Андрей Звонков.

Ворожея



скачать книгу бесплатно

Стажеров-фельдшеров раскидали по бригадам. А Носова обделили. Двух девчонок посадили на спецбригады: говорливую блондинку, Женю Соболеву, на детскую, а молчаливую смуглянку – на реанимационную бригаду, которую все называли коротко «Восьмерка».

Как выяснилось, шатенка оказалась дочкой заведующего подстанцией. Звали ее Вилена Стахис.

Носов с ней не знакомился до мая.

Нет, конечно, они знали друг друга, здоровались, когда встречались, но поговорить им как-то не удавалось… Носов немного стеснялся ее и первым с разговором не лез… Они только переглядывались, как пассажиры в метро, если случалось в большой компании сидеть на кухне и пить чай…

Носов вышел на дежурство первого мая и с удивлением узнал, что к нему в бригаду записана В. Стахис… Он обрадовался и, когда они наговорились, вечером предложил ей съездить после дежурства куда-нибудь погулять, например, в парк им. М. Горького. Вилена неожиданно и, совершенно не ломаясь, согласилась…

Покачиваясь от усталости, после бессонной ночи и дневного променада, Виктор провожал ее домой и, наклонившись, поцеловал в щеку у подъезда.

Вилена, не отстранилась, даже подставила оливковую, тронутую майским солнцем щеку, не кокетничая, взмахнула пушистыми черными ресницами и сказала весело:

– Пока! Если хотите, доктор Витя, можем завтра увидеться снова. Сегодня мы после дежурства, уставшие. Хотите?

– Хочу, – хрипло ответил Носов, – очень.

Сердце его подпрыгнуло к горлу и голос внезапно осип.

Дома вдруг на него навалилась бессонница, и он проворочался до четырех, потом уснул, и ему снилась Вилена Стахис, только у нее почему-то были волосатые отцовские руки и толстые короткие пальцы вместо изящной тонкой ладошки, которую Носов держал сегодня весь день и не мог отпустить…

Виктор жил в небольшой двушке с мамой и собакой колли по кличке Дина.

Он был поздним ребенком. Ну, все-таки относительно поздним. Его маме Анастасии Георгиевне было еще тридцать два, когда она второй раз вышла замуж, и у нее родился Витя.

К этому времени она успела овдоветь и потерять дочь. А война тут оказалась не при чем.

Ее первый муж – врач, профессор-морфолог Михаил Яковлевич Исаковский, известная в медицинском мире сороковых-пятидесятых годов величина, был подметен делом врачей и скончался от сердечного приступа в Бутырке.

Чем не угодил властям врач, специалист по раку? Невозможно объяснить. Зависть, злоба человеческая, мало ли причин и способов для устранения неугодных? А через год по нелепой случайности, купаясь в Клязьме, утонула ее дочь Таня. Поехала с подругами отдохнуть на водохранилище.

Что толку описывать горе Анастасии Георгиевны? Как она пережила то время? Одному Богу известно. Жить в тот год она точно не хотела.

Прошло время, раны утрат понемногу затянулись, и тут за ней стал ухаживать молодой и красивый Вася Носов, фронтовик, инженер-технолог и мастер золотые руки. Анастасию только-только реабилитировали, она избавилась от ярлыка «жена врага народа».

Ее восстановили в прежней должности конструктора в секретном НИИ. Там же появился и Василий после демобилизации. Герой-фронтовик, артиллерист, управлявший расчетом РСЗО «Катюша», орденоносец.

Было Василию двадцать шесть, но война накладывает свой необычный отпечаток на лица прошедших ее, все выглядели много старше своих лет.

Они встречались меньше года, Вася сделал предложение, и Анастасия Георгиевна согласилась, но с одним условием: что сохранит фамилию первого мужа, которого продолжала любить и помнить после смерти.

