Янис Варуфакис.

Взрослые в доме. Неравная борьба с европейским «глубинным государством»



скачать книгу бесплатно

Это различие можно выразить коротко в единственном слове: власть. Речь идет не о том могуществе, которым наделено электричество или которое проявляет себя в сокрушительном натиске океанских волн; нет, речь о менее броской, но более зловещей силе: о власти, которая принадлежит «инсайдерам», упомянутым Ларри Саммерсом (напомню, он опасался, что я не выказываю намерения ее принять). Это сила и власть тайной информированности.

Пока я занимал министерский пост и после того люди постоянно спрашивали меня: «Чего МВФ хотел от Греции? Неужели те, кто сопротивлялся облегчению долгового бремени, поступали так потому, что вынашивали некие незаконные тайные планы? Неужели они действовали на благо корпораций, заинтересованных в разграблении инфраструктуры Греции – ее аэропортов, морских курортов, телефонных компаний и так далее?» Увы, будь дело лишь в этом, все было бы намного проще.

Когда разражается крупномасштабный кризис, велик соблазн приписать его заговору могущественных сил. Перед мысленным взором сразу встает заполненная сигарным дымом комната, где сидят хитроумные мужчины (и немногочисленные женщины), прикидывающие, как получить прибыль в ущерб общему благу и выживанию слабых. Однако подобные мысленные картинки – не более чем заблуждение. Если резкое ухудшение наших жизненных обстоятельств и можно приписать какому-либо заговору, то это будет заговор, участники которого даже не подозревают о своем участии. Явление, воспринимаемое многими как заговор могущественных сил, в действительности представляет собой неотъемлемое свойство любой сети «черных суперящиков».

Ключами к пониманию этих сетей могущества выступают такие понятия, как «недопущение» и «непрозрачность». Вспомним этос «Слава алчности», характерный для Уолл-стрит и лондонского Сити в годы до краха 2008 года. Многие достойные банковские работники были обеспокоены тем, что происходило вокруг, и тем, что приходилось делать им самим. Но когда им в руки попадали доказательства, сулившие жестокие потрясения, они сталкивались с «дилеммой Саммерса»: допустить утечку информации к аутсайдерам и утратить влияние; сохранить информацию при себе и стать соучастниками грядущего кризиса – либо укрепить свое влияние, обменять эту информацию на какую-то другую, которой владеет кто-то еще (итогом обмена виделся импровизированный союз двоих людей, существенно укреплявший позиции обоих в широкой инсайдерской сети). Чем насыщеннее дополнительной конфиденциальной информацией такой обмен, тем легче этому двухстороннему союзу налаживать контакты с другими подобными альянсами. В результате появляется сеть власти внутри уже существующих сетей, и ее участники фактически вовлекаются в заговор, отнюдь не являясь сознательными заговорщиками, понимающими, что они творят.

Всякий раз, когда какой-либо политический деятель дает журналисту эксклюзивное интервью в обмен на обещание «подать» его мысли в наилучших интересах этого политика, журналист оказывается, пусть, так сказать, бессознательно, причисленным к сети инсайдеров.

Всякий раз, когда журналист отказывается «сместить акценты» в материале в пользу политика, ему грозит опасность лишиться ценного источника информации и быть исключенным из упомянутой сети. Таким образом властные сети контролируют потоки информации, привлекая к сотрудничеству аутсайдеров и изгоняя тех, кто отказывается играть по принятым правилам. Эти сети возникают и развиваются органически, ими движет некое «внутреннее сверхстремление», не подвластное никакому человеку, даже президенту Соединенных Штатов Америки, генеральному директору банковской корпорации «Барклайс» или людям, занимающим ключевые посты в МВФ или национальных правительствах.

Если однажды угодил в эту паутину власти, требуется поистине героическое усилие над собой, чтобы из нее вырваться, в особенности когда уже не слышишь самого себя среди какофонии делания больших денег. Те немногие, кто отваживается, как говорится, выбиться из рядов, быстро становятся «сбитыми летчиками», и о них рассеянный мир скоро забывает.

Удивительно большое число инсайдеров, особенно тех, кто еще не успел увязнуть всем телом во властной сети, не обращает внимания на паутину, которую они помогают распространять; это объясняется относительной скудостью их контактов с данной сетью. Точно так же те, кто располагается в самом сердце этой сети, как правило, находятся слишком глубоко, чтобы замечать, что существует мир вовне. Редко кто-либо из них обладает достаточной проницательностью, чтобы заметить «черный ящик», в котором он живет и работает. К таким уникальным людям относится Ларри Саммерс. Вопрос, который он задал мне, был на самом деле призывом отвергнуть искусы мира вовне. А в основе его системы убеждений лежало убеждение, что мир возможно сделать лучше только изнутри «черного ящика».

