Анна Лёвенхаупт Цзин.

Гриб на краю света. О возможности жизни на руинах капитализма



скачать книгу бесплатно

Торговля мацутакэ, однако, едва ли ведет к развитию грез ХХ века. Большинство сборщиков, с которыми мне довелось беседовать, делится кошмарными историями бесприютности и утрат. Коммерческое собирательство оказывается куда лучшим способом выживать для тех, кому больше нечем зарабатывать на хлеб. Но что же это все-таки за экономика? Сборщики грибов работают на себя, никакие компании их не нанимают. Нет у них ни зарплат, ни льгот – собиратели просто продают, что нашли. Бывают годы, когда грибов мало или нет вовсе, и грибники сидят без доходов. Коммерческое собирательство лесных грибов – ярчайший пример прекарного образа жизни, без всяких гарантий.

Эта книга рассматривает историю прекарного образа жизни в прекарных условиях, отслеживая торговлю и экологию мацутакэ. В каждом случае мне открывалась лоскутность – мозаика бессрочной путаницы переплетенных жизненных путей, где каждый ведет к очередной мозаике временны?х ритмов и пространственных взаимоотношений. Я считаю, что лишь признание нынешней неясности как всепланетной позволит нам осознать, что таково положение дел в нашем мире. Покуда авторитетные оценки требуют исходить из роста, экспертам не разглядеть разнородности пространства и времени, даже там, где это очевидно простым участникам и наблюдателям. И все же теории неоднородности по-прежнему существуют лишь в зачатке. Постичь мозаичность и непредсказуемость, связанные с нашим текущим положением, можно, заново открыв врата воображения. Задача книги – содействовать в этом, и грибы нам в помощь.

О торговле. Капитализм сообщает современной торговле ее ограничения и возможности. Вместе с тем, идя по стопам Маркса, изучавшие капитализм в ХХ веке воспринимали прогресс так, что видели одно лишь могучее течение, а все остальное в расчет не принимали. Эта книга показывает, как можно изучать капитализм без таких вот ущербных установок – сочетая пристальное внимание к миру во всей его неопределенности с вопросами о том, как именно прирастает материальное благосостояние. Как бы выглядел капитализм, если не воспринимать экономический рост как данность? Выглядел бы он лоскутно: накопление капитала возможно, потому что капиталу свойственно производить стоимость без всякого плана, то есть рывками.

Об экологии. Представление о прогрессивной человеческой власти породило в гуманитариях видение природы как романтического пространства антимодернизма[11]11
  В этой книге я объединяю в понятии «гуманитарий» и тех, кто изучал гуманитарные науки, и тех, кто занимается общественными. Применяя это понятие в противовес «естественнонаучникам», я опираюсь на то, что Ч.П. Сноу именовал «двумя культурами» (Charles Percy Snow, The Two Cultures (1959; London: Cambridge University Press, 2001). В категорию гуманитариев я включаю и тех, кто зовет себя «постгуманитариями».


[Закрыть]
.

Меж тем для ученых ХХ века прогресс естественным образом сформировал изучение ландшафтов. Допущение об экономической экспансии проникло и в формулировки популяционной биологии. Новые веяния в экологии позволили мыслить иначе – во внимание приняли межвидовые взаимодействия и истории их нарушений. Ныне, во времена сниженных ожиданий, я ищу природные пространства, основанные на нарушениях, где многие биологические виды иногда обитают вместе, но без союзничества или соперничества.

Я отказываюсь сводить экономику к экологии или наоборот, однако между экономикой и окружающей средой имеется связь, которую все же необходимо сразу обозначить: история накопления материальных богатств путем превращения людей и неодушевленных объектов в источники вложения средств. Эта история подпитывала стремление инвесторов видеть и людей, и вещи как отчужденные друг от друга, то есть способные существовать сами по себе, будто взаимное переплетение жизни не имеет значения[12]12
  Маркс применял понятие «отчуждение», в особенности рассуждая об отделенности трудящегося от самого труда и его плодов, а также от других трудящихся. Karl Marx, Economic and philosophical manuscripts of 1844 (Mineola, NY: Dover Books, 2007). Я использую это понятие шире и рассматриваю разобщенность предметов и людей от процессов добычи средств к существованию.