Вася спорить не стал. Боль возлюбленной от потери самых дорогих людей понимал и разделял. Анастасия была старше его на пять лет и никогда ничего не говорила ему о любви, но Васиных чувств с избытком хватало на двоих. Жили мирно. Не скандаля и не ругаясь. Заботились друг о друге, понимая, что нет у них больше никого, кроме друг друга.

Спроси в то время Анастасию о любви – вряд ли бы ответила. Внешне ничем она не выдавала пепла в душе. Всегда приветлива, любезна, очень интеллигентна. И слез ее никто не видел. Мужа всегда называла – Вася. Спешила домой вечерами, готовила ужин, непонятно, но как-то находили общий язык и общие интересы. Это было послевоенное время, когда люди часто шли на компромисс в отношениях, понимая – надо жить. Во что бы то ни стало, надо жить и растить детей. Другого нет и не будет.

Через год родился Витя, и у Анастасии Георгиевны появился объект для искренней любви. Василий Васильевич дожил до пятидесяти пяти лет, сильно располнел и, уже когда Виктор учился в институте, на почве увлечения рюмочкой однажды жарким днем схлопотал инсульт, из которого еле-еле выбрался, а в больнице, за день до выписки, его накрыл второй, еще более тяжелый удар, и спустя неделю Анастасия Георгиевна овдовела во второй раз. И опять горела внутри, не выдавая горя и слез не тратя.

Виктор смерть отца перенес тяжелее матери. Он очень остро ощущал свое бессилие, перелопатил горы книг по неврологии, поднял всех друзей и знакомых, доставал дефицитные препараты, даже сверхдефицитные церебролизин и актовегин, вечерами сидел у отца в больнице, подменяя мать, и мыл, и перестилал, и выносил, умом понимая, что надежды нет. Стволовой инсульт, превративший отца в растение, дал им не больше месяца на прощание.

А после института распределился на скорую. Вообще-то его не особо и спрашивали – почти весь курс загнали на 03. В памяти сохранился месяц работы фельдшером до армии. Каких-то специфических интересов за время обучения Виктор не обрел, поэтому динамичная работа на машинах пришлась по сердцу.

Через год после смерти отца к Виктору однажды вечером приехал старый армейский друг с большущей сумкой на «молнии». Из сумки доносилось сопение и повизгивание. Друг поставил сумку и, видя недоумение Носова, спросил:

– Ты кого больше любишь – блондинок или брюнеток?

– Ну, блондинок, – с опаской сказал Виктор.

– Тогда держи. – И друг извлек из сумки рыжего щенка, похожего на лисичку, с белой стрелочкой по носу. Щенок, расползаясь лапами на линолеуме, тут же присел и напрудил. – Кличку придумаешь на букву «Д», отца Дарьялом звали. Я потом позвоню, скажешь, как назвал. Это нужно для родословной.

Носов удивился, присел на корточки, погладил щенка.

– Это так серьезно? Именно на «Д»?

– Очень серьезно. Но только не Джесси, Долли или Дженни, их сейчас много по Москве. Придумай пооригинальнее.

Друг процитировал из «Гусарской баллады»: «Цыганка нагадала любить шатенку мне…»

– А ты, значит, блондинок предпочитаешь?

Носов отмахнулся:

– По мне все хороши, лишь бы человек хороший попался. Шатенки и брюнетки тоже вполне…

Так в доме появилась огненно-рыжая Динка, а вместе с ней драные обои, изгрызенные ботинки, перекушенные провода и обточенные остренькими щенячьими зубами ножки стульев.

Носов не был мизантропом или женоненавистником, не имеющим интереса к противоположному полу, пожалуй, наоборот, он изрядно погулял на первом и втором курсах, дело чуть не дошло до отчисления… Но ректор пожалел его, и ограничились лишением стипендии на один семестр да выговором без занесения в личное дело по комсомольской линии…

За время учебы у него было несколько подружек, по очереди. Тянулся за ним небольшой шлейф разбитых девичьих сердец…

Совесть Носову не позволяла совершать подлости и одновременно он нескольких романов не заводил, так что, к концу интернатуры ничего более прочного, чем ночное дежурство с ординаторшей под одним одеяльцем или быстрого секса с медсестичкой из спортивного интереса, без обязательств, в личной жизни не было.

