Анн Голон.

Дорога надежды



скачать книгу бесплатно

Anne Golon

ANGE?LIQUE, LA ROUTE DE L’ESPOIR


© В. Чепига, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Часть первая. Салемские чудеса

Глава I

Анжелика с сочувствием смотрела на подростка, которого вел в зал совета стражник, то и дело подталкивая древком алебарды. Голову стражника украшало подобие тазика для бритья – английская каска.

Волнение юного фермера из приграничных районов было ей понятно: его оторвали от земли и пастбищ и поставили перед ученым сборищем важных особ в черных одеждах с белыми манишками. Те держали совет, сидя вокруг массивного стола под сводами зала еще более темного, чем их собственные одеяния. Мальчик должен был рассказать им об ужасной резне, совершенной там, в далеких зеленых горах, где он потерял всю свою родню.

Он моргал, не видя перед собой ничего, кроме их лиц, бледных, строгих; все взгляды были устремлены на него. А потом он увидел единственную женщину, лицо которой светилось добротой, и уже не сводил с нее глаз.

Затем он заметил, что под складками широкого шелкового плаща эта красивая высокопоставленная дама скрывала скорое материнство. Сердце его сжалось, и к горлу подступил комок: она напомнила ему о бедняжке-матери, которая почти ежегодно носила под сердцем и являла свету новое дитя. Но благодаря этому видению и воспоминанию он расхрабрился и смог говорить и отвечать на вопросы, которые уже начали ему задавать с видом важным, медленно и торжественно, словно специально желая произвести на него впечатление. Он готов был рассказать обо всем.

– Имя?

– Ричард Харпер.

– Откуда родом?

– С Эденских водопадов, что на реке Анонсук.

Он увидел, как салемские господа обменялись тяжелыми взглядами. Теперь его стали внимательно разглядывать с головы до ног: его торчащие в разные стороны соломенные волосы, обожженное солнцем лицо, босые ноги в ссадинах от колючек и острых камней и грубые башмаки, которые ему одолжили. И снова он чуть не расплакался. Своими светло-голубыми глазами этот маленький трогательный англичанин уставился в глаза единственной присутствующей здесь дамы, так похожей на его мать, и через мгновение волнение его прошло. Казалось, что она излучала свет и смотрела прямо на него; ему почудилось, что она ему улыбнулась. Теперь он был готов свидетельствовать.


Дело тянулось с самого утра.

Накануне Анжелика и Жоффрей де Пейрак, возвращаясь из долгого, двухмесячного путешествия вдоль берегов Новой Англии, приведшего их в Нью-Йорк, бросили якорь в небольшом порту Салема.

Они прибыли сюда с визитом вежливости и по делам, но обнаружили, что небольшая столица английской колонии в Массачусетсе так и бурлила. На набережной собрались небольшими группами хмурые именитые граждане и пасторы.

Встречающие говорили, что нападения канадских французов и их союзников индейцев возобновились, что те совершают набеги на поселения на севере Новой Англии.

И поэтому представители этих штатов очень просят своих гостей, чей визит является не иначе как знаком Божьим, присутствовать на внеочередном совете, где речь пойдет о сложившейся ситуации.

В качестве соседей-французов и владельцев предприятий в штате Мэн, который в общем подчиняется Массачусетсу, обращаются они к графу де Пейраку и просят напомнить квебекским властям о тех обещаниях, что были когда-то даны; обращаются также и к Анжелике, поскольку говорят, что она способна сдерживать вождей индейских племен, и легенда гласит, что самые свирепые из них подчиняются ее воле.

– Если вы о Пиксарете, вожде патсуикетов, то знайте, что вот уже более года мне о нем ничего не известно, – возразила Анжелика.

– Были ли во главе нападающих на английские поселения французы? – спросил Жоффрей. – Не было ли среди них предводителя-иезуита?

Нужно было заслушать свидетелей.

Как только заседание в зале совета Салема было объявлено открытым, сразу же выслушали всех, кто избежал резни и кого приютили на близлежащих фермах; то были в основном люди раненые или даже при смерти; фермеры же и привезли их сюда на побережье.

Первым выступал растерянный и заикающийся фермер, который еще не пришел в себя после ужасных несчастий, обрушившихся на него.