[Закрыть]
. Посредством отчуждения люди и предметы делаются движимым имуществом, их можно изъять из мира их жизни каким-нибудь транспортом, способным преодолевать любые расстояния, и обменять на другие активы, из других жизненных миров, где угодно[13]13
  Отчуждение было присуще в ХХ веке и промышленному социализму под руководством государства. Поскольку он все больше устаревает, я его не рассматриваю.


[Закрыть]
. Это совсем не то же самое, что считать других частью жизненного мира – к примеру, питаясь или питая кого-то другого. В этом случае многовидовые обитаемые пространства остаются на своих местах. Отчуждение устраняет взаимные переплетения внутри обитаемого пространства. Греза об отчуждении питает видоизменение ландшафта, в котором значение имеет лишь один отдельно стоящий ресурс, все остальное же представляется сорняками или мусором. Учитывать взаимные переплетения внутри обитаемого пространства в таком случае неэффективно и, вероятно, устарело. Когда отдельно взятый ресурс в том или ином месте более нельзя производить, это место можно забросить. Вся древесина добыта, нефть исчерпана, почвы под посадку более не приносят урожай. Поиск ресурса возобновляется в другом месте. Вот так упрощение ради отчуждения порождает разруху – места, заброшенные ради возобновления эксплуатации ресурса где-то еще.

Ландшафты ныне усеяны подобными развалинами по всему свету. А такие места, тем не менее, могут быть живы – невзирая на их объявленную смерть: заброшенные источники ресурсов иногда порождают новую многовидовую и многокультурную жизнь. Во всепланетарном состоянии неустойчивости у нас нет другого выбора – нам необходимо высматривать жизнь на руинах.

Первый шаг – вернуть себе пытливость. Достаточно отказаться от упрощающего нарратива прогресса – и откроются узлы и биение сердца этой самой лоскутности. Можно начать с мацутакэ: сколько бы я ни узнавала о них, всякий раз изумляюсь.



Эта книга не о Японии, но читателю, чтобы лучше понять ее, нужно знать кое-что о японских мацутакэ[14]14
  Этот раздел опирается на: Okamura Toshihisa, Matsutake no bunkashi [The cultural history of matsutake] (Tokyo: Yama to Keikokusha, 2005). Фусако Симура любезно перевел для меня эту книгу. Дополнительно ознакомиться с темой грибов в японской культуре можно по: R. Gordon Wasson, «Mushrooms and Japanese culture», Transactions of the Asiatic Society of Japan, 11 (1973). P. 5–25; Neda Hitoshi, Kinoko hakubutsukan [Mushroom museum] (Tokyo: Yasaka Shob?, 2003).


[Закрыть]
. Впервые мацутакэ встречаются в письменных источниках в стихотворении VIII века, с которого начинается этот пролог. Уже тогда этот гриб почитали как душистого провозвестника осени. Мацутакэ расплодились близ Нары и Киото, где люди вырубили леса ради постройки храмов и на дрова для кузниц. Tricholoma matsutake распространились в Японии именно из-за человеческого вмешательства в природу. Все потому, что чаще всего растение-хозяин для этого гриба – японская красная сосна[15]15
  Другое русскоязычное название – сосна густоцветная. – Примеч. пер.


[Закрыть]
(Pinus densiflora), она созревает в минерализованных почвах, открытых солнечному свету в результате порубки леса человеком. Когда лесам в Японии дают вырасти заново, без человеческого вмешательства, сосны оказываются в тени лиственных растений и не дают поросли.

По мере вырубки лесов красная сосна распространилась по всей Японии, и мацутакэ стали ценным подарком, который преподносят в красивых коробочках, выложенных папоротником. Такими подношениями чествовали знать. К периоду Эдо (1603–1868) зажиточные обыватели – купцы, например, – тоже приобщились к мацутакэ. Этот гриб стал одним из символов времен года – как знак осени. Походы за мацутакэ осенью стали для людей тем же, что и созерцание цветущей сакуры по весне. Мацутакэ сделался любимым предметом поэтов.