Все его подружки, мечтавшие о замужестве, пытались воспитывать Виктора, делали это обычно весьма грубо, а он этого терпеть не мог и, как только замечал попытки манипуляции и давления, прерывал дружбу.

А больше всего он терпеть не мог, когда его спрашивали: «Ты меня любишь?». Любовь сразу пропадала. Он отвечал: «А ты не чувствуешь?». И если девушка отвечала: «Нет», он отвечал: «Это значит, ты меня не любишь, а моя любовь тут совершенно не при чем»! – обычно после такого разговора они расставались.

– Любовь, – однажды сам себе сказал Виктор, – не требует доказательств. Она если есть, ее не надо спрашивать и убеждаться в ее наличии. А если сомневаешься – значит, ее уже давно нет, и только страшно признаться в этом. А чем чаще спрашиваешь – тем дальше она уходит. Любовь не прячется в словах, она живет в делах и отношении. А слова – это только приятный звук. Они важны, но судить по ним о любви – глупо. Настоящая любовь – жертвенна, люби не к себе, а наружу, тогда в ответ получишь такое же чувство.

Мама терпела молча, отец тоже старался не донимать вопросами о невестах. Повзрослеет – сам устанет холостяковать. А пока гуляет, значит нет достойных невест.

Строже всех, пожалуй, к прогулкам Виктора относилась собака. Подросшая и повзрослевшая, каждый раз, когда он приходил после двенадцати, благоухая ароматами духов и дезодорантов, Дина встречала его в коридоре и, пока Виктор, сидя на корточках, расшнуровывал и снимал ботинки, шумно обнюхивала пахнущую косметикой шевелюру, щеки и воротник, после чего презрительно фукала и уходила. Она этих встреч не одобряла.

Анастасия Георгиевна вздыхала и, провожая по утрам на дежурство, намекала Виктору, что пора бы остепениться и найти, наконец, себе невесту. Ведь уже скоро тридцать лет стукнет. Виктор отшучивался, мол, нет нынче таких как ты… а другие мне не по душе.

Встреча с Виленой Стахис оказалась для Носова роковой. После первого же свидания он понял, что, наконец, нашел ту, единственную. И, как ни странно, на запах, принесенный после встречи с Виленой, Динка отреагировала нормально, несколько раз дружелюбно мотнув хвостом, сунула длинный нос в ладони Виктору – почеши!

А уж знакомство Вилены с Витиной собакой и вовсе прошло совершенно замечательно. Динка, не отходила от девушки, умильно улыбалась и при каждом случае или подсовывала нос под ладонь или клала его на колени. Абсолютное доверие и любовь.


Выспавшись, они встретились на следующий день и потом как-то легко и незаметно отработали сутки. И дальше, дальше…

Заведующий подстанцией почуял неладное, когда было уже поздно.

Он попытался определить дочь в другую бригаду, но та, не особенно стесняясь в выражениях, объяснила папе, что с другими врачами ей совершенно не интересно!

Он возразил, что его как заведующего совершенно не волнует, интересно ей или нет! Есть порядок и субординация!

А она очень грамотно ответила, что ведет он себя не как заведующий, которому и в самом деле должно быть все равно, лишь бы дело делалось, а как ревнивый папочка, которому вдруг чем-то не угодил Носов!.. Вопрос – чем?

– Нет, ты скажи!? – топнула ногой Вилена.

Герман сдался, Носов был симпатичен и ему самому. Он любил серьезных и ответственных работников.

Может быть, какую-то роль сыграла фамилия мамы Виктора – Исаковская, может – нет. Но мешать дочери дальше встречаться с Носовым, заведующий не стал. Поворчал формально и махнул рукой.