Он никого не видел, нет, ни французов, ни иезуитов, ни дикарей, в этот день он как раз был в отъезде. А когда вернулся, то от деревни и от дома не осталось ничего, кроме пепла и головешек; тела его престарелых родителей были проткнуты стрелами, скальпы сняты; жена, дети и слуги исчезли, их, конечно, взяли в плен и угнали туда, за горы, в дальние земли Святого Лаврентия, до которых и не добраться и где крещенные французами индейцы держали их в рабстве, только теперь у них языческие идолы перемешались с католическими крестами и четками; а семью-то больше никогда не увидишь.

По обветренному лицу фермера текли слезы, что, казалось, несколько раздражало салемских пуритан, поскольку они считали это лишь нежеланием принимать как данность Божий промысел. К тому же все пострадавшие были родом с того берега Коннектикута, где жили раскольники из Массачусетса, которые время от времени заявляли, что не согласны с религиозным уставом колонистов, и отправлялись создавать свою собственную церковь на западном берегу великой реки с его роскошными лугами. Но, естественно, как только северные племена нарангасетов или абенаков совершали набеги и угрожали им, эти жрецы свободы, которые не хотели жить по указке регентов, обращались за помощью к властям Массачусетса, и тогда уже жителям Бостона и Салема приходилось организовывать карательные экспедиции, как, например, в 1637 году в отношении пекотов, истреблявших поселения колонистов в Коннектикуте, а позднее – в отношении нарангасетов.

Теперь заговорил Ричард Харпер. Он тараторил, по-прежнему глядя только на Анжелику, чье присутствие, казалось, вселяло в него невиданную силу.

Рассказ его ничем не отличался от всех остальных, которые выслушали уже неоднократно: утром вся семья проснулась как обычно, ничто не предвещало несчастья; вдруг ворвались враги, разрушили их небольшой одинокий домик и забрали кое-что – оружие, инструменты, продовольствие, а потом угнали за собой всех, кто попался под руку, кто в чем был, в исподнем да босиком.

– Было четыре дикаря и два француза, – заявил он.

Так и тащились за ними, как проклятые, часами: он, да отец с матерью, да шесть братьев и сестер со служанкой. Самые младшие, Бенджамин и Бенони, братья-близнецы, которым было от силы несколько месяцев, кормились еще из рожка, то есть соски, потому что мать не могла их выпоить молоком.

На первом же привале на какой-то опушке индейцы отсекли им головы, «из жалости», говорили, «из милосердия», потому как не смогли бы достать для них молока на долгом пути в Канаду через лес и горы. «Из милосердия», – пытался втолковать вопящей матери, сходившей с ума от горя, один из джентльменов-французов на скверном английском, так он старался ее успокоить… Но та не хотела ничего слышать и продолжала голосить. В конце концов один абенак разбил ей череп томагавком, иначе ее крики могли бы привлечь внимание фермеров-англичан из Спрингвея, которые тут же бросились бы по следу, заметив похищение.

Потом они тронулись дальше, поволокли за собой оставшихся детей, потрясенного отца и напуганную до смерти девочку.

А он, старший, Ричард, воспользовался суматохой и неразберихой, которые возникли из-за этого тройного убийства, и кинулся в ближайшие заросли. Когда процессия скрылась за опушкой, так и не обнаружив его отсутствия, он не стал откладывать дело в долгий ящик и бросился наутек; так он и смог оторваться от похитителей. Несколько дней он шел и шел, а потом выбрался к жилью. Теперь он признавал, что, поддавшись панике, думал лишь о том, как бы убежать, да подальше. Теперь он укорял себя за то, что (совсем не по-христиански) не предал земле останки своей бедной матушки, что оставил ее на растерзание диким зверям, а она все видится ему во сне лежащей на земле с пробитой головой рядом с тельцами своих обезглавленных сыновей…

На этом месте рассказа Анжелика поняла, что больше не вынесет и что ей необходимо потихоньку уйти. Лица присутствующих начали двоиться перед глазами, она видела все в черно-белом свете: белые воротники, лица и бороды наползали на черные одежды и мебель, дневной свет с трудом проникал в сумрак помещения через цветные стекла оконных переплетов. Но вот из игры светотени выступила острая бородка сэра Томаса Кранмера, представителя губернатора Новой Англии, и в мочке его уха заиграл бриллиант. Он едко, но дружески улыбался, следя за состоянием Анжелики. Затем прояснился профиль карибского пирата, идальго, богатого аквитанского вельможи – одним словом, ее мужа, графа де Пейрака, за которым стоял их чернокожий слуга, Куасси-Ба. В полумраке блестели лишь белки его глаз и эгретка на тюрбане, и Анжелика пришла в себя. Она завернулась в свою широкую накидку, поднялась и удалилась, благословляя про себя английский здравый смысл, который позволял любому покинуть собрание без объяснений и оговорок, поскольку желание осведомиться о причинах данного ухода поставило бы в неловкое положение как спрашивающего, так и отвечающего.

