскажу в палестре, как этот недоросток вас валял!

– Потому что он дерется не по правилам – ногами! – угрюмо буркнул Грил, держась за разбитый подбородок.

– В панкратии можно бить ногами, – взглянув на Геракла, неуверенно возразил Менекей.

А Геракл добавил:

– Да, к тому же когда один дерешься против пятерых, можно драться и не по правилам!

– Он украл у меня лепешку! – после паузы упрямо повторил Антилох.

– Я не крал! Я ее у тебя выиграл! – не менее упрямо отозвался чужой мальчишка.

Хотя по нему только что потопталось пять человек, он ничуть не выглядел испуганным и побежденным и, похоже, в любой момент готов был снова ринуться в бой…

Но, о боги, до чего же он был маленький, худой и грязный!

То, во что он был одет, может, когда-то и было хитоном, но теперь на этой тряпке красовалось больше дыр, чем целых мест, и она лишь необъяснимым чудом держалась на его острых плечах, открывая бока с торчащими ребрами и голую грудь, на которой болтался плоский роговой амулет. Тело заморыша щедро разукрашивали синяки и царапины, на его чумазом лице багровело несколько свежих ссадин, светлые волосы сбились в пыльные колтуны… Но зеленые глаза блестели из-под этих волос дерзко и непобежденно.

– Ты кто такой? – спросил мальчишку Геракл. – Как тебя зовут?

Оборвыш вытер кулаком окровавленный подбородок и вызывающе ответил:

– Я – Иолай! А вот ты кто такой?

– Это же Геракл! – возмущенно воскликнул Менекей, прежде чем Геракл успел открыть рот. – Не видишь, что ли?

Подумаешь, Геракл!

Наверное, этот дылда был сыном какого-то важного человека, раз все мальчишки заглядывали ему в рот, но Иолай по опыту знал, что у сыночков важных людей появляются точно такие же синяки, как и у сыновей рабов, если их как следует стукнуть!

А сейчас было как раз самое время сбить с ног торчащего перед ним верзилу и припустить к городским воротам, пока на помощь здешним соплякам не явился кто-нибудь из взрослых…

Но бить этого спокойного сероглазого мальчишку Иолаю почему-то совсем не хотелось. Поэтому он решил в случае чего врезать головой под дых тому типу, который стоял рядом с Гераклом и был бы в точности на него похож, если бы не темные глаза, не черные волосы и не издевательская ухмылка, уродующая его красивое лицо…

– Чей ты, Иолай? – спросил Геракл. – Где ты живешь?

Иолай молчал, глядя на него снизу вверх светло-зелеными бесстрашными глазами – он был едва-едва по плечо Гераклу.

– Наверное, чей-то сбежавший раб, – пренебрежительно хмыкнул Ификл. – Если бы он был чей-нибудь, он бы так не запаршивел!

Иолай сжал кулаки, выдвинул челюсть и вскинул голову, хотя и не стал от этого выше ростом.

– Сам ты раб! – звонко воскликнул он. – А я – свободный человек, понял?

– Ты кого это назвал рабом, недоросток?! – угрожающе шагнув вперед, крикнул Ификл.

– Этот недоросток украл у меня ячменную лепешку! – тут же обрадованно напомнил Антилох.

В наступившей вслед за тем тишине все мальчишки вопросительно посмотрели на Геракла.

Геракл взглянул на Антилоха, на брата, на Иолая (тот явно приготовился снова драться) – и сказал:

– Ты голодный, Иолай? Тогда пошли к нам, у нас сегодня в доме полным-полно еды!

Антилох разинул рот, Менекей заморгал, Грил и Мерион переглянулись…

– Фу, Алкид, от него так пахнет! – фыркнул Ификл, и Геракл поспешно схватил Иолая за руку, уже дернувшуюся для удара.

– Не надо, он пошутил! Ну что, пойдем?

– Я и сам могу идти! – выдернув свой кулак из руки Геракла, строптиво заявил оборвыш. – Вот еще! Подумаешь!

И он вправду пошел сам, провожаемый возмущенным выкриком Антилоха:

– Он же украл у меня лепешку! – и удивленным гомоном остальных мальчишек.

– …Он украл у меня лепешку! – в последний раз отчаянно воззвал к справедливости сын Сотиона.

– Ладно, завтра я ее тебе верну! – обернувшись, небрежно бросил через плечо его противник.

Все мальчишки дружно захихикали, но Антилох тупо спросил:

– Почему – завтра?

– Потому что раньше у меня никак не получится, – с нахальной улыбкой ответил Иолай…

И не будь здесь Геракла, после этих слов во дворе обязательно закрутилась бы новая драка!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4