Однажды он Вилене сказал, мол, гуляйте, да со свадьбой не затягивайте! Чего время впустую перегонять? Дочка ничего не ответила, хихикнула.


Теперь они всегда работали вместе – Виктор и Вилена. Иногда третьим к ним садился фельдшер Володя Морозов или еще кто-нибудь, но чаще Морозов.

Вилена однажды призналась Носову, что, когда отец думал, куда бы ее посадить после окончания стажировки, она сама попросилась к нему в бригаду.

Но этот разговор случился значительно позже, когда они уже не только гуляли по паркам или целовались на последнем ряду в кинотеатре.


Виктор загасил в пепельнице коротенький «столичный» окурок и со вздохом принялся вылезать из узкого пространства между холодильником и кухонным столом.

Вилена открыла вечернюю бригаду, и он остался один на четыре часа. Из селектора под потолком тихо потрескивало и похрюкивало.

– Двадцатая бригада! Доктор Носов! У вас вызов, – вкрадчиво повторил голос диспетчера.

Носов, не торопясь, ополоснул кружку от остатков грузинского чая и пошел к окошку диспетчерской. Оттуда уже торчала свернутая в трубочку карта вызова.

Носов прочитал повод, и ему стало нехорошо… Поганее вызова быть не могло: «Ребенок трех лет, отравление клофелином», мощнейшим антигипертоническим препаратом.

Он позабыл о своей нарочитой медлительности и ворвался в водительскую. За обшарпанным от постоянного биения костяшками столом сидели его водитель Толик Шпигун и еще двое других водителей: с акушерской бригады и перевозки.

– Толик! Погнали! У нас ребенок… – сказал Носов, пытаясь всем лицом и голосом передать тревогу. – Быстро!

– Ну чего ж, ребенок так ребенок. – Толик, не отрываясь, махнул по столу доминушкой. – А вот так! Шершавого?! – объявил он.

– Толик! Я серьезно… – проговорил Носов тихо, но закипая. – Отравление клофелином… Быстро! – повторил он уже с яростью в голосе.

Водитель с «акушерки» бросил костяшки на стол.

– Езжай, Толя.

– Ну ладно! – заныл Толик. – Ну чего ты, Михалыч, щас, еще пару минут, доиграем, и поеду.

– Вали, салага, – добавил водитель с перевозки и тоже скинул свои костяшки. – И моли Бога, что это не твой ребенок… Пацан.

Толик расстроено положил свои костяшки, еще раз с сожалением посмотрел на стол с выигрышной партией и, тяжело вздохнув, вышел. Он и впрямь не понимал, с чего такой переполох.

К дому подъехали без особого шума, Толик сирену и маячок не любил включать, хотя Носов его подгонял:

– Быстрее, Толик! Гони! Это отравление!

Дверь в квартиру была открыта. Носов на всякий случай надавил на кнопочку, дождался «Бим-бом» и прошел в прихожую. Навстречу ему устремилась встревоженная женщина.

– Где ребенок? – спросил Носов. – Когда обнаружили пропажу лекарства?

– Она здесь, в гостиной, спит, я сразу вызвала! – ответила женщина. Высокая, ростом почти с Носова, она ломала тонкие пальцы и прерывисто вздыхала, будто сдерживая рвущийся плач. А Носов второй раз почувствовал предательскую слабость в ногах – «спит!». Он быстрым шагом прошел в гостиную и увидел лежащую на диване девочку. Бросил ящик и, наклонившись, потряс ее за плечи, легонько похлопал по щекам. Девочка поморщилась, вяло попыталась махнуть рукой. Носов обернулся к матери.

– Когда и сколько она выпила клофелина? – спросил он.– Когда уснула?

Мать протянула ему пустой флакон:

– Я только сегодня для мамы купила полный. На минутку вышла на кухню…

Носов готов был лечь рядом с девочкой. Мыслей не было никаких. Это конец, подумал Носов. Отчаяние и понимание неизбежного вдруг отрезвили и придали энергии.