Но в этом, как мне казалось, он сильно заблуждался.

Тесей перед лабиринтом

До 2008 года, пока «черные суперящики» функционировали стабильно, мы жили в мире, который казался сбалансированным и самовосстанавливающимся. Это были времена, когда британский премьер Гордон Браун восхвалял завершение цикла «подъема и спада»[6]6
  В кейнсианской модели экономики цикл обычно интерпретируется как колебания основного тренда развития.


[Закрыть]
, а будущий – в скором времени – председатель Федеральной резервной комиссии Бен Бернанке предрекал период великого спокойствия[7]7
  Это знаменитое высказывание Б. Бернанке прозвучало в 2004 году.


[Закрыть]
. Конечно, это была иллюзия, порожденная «черными суперящиками», чьи принципы действия не понимал никто – и уж тем более инсайдеры, ими якобы управлявшие. А затем, в 2008 году, случился великолепный крах, этакий 1929 год нашего поколения, на фоне которого кризис в маленькой Греции выглядел смешным.

На мой взгляд, финансовый кризис 2008 года, который ощущается до сих пор, почти десятилетие спустя, возник вследствие окончательного краха мировых «черных суперящиков», то есть сетей власти, заговоров без заговорщиков, определяющих наши жизни. Слепая вера Саммерса в то, что лекарство для этого кризиса появится в тех же самых рухнувших сетях, посредством обычной, повседневной деятельности инсайдеров, поражала меня уже тогда своей трогательной наивностью. Возможно, в ней не было ничего удивительного. В конце концов, тремя годами ранее я в предисловии к каталогу Данаи писал, что «открытие этих черных суперящиков становится необходимым условием для выживания нашего достоинства, для спасения изрядного числа наших собратьев-людей, даже для спасения нашей планеты. Проще говоря, у нас кончились оправдания. Поэтому пора открывать черные ящики!» Но чем это могло обернуться в реальности?

Во-первых, нужно взращивать в себе готовность признать, что мы, каждый из нас, вполне способны оказаться узлом в сети власти, быть, сами того не ведая, фактическими заговорщиками. Во-вторых – что наглядно продемонстрировал скандал с «Викиликс», – если мы попадем в такую сеть, вступим, подобно Тесею, в лабиринт и нарушим прохождение информации; если мы вселим страх перед неконтролируемым распространением информации в умы как можно большего числа участников сети, тогда такие «бессознательные», неуправляемые сети власти попросту рухнут под собственным весом и от собственной ненадежности. В-третьих, нужно сопротивляться любым попыткам заместить старые уничтоженные сети новыми.

К тому моменту, когда я вошел в вашингтонский бар три года спустя, я уже успел укрепиться в своих воззрениях. Для меня главным было не передавать информацию аутсайдерам, а сделать все возможное, чтобы избавить Грецию от долговой кабалы. Если для того следовало притворяться инсайдером, значит, так тому и быть. Но когда ценой за попадание в круг инсайдеров станет согласие с постоянным унижением Греции, я сразу уйду. Прокладывать нить Ариадны внутри инсайдерского лабиринта и желание следовать за нею к выходу есть, по-моему, предпосылка для сохранения достоинства, на котором зиждется счастье греческого народа.

На следующий день после моей встречи с Ларри Саммерсом я встретил Джека Лью, будущего министра финансов США. После наших переговоров в министерстве финансов этот чиновник удивил меня своим дружелюбием: «Министр, считаю своим долгом предупредить вас, что буквально через неделю вас ожидает публичная порка, затеянная Брюсселем». Слова Ларри насчет важности надежного укрытия, а также его предупреждение, что мы проигрываем войну в средствах массовой информации, внезапно сделались чрезвычайно актуальными.

Конечно, это не стало большим сюрпризом. Инсайдеры, как я писал в 2012 году, агрессивно реагируют на всех, кто осмеливается открывать их «черные суперящики» для общественности: «Легко нам не будет. Сети власти отреагируют сурово и быстро, свидетелями чему мы являемся. Они сделаются более авторитарными, более закрытыми, более фрагментированными. Их все больше станет заботить собственная «безопасность» и монополия на информацию, а их доверие к людям с улицы ослабнет сильнее прежнего»[8]8
  Цитаты из каталога выставки Данаи Страту 2012 года «Пора открывать черные ящики!».


[Закрыть]
.

Далее я расскажу о бурной и жесткой реакции сетей власти на мое упорное нежелание променять свободу Греции на привилегированное место внутри одного из «черных ящиков».