 
Звук храмового колокола слышен средь рощи кедровой на закате,
А ниже по дорогам сквозит осеннее благоуханье.
 
– Акэми Татибана (1812–1868)[16]16
  Цит. в: Okamura, Matsutake. P. 55 (пер. Фусако Симуры и Мияко Иноуэ).


[Закрыть]

Как и в других японских стихах о природе, отсылки к времени года помогали создать настроение. Мацутакэ вошел в совокупность более старых примет осени, среди них, например, зов оленя или полнолуние во время осеннего равноденствия. Надвигающаяся оголенность зимы окрашивала осень зарождающимся одиночеством на грани с ностальгией, и приведенные выше стихотворные строки – как раз в таком настроении. Мацутакэ был удовольствием для избранных, знак удачи тех, кто может жить в изысканных образах природы, радостью для утонченного вкуса[17]17
  Харуо Сиранэ называет это «второй природой»; см.: Japan and the culture of the four seasons: Nature, literature, and the arts (New York: Columbia University Press, 2012).


[Закрыть]
. Поэтому, когда крестьяне, готовясь к выездам знати на природу, иногда «подсаживали» мацутакэ (то есть искусно вкапывали грибы в землю там, где мацутакэ сами по себе не росли), никто не возражал. Мацутакэ стали частью идеальной смены времен года, и ценили их не только в поэзии, но и в других искусствах, от чайной церемонии до театра.

 
Подвижное облако тает вдали, и я слышу благоуханье гриба.
 
– Кои Нагата (1900–1997)[18]18
  Цит. в: Okamura, Matsutake. P. 98 (пер. Фусако Симуры и Мияко Иноуэ).


[Закрыть]

Эпоха Эдо завершилась с реставрацией Мэйдзи, и началась стремительная модернизация Японии. Вырубка лесов продолжалась – в пользу сосен и мацутакэ. В окрестностях Киото «мацутакэ» стало собирательным названием для любых грибов. В начале ХХ века мацутакэ разрослись повсеместно. К середине 1950-х, впрочем, положение изменилось. Сельское редколесье вырубили ради посадок строевого дерева, замостили в ходе урбанизации провинциальных территорий, или же их забросили, переселившись в города, сами крестьяне. Ископаемое топливо вытеснило дрова и уголь, селяне больше не использовали редколесные участки, и те покрылись густыми чащами лиственных деревьев. Склоны холмов, когда-то усеянные мацутакэ, стали теперь для сосен слишком тенистыми. Уязвимые из-за недостатка света сосны убила нематода. К середине 1970-х мацутакэ по всей Японии сделались редкостью.

Однако в то время в Японии происходил быстрый экономический рост, и на мацутакэ был спрос – как на исключительно дорогой подарок, разновидность взятки или поощрения. Цены на мацутакэ взлетели до небес. Знание о том, что мацутакэ растут и в других частях света, вдруг оказалось востребованным. Путешественники и жители зарубежья принялись слать мацутакэ в Японию; возникли импортеры, желавшие поучаствовать в международной торговле мацутакэ, и в дело бросились сборщики-неяпонцы. Поначалу обнаружились грибы всех цветов и разновидностей; их можно было счесть за мацутакэ, поскольку они источали соответствующий запах. Возникло множество новых научных названий – мацутакэ в лесах по всему северному полушарию внезапно обратили на себя внимание. За последние 20 лет в названиях навели порядок. По всей Евразии большинство мацутакэ ныне именуются Tricholoma matsutake[19]19
  Вопрос, один ли и тот же вид T. caligatum из Южной Европы и Северной Африки (который тоже продают как мацутакэ), еще не решен. Довод в пользу того, что это разные виды, см. в: I. Kytovuori, «The Tricholoma caligatum group in Europe and North Africa», Karstenia, 28, № 2 (1988). P. 65–77. T. caligatum с северо-запада Америки – совершенно другой вид, но и его продают как мацутакэ. См.: Ra Lim, Alison Fischer, Mary Berbee, and Shannon M. Berch, «Is the booted tricholoma in British Columbia really Japanese matsutake?», BC Journal of Ecosystems and Management, 3, № 1 (2003). P. 61–67.