– Когда она выпила лекарство?! – почти проорал он, повторяя вопрос.

– Минут пятнадцать назад, – спокойно сказала женщина и повторила, видимо оправдываясь перед собой. – Я на секунду вышла из комнаты. Мать у меня, тварь, – произнесла она вдруг с ненавистью, – гипертоник, пьет его и бросает где попало.

– Она перед этим что-то ела?

– Кашку, мы только поели… пшенку на молоке.

Она еще не понимала, что произошло, но, видимо интуитивно чувствовала – страшно.

Это Носов знал, что чудес не бывает. Но и он надеялся на маленький шанс. Каша могла замедлить всасывание. Доза более чем смертельная для маленького человека. Таблетки мелкие, сладкие. «Какая тварь придумала их делать на сахаре? Пятнадцать минут! Пятнадцать минут!» – думал он, скачками спускаясь по лестнице – лифта ждать некогда… В машине он рывком распахнул дверь и выволок на середину салона брезентовый мешок с разными прибамбахами, нашарил вслепую пакетик с желудочным зондом и тупо уставился на него, зонд был толщиной с его палец. «Господи, как же я его запихну?» – подумал он. И, сунув зонд в карман халата, он влетел в распахнувшийся лифт, чуть не сбив выходившего старика с клюкой, тот зашипел, стал плеваться сквозь дырки во рту, однако Носов ничего этого уже не видел, лифт понес его на десятый этаж.


В комнате Носов еще раз примерил зонд, ужаснулся: «Нет, я не смогу!» И, перевернув девочку на живот, вдруг засунул ей свой толстенный палец прямо в горло, та конвульсивно изогнулась, и на пол вылетели желто-коричневые комки, среди которых белели маленькие точки. «Есть БОГ на свете!» – подумал Носов. Сколько там их? Все-таки полный флакон. И сколько успело всосаться? Девочка уже в сопоре, и сопор этот нарастает, дальше – кома и… финал! Носов еще раз покопался в памяти. Желудок надо мыть! Он снова примерил зонд на длину, сантиметров двадцать – двадцать пять, может, и меньше… Как же его туда впихнуть? Страшно, а если промахнешься и в трахею? Убью. А если порву пищевод? Убью… она и так обречена. Доза…

Время! Каждая минута уносила жизнь из маленького тела…

Он послал мать девочки на кухню за ковшом с водой и тазиком, а сам, пока она ходила, попробовал протолкнуть в горло малышки зонд, та опять выгнулась и выдала на пол еще одну порцию каши, но беленьких точек там уже не было… Черт! ЧЕРТ! ЧЕРТ!!! Девочка становилась пластилиновой, она вываливалась из рук, расползалась на диване и уже никак не реагировала на попытки Носова еще и еще раз поставить зонд. А он никак не мог решиться затолкать резиновую трубу в горло. Страх порвать пищевод не давал ему сделать положенное.

Носов, весь в мыле, оглянулся на мать, стоявшую за его спиной с тазиком и ковшом.

– Уберите, пожалуйста! – кивнул он на лужи на полу и рванулся к ящику с лекарствами. Набрал что-то из дыхательных аналептиков, кофеин, кордиамин… «А сколько? Дозы? Это ж дети, у них все не как у людей! Половину, четверть ампулы?» – лихорадочно вспоминал он. Набрал половину, развел физраствором и попытался найти тонюсенькую венку на такой же тонюсенькой ручке… Куда там! Потыкавшись, Носов ввел все бедро внутримышечно. Он понимал – это все глупо, бессмысленно. Нужно срочно в больницу. Малюсенький шанс спасти. Ультрафильтрация, капельницы, гормоны! Промыть кровь, удалить отраву, интубировать, подключить к аппарату искусственного дыхания! У него ничего нет, и чего нет, главного – навыка таких манипуляций с детьми.