Подпишите здесь

Все сводилось к одному крохотному росчерку на листе бумаги – к тому, готов ли я подписать над пунктиром новое соглашение о предоставлении займа, который окончательно запрет Грецию в долговой тюрьме.

Причина, по которой моя подпись имела такое значение, состояла в том, что, как ни странно, ни президенты, ни премьер-министры «убыточных» стран не подписывают кредитные соглашения с МВФ или с Европейским союзом. Эта сомнительная честь выпадает на долю несчастных министров финансов. Именно поэтому для кредиторов Греции было принципиально важно, чтобы я склонился перед их волей, чтобы меня вовлекли в число «своих» – или, в противном случае, сместили и заменили более гибким и понятливым преемником. Подпиши я соглашение, очередной аутсайдер превратился бы в инсайдера, и меня завалили бы похвалами и материальными благами. Поток мерзких обвинений в мой адрес в международной прессе, хлынувший, как по заказу, чуть больше недели спустя после моего визита в Вашингтон, как и предупреждал американский чиновник, никогда бы не вылился на мою голову. Наоборот, меня именовали бы «ответственным» и «надежным партнером», «образумившимся мятежником», который сумел поставить интересы своего народа выше собственного «нарциссизма».

Судя по выражению лица Ларри Саммерса, когда мы выходили из бара под проливной дождь, он меня вроде бы понял. Он догадывался, что «европейцы» не заинтересованы в честной сделке со мной или с греческим правительством. Он понимал, что рано или поздно на меня надавят, принуждая подписать капитуляцию за принятие в «клуб» полноценных инсайдеров. Он знал, что я не хочу этого делать. И искренне полагал мой отказ глупостью – во всяком случае, лично для меня.

Со своей стороны, я понимал, что он хочет помочь мне заключить справедливую (по возможности) сделку. Еще я понимал, что он сделает все возможное, чтобы помочь нам, если это не нарушит его золотого правила: инсайдеры никогда не выступают против других инсайдеров и никогда не обсуждают с аутсайдерами действия и слова инсайдеров. Но я сомневался в том, что хоть когда-нибудь он поймет, почему нет ни единого шанса – ни на земле, ни в небесах, если уж на то пошло, – получить мою подпись на новом кабальном соглашении о предоставлении займа. Потребовалось бы слишком много времени, чтобы я внятно смог объяснить свои причины, но даже располагай мы этим временем, боюсь, мы слишком по-разному смотрели на мир для того, чтобы мое объяснение имело для Ларри какой-то смысл.

Доведись мне все-таки объясняться, я бы поведал ему две истории.

Первая произошла, если меня не подводит память, в афинском полицейском участке осенью 1946 года, когда Греция оказалась на грани коммунистического мятежа и второй фазы катастрофической гражданской войны. Двадцатилетний студент-химик из Афинского университета по имени Йоргос был арестован тайной полицией, избит и брошен в стылую камеру, где провел несколько часов. Наконец некий старший офицер вызвал его в свой кабинет, чтобы сдержанно извиниться. Сожалею о грубом обращении, которому вы подверглись, сказал он. Вы хороший человек и пострадали незаслуженно. Сами понимаете, времена нынче непростые, вот мои люди и сорвались. Простите их. Просто подпишите здесь – и можете идти. Примите мои извинения.

Полицейский казался искренним, и Йоргос порадовался тому, что побои и мучения, которым подвергли его головорезы-агенты, завершились. Но затем он прочитал машинописный текст, который офицер попросил его подписать, и юношу, что называется, пробрало холодом до самого нутра. В тексте говорилось: мол, я, такой-то, всем сердцем и всей душой осуждаю коммунизм, тех, кто его пропагандирует, а также их соратников.

Дрожа от страха, он отложил ручку, постарался успокоиться – и со всей вежливостью, которую ему на протяжении многих лет прививала его мать Анна, ответил: «Господин офицер, я ни в коем случае не буддист, но я ни за что не подпишу государственный документ, осуждающий буддизм. Также я не мусульманин, но я не думаю, что государство вправе просить меня осуждать ислам. И я нисколько не коммунист, но не вижу причин, по которым мне следует осуждать коммунизм».

Это заступничество за гражданские свободы было, разумеется, бессмысленным. «Подписывай! – велел разъяренный офицер. – Или тебя ждут пытки и бессрочный арест. Выбор за тобой». Ярость офицера объяснялась провалом вполне разумных и естественных с его стороны ожиданий. У Йоргоса были все задатки прирожденного инсайдера. Он родился в Каире в семье среднего класса в большой греческой общине, которая имела прочные связи в космополитическом европейском анклаве, среди французов, итальянцев и англичан, а рос рядом с образованными армянами, евреями и арабами. На французском говорили у них дома, благодаря заботам матери, по-гречески преподавали в школе; английский он изучал на работе, арабский на улице, а итальянский в опере.