[Закрыть]
. В Северной Америке T. matsutake, судя по всему, имеется только на востоке и в горах Мексики. На западе Северной Америки местные мацутакэ считаются другим видом, T. magnivelare[20]20
  Голотип T. magnivelare – с востока США, и еще может оказаться, что это T. matsutake (из личного разговора с Дэвидом Аророй, 2007). Мацутакэ с северо-востока Америки понадобится другое научное название.


[Закрыть]
. Некоторые ученые, впрочем, полагают, что общее название «мацутакэ» лучше всего определяет эти душистые грибы, поскольку динамика видообразования по-прежнему неясна[21]21
  Недавние классификационные исследования см. в: Hitoshi Murata, Yuko Ota, Muneyoshi Yamaguchi, Akiyoshi Yamada, Shinichiro Katahata, Yuichiro Otsuka, Katsuhiko Babasaki, and Hitoshi Neda, «Mobile DNA distributions refine the phylogeny of “matsutake” mushrooms, Tricholoma sect. Caligata», Mycorrhiza, 23, № 6 (2013). P. 447–461. Дополнительно о взглядах ученых на биоразнообразие мацутакэ см. в главе 17.


[Закрыть]
. Я следую этой логике – кроме тех случаев, когда речь идет о вопросах классификации.

Японцы нашли способы делить мацутакэ из разных уголков света на категории, и категории эти отражаются в ценах. Глаза на такую категоризацию мне открыл один японский импортер: «Мацутакэ – они как люди. Американские грибы белые, потому что люди там белые. Китайские грибы черные, потому что люди там черные. Японские люди и грибы устроились аккурат посередине». Не у всех категории одинаковые, но этот наглядный пример применим ко многим разновидностям классификаций и оценок, придающих форму общемировой торговле.

Меж тем японцев заботит утрата сельского редколесья, что было богатым источником красоты во все времена года – от весеннего цветения до буйства осенних листьев. Начиная с 1970-х на восстановление этих лесных массивов мобилизуются добровольческие группы. Желая что-то менять своей работой, а не бездеятельно упиваться эстетикой, эти группы принялись искать способы возродить редколесье так, чтобы оно приносило человеку пользу. Высокие цены на мацутакэ сделали этот гриб идеальным продуктом восстановленного леса.

Тут я возвращаюсь к прекрасному и к жизни в нами же сотворенном безобразии. Жизнь стала более насыщенной – не только японской эстетикой и экологическими историями, но и международными отношениями и капиталистическим торговым опытом. Как раз обо всем этом и пойдет речь в книге. Но сейчас, пусть на миг, видится важным полюбоваться грибом.

 
О, мацутакэ:
Воодушевленье пред тем, как найдешь его.
 
– Ямагути Содо (1642–1716)[22]22
  Цит. в: Okamura, Matsutake. P. 54 (пер. Фусако Симуры и Мияко Иноуэ).


[Закрыть]

Часть первая
Что осталось?

Стоял безветренный солнечный вечер, когда я обнаружила, что заблудилась безо всякого снаряжения в незнакомом лесу. Я отправилась в свой первый поход за мацутакэ – и сборщиками мацутакэ – в Каскадных горах Орегона. В тот день я обнаружила «большой лагерь» сборщиков, в ведении Лесной службы, но все сборщики ушли на охоту. Я решила поискать грибы самостоятельно, пока жду возвращения грибников.

Лес был настолько малообещающим, что хуже не придумаешь. Почва сухая, каменистая, и ничто на ней не росло, кроме тощих хворостин скрученной сосны. В подлеске – никакой растительности, даже травы; я тронула землю и порезала пальцы о шершавую пемзу. День таял, а мне попались лишь одна-две «медные шляпки» – сомнительные оранжевые грибы со сладковатым запахом[23]23
  Для грибников-любителей: это были Tricholoma focale. [Рядовка опенковидная, или перевязанная, обиходно – рядовка. – Примеч. пер.]