На улице она сразу сняла шляпу и косынку. Ее волосы липли к вискам, по шее текли струйки пота. Она быстрым шагом направилась к дому миссис Кранмер, где они остановились. Дурнота отступила. Но когда она решила прилечь на кровать в большой комнате, которую отдали в их распоряжение, то почувствовала боль в пояснице, и ей снова показалось, что она задыхается. Анжелика встала и подошла к окну. Она думала о своем новом материнстве, которого так долго желала.

Глава II

«Почему же я так страстно этого желала?» – спрашивала себя Анжелика де Пейрак, прекрасная французская графиня, стоя у приоткрытого окна своей комнаты в доме госпожи Энн-Мэри Кранмер, в далекой Америке, в оживленном пуританском Салеме штата Массачусетс Новой Англии.

Она не была сильно взволнована, лишь чувствовала себя немного подавленной.

Она рассеянно смотрела на затянутый жемчужной дымкой горизонт, на уходящие вдаль ряды коричневых скал, которые обнажил отлив, на тысячи забытых морем на своем пути, сверкающих как зеркальца лужиц в небольших ложбинках, поросших водорослями.

Этот час идущего на убыль знойного лета был жарок, день приближался к полудню. Шум, доносящийся слева, от порта и строящихся верфей, постепенно стихал.

Но Анжелику охватила внезапная истома, она почти не видела того, что ее окружало, и она, которая обычно любила созерцать океан, видела лишь его безбрежность, пугающую своей бесконечностью.

К шоку и грусти, которые были вызваны слушанием дела об этих печальных событиях, примешивались личные заботы, выбившие ее из состояния блаженства и радости, в котором она постоянно пребывала и даже несколько привыкла за последний год. Она отдавала себе отчет в том, что ее хрупкому счастью уже почти грозит определенная опасность и что виновата в этом лишь она одна, ведь именно она приняла то решение несколько месяцев назад. Она чувствовала, что должна разобраться в том, что толкнуло ее на подобную авантюру, которая, увы, и сегодня Анжелика в этом убедилась, была полным сумасшествием!

«Почему же я так страстно этого желала?»

Может быть, она снова попалась на собственную удочку? Снова поддалась своей натуре, которая толкала ее впиваться в жизнь, как в сочный фрукт, не думая о завтрашнем дне?

«Сумасшедшая Анжелика», – подливала она масла в огонь.

Не было ли это лишь капризом с ее стороны?

Ведь все шло так хорошо. Все же вокруг них было так совершенно и прочно!

Зачем же было дразнить свое безоблачное счастье, свой успех, который становился все больше, зачем было это делать сейчас, когда она чувствовала себя прекрасно, перестала бояться за близких ей людей и могла без оглядки радоваться жизни?

Разве судьба не дала ей все ответы и все награды, та самая судьба, что долго была к ней так неблагосклонна?

Разве не преподнесла ей жизнь все то, о чем может лишь мечтать каждая женщина? Супруга, которого она обожала и который страстно любил ее, и она это знала? Двух чудесных милых сыновей, которые в пору своей юности стали сегодня украшением французского двора, где все восхищались их задором и красноречием? Ведь так писал ее старший сын в своем последнем письме, доставленном недавно морем из Европы. В Америке с ней оставалась ее малышка, Онорина, которую все обожали, за ростом которой она наблюдала с таким наслаждением, забывая о пережитой борьбе, страхах и одиночестве, хотя и укоряла себя за то, что вспоминала о них слишком часто. Все это было теперь далеко.

Ведь разве за каких-то три года не пришло к ней все, к чему она стремилась, не свершились все чудеса, которых она желала? Она выстояла бок о бок с Жоффреем де Пейраком.