В возрасте двадцати лет, исполненный решимости вернуться к своим корням, Йоргос отказался от непыльной должности в каирском банке и перебрался в Грецию, где собирался изучать химию. Он прибыл в Афины в январе 1945 года на корабле «Коринтия», всего через месяц после окончания первого этапа гражданской войны в Греции, этого первого эпизода холодной войны[9]9
  Такова точка зрения автора, по всей видимости, исходящего из того, что с декабря 1944-го по январь 1945 года в Афинах происходили столкновения между сторонниками компартии Греции и правительственными силами, которых поддерживал британский экспедиционный корпус, то есть между условными «Советами» и не менее условным «Западом».


[Закрыть]
. В стране наступило временное перемирие, и потому Йоргосу показалось разумным, когда к нему обратились как левые, так и правые студенты стать компромиссным кандидатом в президенты студенческой ассоциации факультета.

Однако вскоре после его избрания университетское начальство повысило плату за обучение, хотя студенты и без того прозябали в абсолютной нищете. Йоргос пошел к декану факультета, попытался, насколько мог, объяснить, почему плату повышать не нужно. На обратном пути его подстерегли полицейские, жестоко избили юношу на мраморных ступенях здания факультета, а потом его поставили перед выбором, по сравнению с которым дилемма Саммерса выглядела прогулкой в парке.

Учитывая буржуазное происхождение молодого человека, полиция имела все основания полагать, что Йоргос либо подпишет документ, либо сломается, едва ему пригрозят пытками. Однако с каждым новым избиением Йоргос ощущал все меньше желания подписывать заявление, покончить с болью и вернуться домой. В результате он перебывал во множестве камер и множестве тюрем, откуда мог бы вырваться в любой миг, просто черкнув закорючку-подпись на листе бумаги. Четыре года спустя Йоргос, успевший превратиться в тень себя прежнего, вышел из тюрьмы – и очутился в угрюмом обществе, которое не знало о муках его выбора (и не очень-то хотело знать).

Между тем, пока Йоргос находился в заключении, молодая женщина (младше его на четыре года) стала первой студенткой, принятой на химический факультет Афинского университета – вопреки всем попыткам этого не допустить. Элени, так ее звали, начала учебу в университете как мятежная натура и протофеминистка, но ощущала при этом глубокую неприязнь к левым: в годы нацистской оккупации ее, совсем еще девочку, похитили леваки-партизаны, ошибочно принявшие Элени за родственницу пособника нацистов. После зачисления в университет фашистская организация под названием «Х» завербовала девушку из-за ее ярых антикоммунистических чувств. Первым – и, как оказалось, последним – ее заданием было следить за другим студентом-химиком, недавно освободившимся из тюрьмы.

Такова, если коротко, история моего появления на свет. Йоргос стал моим отцом, а Элени, лидер феминистского движения 1970-х годов, была моей матерью. При такой «наследственности» я вряд ли мог рассматривать всерьез возможность стать инсайдером за подпись на документе. Понял бы меня Ларри Саммерс? Честно сказать, сомневаюсь.

Не для меня

Другая история такова. Я повстречал Ламброса в афинской квартире, которую мы делили с Данаей, за неделю или около того до выборов января 2015 года, завершившихся моим назначением на пост министра. Стоял прохладный зимний день, кампания была в разгаре, и я согласился дать интервью испанской журналистке Ирен. Она прибыла к нам в сопровождении фотографа и Ламброса, грека-переводчика из Афин. Как выяснилось, услуги Ламброса были излишними, поскольку мы с Ирен общались по-английски. Но он остался, внимательно наблюдал и слушал.

После интервью, пока Ирен и фотограф собирали свое снаряжение и шли к выходу, Ламброс подошел ко мне. Он пожал мне руку и не отпускал мои пальцы, втолковывая с сосредоточенностью человека, чья жизнь зависит от того, услышат ли его слова: «Надеюсь, вы не заметили этого по моему внешнему виду. Я стараюсь, как могу, чтобы это не бросалось в глаза, но на самом деле я бездомный». Далее он поведал мне свою историю, по возможности коротко.