[Закрыть]
. И всё. Более того, я потеряла ориентиры. Куда ни повернусь – все в этом лесу одинаковое. Я не имела никакого понятия, где именно я оставила машину. Решив, что загляну в лес ненадолго, я ничего с собой не взяла и понимала, что скоро мне захочется пить, есть – и станет холодно.

Побродив еще немного, я все же наткнулась на проселочную дорогу. Но куда мне по ней идти? Солнце садилось, я брела по дороге. Прошла я не больше мили, и тут показался пикап. В нем ехали молодой человек с веселым лицом и бывалый старик, они предложили меня подбросить. Молодой представился Као. Сказал, что сам он, как и его дядя, – из яо, с холмов Лаоса, они вместе перебрались в Штаты из лагеря беженцев в Таиланде еще в 1980-е. Живут в калифорнийском Сакраменто, по соседству, приехали собирать грибы. Они доставили меня к себе в лагерь. Молодой человек отправился с пластиковыми канистрами за водой – куда-то довольно далеко. Старший не знал английского, но оказалось, что немножко разумеет мандарин – как и я. Пока мы обменивались неуклюжими фразами, он вытащил курительный кальян, выделанный из ПВХ-трубки, и закурил.

Когда Као вернулся с водой, уже смеркалось. Тем не менее он позвал меня пособирать грибы с ним: дескать, тут неподалеку есть. В сгущавшейся тьме мы влезли на каменистый склон холма вблизи лагеря. Я не видела ничего, кроме голой земли и чахлых сосен. Као же, с ведром, ковырял палкой в бесплодной с виду почве и то и дело вытаскивал крепышей, одного за другим. Как такое может быть? Ну нет же ничего – и все-таки есть.

Као вручил мне гриб. Тогда-то я впервые учуяла запах. Он оказался непрост. Не как у цветка или у пищи, от которой текут слюнки. Он резкий. Многие так и не могут его полюбить. Его трудно описать. Для некоторых он связан с гниением, а для кого-то – с чистой красотой: аромат осени. Впервые понюхав, я просто… поразилась.

Изумление мое вызвал не один лишь запах. Что люди народа яо, японские грибы-деликатесы и я делаем вместе посреди убитого промышленностью орегонского леса? Я жила в Штатах долго и никогда ни о чем подобном не слыхивала. Лагерь яо вернул меня к моей ранней работе в Юго-Восточной Азии, а гриб разбудил во мне интерес к японской эстетике и кухне. Убитый лес, напротив, показался научно-фантастическим кошмаром. Моему ограниченному здравому смыслу все это увиделось чудесным образом вне времени и пространства – нечто, возникшее из сказки. Я была ошарашена и заинтригована – и не могла оставить дальнейшее исследование. Эта книга – моя попытка втянуть вас в обнаруженные мною дебри.


1. Искусство приметливости

Я не предлагаю вернуться в каменный век. Намерение мое – не реакционное и даже не консерваторское, а попросту подрывное. Похоже, утопическое воображение попало в ту же ловушку, что и капитализм, индустриализм и человеческое население, – в одностороннее движение к будущему, сводящееся только к росту. Я же всего лишь пытаюсь представить, как подложить свинью на рельсы.

– Урсула К. Ле Гуин[24]24
  Статья «Неевклидов взгляд на Калифорнию как холодное место жизни», из сборника «Танец на краю света» (Ursula K. Le Guin, «A non-Euclidean view of California as a cold place to be», Dancing at the edge of the world. P. 80–100, New York: Grove Press, 1989. P. 85).


[Закрыть]

В 1908 и 1909 годах два железнодорожных предпринимателя наперегонки бросились прокладывать рельсы вдоль орегонской реки Дешут[25]25
  Philip Cogswell, «Deschutes Country Pine Logging», в: High and mighty, ed. Thomas Vaughan. P. 235–260 (Portland: Oregon Historical Society, 1981); Ward Tonsfeldt, Paul Claeyssens, Railroads up the Deschutes canyon (Portland: Oregon Historical Society, 2014), www.ohs.org/education/oregonhistory/narratives/subtopic.cfm?subtopic_ID=395


[Закрыть]
. Цель и того, и другого – первым связать могучие орегонские сосны на востоке Каскадных гор и многочисленные лесопилки Портленда. В 1910 году кураж состязательности уступил соглашению о совместном обслуживании. Сосновые бревна из этого региона к далеким рынкам понеслись потоком. Лесопилки привлекли новых поселенцев, и по мере их наплыва росли городки. К 1930-м Орегон стал крупнейшим в стране поставщиком древесины.