Например, их процветающие предприятия в Северной Америке – Голдсборо, на берегах Атлантики, и Вапассу, в самом сердце лесов штата Мэн. Основаны они были с такими трудностями, а сейчас благодаря альянсу с Новой Англией уверенно крепли. Мир царил в этом подобии внутреннего моря, которое звалось Французским заливом. Его наводняли представители разных национальностей, и граф де Пейрак стал их предводителем, а то и хозяином; его влияние и деятельность распространялись вплоть до истоков Кеннебека, которые служили границей его владений.

И не чудо ли, что оба они получили великодушное прощение французского короля Людовика XIV, величайшего монарха? И это после длительного конфликта между Жоффреем, его побежденным вассалом, ею, бунтующей подданной, и неумолимым королем, конфликта, в котором все они прошли через ужасные испытания? Чудо произошло, когда надежда была уже потеряна. Им сообщили об этом, когда они находились в Квебеке, гостили у господина де Фронтенака, губернатора Новой Франции, который оказал им поддержку и ожидал, как и они, королевского вердикта. Прощение было полным. Король Франции, наводящий страх на всех континентах, простил их, отвергнутых и изгнанных, забыв все обиды, вернув им титулы и богатства, вновь открыв перед ними все двери королевства. Он даже согласился подождать их возвращения и позволил им самим определить его время и условия.

Какого же еще подарка судьбы могла ждать от Небес Анжелика, какого чуда, какой благости? Все желания ее исполнились, жизнь ласкала ее, и только от них двоих зависело, куда дальше поведут их дороги. Ее защищали и опекали со всех сторон, она была свободна и могла жить счастливо и беспечно в тех местах и с теми людьми, которых могла выбрать сама. Чего же желать еще? Ребенка.


Анжелика вздохнула и покачала головой.

«Ты никогда не изменишься!»

Она прикрыла рукой глаза. Блеск неподвижной воды слепил ее, казалось, что море кидает ей в лицо пригоршни золотых луидоров. Терпкий запах водорослей, которые выстлали широкое пространство перед ней, вызывал легкую тошноту. Вдали виднелись белые паруса, покачивающиеся в золотистой дымке, словно на скалах.

Даже в этот жаркий час перед домом по пыльной площади, покрытой утоптанной красноватой землей, то и дело сновали какие-то деловые жители Салема; большинство были одеты в темные одежды и носили высокие черные шляпы с серебряными или медными пряжками на тулье на манер английских пуритан времен революции 1649 года, разожженной суровым Оливером Кромвелем.

Женщины же в основном носили синие платья из грубой материи, чепцы и белые воротники; такое единообразие указывало на их статус наймичек, то есть людей, которые не закончили выплачивать ссуду за дорогу в Новый Свет и должны были годами отрабатывать ее на тех, кто дал им деньги. Это, однако же, не мешало им вышагивать свободно и уверенно, с видом женщин, решивших хотя бы однажды выбрать, на кого работать, пусть для этого им и потребовалось пересечь океан.

Как и пристало любому порядочному жителю Массачусетса, все торопились не спеша, у каждого была своя цель и свои обязанности, которые надо было выполнить, но каждый норовил бросить заинтересованный взгляд на дом сэра Томаса Кранмера, где, как все знали, остановились гости из Голдсборо, и посмотреть на ту, что стояла у окна и звалась на побережье и на границе штата прекрасной француженкой.

Ведь в Салеме, как и в любом порту, куда бы нас только ни заносило на этой земле, жители охочи до новостей: хотим мы или нет, трясемся за свою душу или готовы продать ее дьяволу, заблуждаемся ли иногда или постоянно беспокоимся, дела не ждут, и надо стараться приспосабливаться ко всему.

Французскую гранд-даму жители Салема знали, о ней ходило много слухов – например, что она спасла группу английских фермеров родом из Андроскоггина, что на севере штата Мэн, от индейцев, которые собирались снять с них скальпы или угнать в рабство в Канаду.

Еще знали, что она была супругой одного рискового джентльмена, который, хоть и был французом и, без сомнения, католиком, поддерживал прекрасные отношения в Массачусетсе и даже построил кучу кораблей на верфях, что на побережье.

Таким образом, с их приездом город забурлил, и под благим деловым предлогом угадывалось удовольствие от созерцания их экипажей, туалетов и нравов, которые считались, конечно, слишком легкими и, вероятно, несколько распущенными, но им прощалось: французы есть французы.