У Ламброса была квартира, была работа с иностранными языками и была семья. В 2010 году, когда экономика Греции рухнула, он потерял работу, а потом, когда их выселили из квартиры, лишился и семьи. Весь последний год он жил на улице. Его единственным источником дохода было предоставление переводческих услуг иностранным журналистам, прибывшим в Афины ради освещения очередной демонстрации на площади Синтагма, спровоцировавшей скандал и, следовательно, заслуживавшей упоминания в печати. Главная забота Ламброса теперь заключалась в том, чтобы найти несколько евро на зарядку дешевого мобильного телефона, дабы иностранные работодатели могли с ним связаться.

Поняв, что пора заканчивать монолог, он поспешил перейти к сути, то есть к тому, чего он хотел от меня:

Умоляю, пообещайте мне кое-что! Я знаю, что вы выиграете выборы. Я разговариваю с людьми на улице, и никто не сомневается в вашей победе. Когда вы победите, когда займете пост в правительстве, прошу – не забудьте об этих людях. Сделайте что-нибудь для них. Не для меня! Меня спасать уже поздно. Те из нас, кого погубил кризис, не сумеют вернуться к прежней жизни. Мы остались в прошлом. Но сделайте, пожалуйста, что-нибудь для тех, кто все еще держится. Кто цепляется ногтями за край обрыва. Кто еще не упал. Сделайте это для них. Не позволяйте им упасть. Не поворачивайтесь к ним спиной. Не подписывайте то, что вам подсовывают, как поступали другие до вас. Поклянитесь, что вы не станете подписывать. Клянетесь?

«Клянусь», – ответил я без обиняков.

Спустя неделю я принимал присягу в качестве министра финансов страны. В последующие месяцы всякий раз, когда моя решимость ослабевала, достаточно было вспомнить этот разговор. Ламброс никогда не узнает о том, как его слова помогали мне в самые мрачные часы этих 162 дней.

Глава 2
Подкормистан

К началу 2010 года, за пять лет до моего вступления в должность, греческое государство оказалось банкротом. Несколько месяцев спустя Европейский союз, Международный валютный фонд и правительство Греции организовали крупнейшую в мире махинацию по сокрытию банкротства. Как можно замаскировать банкротство? Очень просто: залить его деньгами. А кто финансировал это прикрытие? Обычные люди, «аутсайдеры» по всему свету.

Сделка по спасению (этим стыдливым эвфемизмом именовали затеянную махинацию) была заключена и подписана в начале мая 2010 года. Европейский союз и МВФ согласились выделить греческому правительству около 110 миллиардов евро; это был самый крупный кредит в истории[10]10
  Треть из 110 миллиардов евро поступила от МВФ, то есть от налогоплательщиков государств-членов МВФ, иначе говоря, от налогоплательщиков большей части мира. Остаток предоставили налогоплательщики ЕС.


[Закрыть]
. Одновременно была сформирована группа «надзирателей», так называемая «Тройка» – они представляли три организации, а именно: Европейскую комиссию (ЕК), исполнительный орган ЕС; Европейский центральный банк (ЕЦБ) и Международный валютный фонд (МВФ), – которая прибыла в Афины для реализации мер, призванных гарантировать сокращение государственного дохода Греции и переложить большую часть долга страны на беднейших греков. Даже умненькому восьмилетнему ребенку было понятно, что все это добром не кончится.

Навязывание банкроту новых кредитов при условии, что этот банкрот обязуется сократить свой доход, есть, по сути, жестокое и необычное наказание. Грецию фактически заставляли добровольно податься в вечную долговую кабалу. Своим «спасительным» кредитом и направлением в Афины «Тройки», ревностно принявшейся урезать доходы, ЕС и МВФ, если называть вещи своими именами, обрекали Грецию на пребывание в современной версии диккенсовской долговой тюрьмы, а ключ от камеры выбросили.

От долговых тюрем, напомню, со временем отказались, поскольку, несмотря на суровость условий заключения, они ничуть не мешали накапливать новые долги и не помогали кредиторам вернуть вложенные средства. Для развития капитализма в девятнадцатом столетии потребовалось отринуть абсурдное представление о том, что всякий долг священен; вместо того было введено понятие ограниченной ответственности. В конце концов, если все долги подлежат обязательному возмещению, с какой стати кредиторам вести себя ответственно? И почему на одни долги процент выше, чем на другие, почему часть займов признается рискованнее прочих? Банкротство и списание долгов стали для капитализма этаким эквивалентом представления об аде в христианской догматике – неприятно признавать, что он существует, но без него не обойтись; однако любопытно, что в двадцать первом столетии о полезности банкротства предпочли забыть ради преодоления неплатежеспособности греческого государства. Почему? Неужели ЕС и МВФ не понимали, что именно они делают?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16