Такова известная нам история. Это история первопроходцев, прогресса и преобразования «пустых» пространств в промышленные источники ресурса.

В 1989-м на один орегонский лесовоз повесили пластиковую пятнистую неясыть[26]26
  Spotted owl hung in effigy, Eugene Register-Guard, May 3, 1989. P. 13.


[Закрыть]
. Защитники окружающей среды доказали, что неукротимая вырубка уничтожает леса Тихоокеанского северо-запада. «Пятнистая неясыть была вроде канарейки для шахтеров, – пояснил один юрист. – Символ экосистемы на грани полного упадка»[27]27
  Ivan Maluski, «Oregon Sierra Club», цит. в: Taylor Clark, The owl and the chainsaw, Willamette Week, March 9, 2005, www.wweek.com/portland/article-4188–1989.html


[Закрыть]
. Когда федеральный суд, чтобы сохранить среду обитания сов, запретил вырубку старого леса, лесорубы неистовствовали, но сколько их, лесорубов? Работы для них и до этого уже было куда меньше – лесозаготовительные компании механизировались, а первичной древесины не стало. К 1989 году многие лесопилки уже закрылись, лесозаготовительные конторы переехали в другие области[28]28
  В 1979-м цены на орегонскую древесину упали, а следом закрылись лесопилки и произошло слияние многих компаний. См.: Gail Wells, Restructuring the timber economy (Portland: Oregon Historical Society, 2006), www.ohs.org/education/oregonhistory/narratives/subtopic.cfm?subtopic_ID=579


[Закрыть]
. Восток Каскадных гор (когда-то – узел лесозаготовительных богатств) ныне – сплошь вырубленные пустоши да заброшенные лесозаготовительные городки, заполоненные мелколесьем.

А эту историю нам знать необходимо. Промышленное преобразование оказалось пузырем обещаний, за которым последовали утрата источников средств к существованию и урон местной природе. И все же таких документов недостаточно. Если завершить историю тленом и упадком, придется оставить всякую надежду – или же обратиться к другим источникам надежд и разрухи.

Что возникает в местах с испорченной природой, когда минули надежды и наступила разруха? К 1989 году в порубленных лесах Орегона возникло нечто новое: торговля лесными грибами. Поначалу ее связывали с общемировым крахом: чернобыльская катастрофа 1986 года испортила европейские грибы, и торговцы перебрались за товаром на Тихоокеанский северо-запад. Когда Япония принялась ввозить мацутакэ по высоким ценам – покуда индокитайские беженцы оседали в Калифорнии, – торговля началась бешеная. Тысячи людей ринулись в леса тихоокеанского северо-запада за новым «белым золотом». То было в разгар войны «рабочие места против защиты лесов», но ни та, ни другая стороны грибников не заметили. Поборники традиционной занятости держали в уме одни лишь трудовые договоры с зарплатой, для здоровых белых мужчин, а сборщики грибов – белые ветераны-инвалиды, азиаты-беженцы, коренные американцы и латиноамериканцы-нелегалы – оказались незримыми лазутчиками. Консервационисты бились за то, чтобы уберечь леса от дальнейшего человеческого вмешательства, и тысячи людей, отправившихся в леса, заметь их кто-нибудь, не пришлись бы ко двору. Однако сборщиков в целом не замечали. В худшем случае присутствие азиатов подогрело местные страхи о массовом нашествии: журналисты тревожились о возможном насилии[29]29
  См. напр.: Michael McRae, «Mushrooms, guns, and money», Outside, 18, № 10 (1993). P. 64–69, 151–154; Peter Gillins, «Violence clouds Oregon gold rush for wild mushrooms», Chicago Tribune, July 8, 1993. P. 2; Eric Gorski, «Guns part of fungi season», Oregonian, September 24, 1996. P. 1, 9.