Сегодня же, однако, многие мужчины, бросив взгляд на красивую иностранку, стоящую у окна, сразу отворачивались и неодобрительно поджимали губы.

Разве позволительно даме, чье близкое материнство уже так заметно, даме, кроме того, одетой с неподобающей роскошью, в положении, в котором требуется быть скромной и даже чувствовать некую стыдливость, стоять вот так у окна на виду у всего города? Они, конечно, поговорят об этом со своими женами, дабы вразумить их и предостеречь.

Уж наверняка только бессовестные католики могут позволить себе такое поведение и к тому же никоим образом не выказывать никакого стыда!

Видя, что она привлекает внимание, Анжелика наконец стала замечать отношение прохожих. Она знала, что пуритане очень сдержанны в вопросах плоти, и всегда старалась изо всех сил не вызывать у них раздражения, но все же часто мелкие детали ускользали от ее внимания.

Анжелика поняла, что шокирует людей, выставляя себя на обозрение, и ретировалась в глубину комнаты.

Недавно она почувствовала себя дурно, была в полуобморочном состоянии и подошла к окну, чтобы немного подышать воздухом. Сейчас ей стало лучше. Намного лучше. Она сильно обеспокоилась, поскольку до сегодняшнего дня чувствовала себя прекрасно и ее «положение», как говорят люди целомудренные, совсем ее не тревожило. Но все же она была на седьмом месяце беременности.

Приняв без колебаний почетное и нелепое приглашение присутствовать на совете городского управления Салема, без чего она бы прекрасно обошлась, Анжелика скрасила неудобство тем, что задрапировалась в широкий плащ, чтобы скрыть признаки скорого материнства от всех этих суровых и чрезмерно стыдливых кальвинистов, которые, однако, поклонялись Христу, настоятельно рекомендовавшему своим последователям «плодиться и размножаться». Но строгие представители пресвитерианской конфессии считали, что делать это нужно как можно более незаметно, а еще лучше, чтобы все делалось само посредством Святого Духа. Кроме того, вспомнив, что святой Павел лицемерно назвал волосы женщины одним из инструментов обольщения плоти и что пуритане с ним в данном случае были согласны, Анжелика покрыла голову косынкой из тафты и широкополой шляпой, которая сдавливала ей виски и вызывала ужасную головную боль.

До сего момента на всем протяжении путешествия она ни разу не почувствовала усталости. Но влажный всеобъемлющий жар начал давить на нее, и она была не в состоянии слушать речи, подготовленные советом.

«Мне показалось, что я упаду в обморок».

Она представила себе эту бедняжку англичанку, мать, безжизненно лежащую с пробитым черепом рядом со своими маленькими сыновьями-близнецами в траве около их отрезанных, как у сломанных пупсов, голов… Ей следовало запретить себе думать об этом, иначе ей снова станет плохо. Однако она корила себя, что бросила на произвол судьбы этого бедного крестьянского мальчика, вошедшего в зал с круглой шляпой в руках, украшенной перышком; он смотрел на нее так, как будто она могла вернуть к жизни его семью.

Самым страшным было то, что убийств, от которых содрогался весь Новый Свет, становилось все больше и больше: око за око, зуб за зуб.

Но сейчас лучше было об этом не думать.


Анжелика посмотрела на маленькие часики, которые носила на поясе, потрясла их, затем подвела миниатюрным ключиком; ей показалось, что часы остановились.

Времени до полудня оставалось значительно больше, чем она думала. В доме никого не было, по крайней мере, она так предположила, поскольку везде царила глубокая тишина, как будто лакеи и горничные куда-то неожиданно делись. Где они были? На рынке? На мессе?

Анжелика привыкла доверять своей интуиции, которую обострила жизнь, полная ловушек и опасностей. Она тотчас замечала почти невидимые другим знаки, чувствовала истинные причины скрываемых людских поступков, и поэтому поведение хозяйки дома в Салеме, миссис Энн-Мэри Кранмер, сразу заинтриговало ее.

Та всем своим недовольным видом показывала, что не понимает, почему каждый считает в порядке вещей, что именно она должна всякий раз принимать заезжих салемских гостей, как будто все решили, что те недостойны переступить порог истинно пуританского дома и что их смутная религия распространит там ужасные греховные миазмы.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

Поделиться ссылкой на выделенное