В этот момент в прихожей хлопнула дверь, и старушечий голос произнес:

– Ну, вот и я! А там к кому-то скорая приехала…

Носов поглядел на мать и ужаснулся: такой дикой ненависти он не видел никогда… Казалось, от одного только вида ее надо было умереть на месте.

– Тварь! – закричала она. – Стерва старая! Погляди, что ты наделала!

В комнату вошла полная пожилая женщина в вязаной кофте, пуховом платке и, увидев белый халат, лежащую на диване девочку и разъяренную мать, охнула, всплеснула руками и, закатив глаза, повалилась набок… Левый угол рта быстро пополз вниз.

– Тварь! – кричала женщина. – Это ты оставила лекарство! Ты вечно их раскидываешь, где попало!


Носов подбежал к бабушке, осмотрел бегло – обморок и инсульт! Снова чертыхнулся и стал набирать лекарства в шприцы. Тут он уже быстро нашел вену, ввел все, что посчитал нужным, и повернулся к матери малышки, та уже просто плакала, держа дочь на руках.

В комнате опять назревали события. Бабка пришла в себя, явления инсульта почти прошли, она сидела на полу и, растрепав волосы, тихо выла: «Леночка, Леночка…»

Мать уже ничего не говорила, лишь мерила комнату из угла в угол, глядя остекленевшими глазами перед собой, дочь висела у нее на плече. Носов присмотрелся: девочка дышала, тихо-тихо, распустив губы. Носов стал спрашивать имя и фамилию девочки, мать отвечала как сомнамбула и, не останавливаясь, ходила по комнате под бабкин вой.

– Положите девочку, – строго сказал Носов. Женщина выполнила приказание, положила Леночку на диван, отошла в сторону и сложила руки на груди, будто молилась. – Ее надо срочно везти в больницу, промывать…

Мать мотнула головой, словно отмахивалась от комарья…

– Не отдам! – сказала вдруг хриплым низким голосом. – Нет.

– Она может умереть, – сказал Носов, пытаясь вложить в свои слова максимум убедительности.

Мать кинулась к ребенку, будто Носов уже увозил ее, и подхватила на руки.

– Пусть! Я не отдам ее! – В глазах женщины появился безумный блеск, она периодически встряхивала дочь, целовала, не видя, что та никак не реагирует на ее ласки…

– Где телефон? -

Женщина кивнула в сторону прихожей:

– На кухне.

Носов перешагнул через растянувшуюся поперек комнаты бабку и, оглянувшись на мать девочки, принял решение. На кухне он дозвонился до диспетчера оперотдела.

– Юленька, – затараторил он, – мне нужно место в больнице, отравление клофелином, ребенок, – на том конце провода тихо охнули, – у бабушки инсульт, а мать не отдает девчонку в больницу, давай сюда милицию…

– Уверен? – спросила диспетчер Юленька.

– Да! – подтвердил Носов. – Глаза сумасшедшие, держит ее, не вырвать!

– Хорошо, я вызову, – грустно сказала Юля, – но, ты же знаешь, они в эти дела не любят вмешиваться…

– Да знаю я, но попробуем, может, уговорим?…

– Повезешь… в Филатовскую, – сказала диспетчер центра, дождавшись ответа отдела госпитализации.

– Спасибо, – сказал Носов и положил трубку.

Носов померил девочке давление. Очень низкое, но оно есть! И пульс, хоть и слабый, определяется на запястье, и дыхание самостоятельное… это обнадеживает, чуть-чуть.

«Сколько у меня еще времени? Сколько его у нее? Кто б знал? Ну, где эта чертова милиция?! Черепашьим шагом, что ли, идут, здесь отделение через три дома, или тоже, как Толик, в домино играют? Да нет, эти, наверное, не играют».

В дверь позвонили, мать рванулась было в прихожую, но, увидев, что туда уже устремился Носов, опять пошла по комнате, баюкая девочку .

Бабка завозилась на полу, пытаясь встать, – видно, мочегонное подействовало…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

сообщить о нарушении