[Закрыть]
.

В первые годы нового столетия мысль об уступках между трудоустройством и экологией представлялась еще менее убедительной. Хоть с консервацией, хоть без, «рабочих мест» в понимании ХХ века в Штатах стало меньше; кроме того, куда более вероятным стало казаться, что нанесенный окружающей среде урон вообще сживет всех нас с белого света, будет у нас работа или нет. Мы уперлись в решение вопроса, как жить вопреки экономическому и экологическому упадку. Ни сказки о прогрессе, ни истории краха не объясняют нам, как мыслить себе совместное выживание. Пора обратить внимание на сбор грибов. Это нас не спасет, но может расширить границы воображения.



Геологи начали именовать наше время «антропоценом» – эпохой, когда человеческое вмешательство оказывается мощнее других геологических сил. Понятие это все еще новое, и в нем пока навалом многообещающих противоречий. К примеру, пусть некоторые толкователи усматривают в таком названии триумф человечества, противоположное видится более точным: не планируя это и не имея соответствующего намерения, люди устроили на этой планете кавардак[30]30
  Donna Haraway, «Anthropocene, Capitalocene, Chthulucene: Staying with the Trouble», доклад для «Arts of Living on a Damaged Planet», Santa Cruz, CA, May 9, 2014: anthropocene.au.dk/arts-of-living-on-a-damaged-planet. Донна Хэрэуэй считает, что «антропоцен» есть жест в сторону богов с небес, а она предлагает нам почитать «божеств со щупальцами» – и многовидовые взаимные переплетения – именуя наше время «ктулхуценом». «Антропоцен» действительно пробуждает множественные толкования, как показали дебаты 2014 года, посвященные планам по обустройству «хорошего» антропоцена. См., напр., соображения Кита Клура, который мыслит антропоцен как «зеленую модернизацию» в: Facing up to the Anthropocene, blogs.discovermagazine.com/collideascape/2014/06/20/facing-anthropocene/#.U6h8XBbgvpA


[Закрыть]
. Более того, вопреки префиксу «антропо-», то есть «человеческий», кавардак не есть следствие биологии нашего вида. Наиболее убедительная линия времени антропоцена начинается не с оформления нашего биологического вида, а с наступлением современного капитализма, который направил далеко идущее разрушение природных систем и экологий. Эта линия времени, однако, делает префикс «антропо-» еще большей неувязкой. Представление о человечестве со времен зарождения капитализма привязывает нас к идеям прогресса и к распространению методов отчуждения, которое превращает людей и предметы в ресурсы. Эти методы разделили живых людей и зарегулированных личностей, тем самым скрыв путь к совместному выживанию. Понятие об антропоцене одновременно и подогревает воззрения, которые можно было бы назвать современной человеческой спесью, и зарождает надежду, что нам удастся выкарабкаться. Можно ли выжить при таком человеческом режиме и все же превзойти его?

Из-за такой вот судьбы мне приходится сначала задуматься, прежде чем предлагать вам рассказ о грибах и их сборщиках. Самомнение современного человека позволяет любому рассказу быть не более чем декоративной сноской. Это вот «антропо-» блокирует внимание к лоскутным ландшафтам, множественным временны?м устройствам и зыбким ассамбляжам людей и вещей – к самой сути совместного выживания. Значит, чтобы историю о грибном сборе имело смысл рассказывать, сначала нужно обрисовать, как устроено это «антропо-», и изучить местность, которой оно отказывает в признании.

И правда: задумайтесь над вопросом, что осталось? С учетом эффективности государства и капиталистического разрушения природных систем можно поинтересоваться, почему то, что вне их планов, живо и поныне? Чтобы в этом разобраться, нам необходимо всмотреться в неуправляемые окраины. Что сводит вместе мацутакэ и людей яо в Орегоне? Такие с виду банальные вопросы переворачивают все с ног на голову, и сердцевиной всего происходящего делаются непредсказуемые соприкосновения.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4