Андрей Звонков.

Скорая помощь. Душевные истории



скачать книгу бесплатно

© Звонков А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Автор благодарит участников группы в соцсети «Фейсбук», «Без наркоза» или «Медики шутят», всех, кто присылал свои истории из практики и со службы.


Медики шутят очень своеобразно.

Медики смеются над тем, от чего плачут больные и родственники.

Медикам понятно кое-что особенное, недоступное обывателям.

Если вы не уверены, что сумеете адекватно отреагировать на шутки, не читайте. Вам же лучше будет. Спокойнее будете жить, спать, и аппетит будет изрядный.

А если все-таки решились прочитать эту книгу, то пеняйте на себя, ибо я вас предупредил.

Юмор – дело серьезное, он относится к категории лекарственных средств и, как любое лечебное средство, имеет показания, противопоказания и побочные эффекты.

Если вы все-таки дочитаете книгу до конца и даже улыбнетесь – вы не безнадежны.

Если будете смеяться несколько раз – прогноз благоприятный, и у вас высокий шанс находить общий язык с врачами и младшими и средними медиками.

А вот если вам захочется читать и перечитывать – то вы абсолютно безнадежны, потому что вам прямая дорога в медицинский, и судьба ваша будет печальна, трудна и опасна, но она принесет вам немало радостных и очень грустных моментов. Впрочем, это и есть жизнь медицинского работника.

Часть 1. «Водку мы пьем для запаха!»

– А чем вы глистов лечите?

– А они у меня не болеют.

Разговор в поликлинике

Двое из ларца

Как многие мужчины маленького роста, Сергей Александрович Патрацкий чрезвычайно самолюбив и амбициозен. Прозвище у Сергея Александровича – Наполеон. Рост его не выше метра шестидесяти, а любимое выражение, когда общался с подчиненными по бригаде: «Я – врач! А вы – фельдшер». Вроде – всяк сверчок знай свой шесток.

Но все по инструкции из «Должностных обязанностей сотрудников ССиНМП г. Москвы».

Конфликтность Наполеона – эталон для медицинского психолога. Скандалить доктор начинал с первого слова общения. Особенно, если напарник или напарница хоть на сантиметр оказывался выше его лысеющей, покрытой редким седым волосом макушки. Патрацкому, несмотря на рост, удавалось как-то «смотреть свысока» даже на гигантов.

Среди ста шестидесяти сотрудников на подстанции работали два друга-фельдшера – Саня Купцов и Гоша Короедов, которых за глаза называли Двое-из-ларца.

Патрацкий устроился на «Скорую» еще в начале 70-х, а эта парочка пришла в конце 78-го сразу после демобилизации из армии. Оба служили в десанте и легко нашли общий язык.

Двухметровые фельдшера – большие любители пива и молоденьких фельдшериц, жизнерадостные флегматики. На их безмятежных лицах не отражалось иных эмоций, кроме радостного ощущения легкости жизни.

Двое из ларца действительно были счастливы всегда.

Пока не поработали с Наполеоном.

О Патрацком они знали теоретически. Виделись. Здоровались. Но работать вместе им не доводилось.

И вот однажды бригада сложилась волею старшего фельдшера – Наполеон и Двое-из-ларца. Три мужика, а с водителем – четыре! Факт невероятный и крайне редкий.

Что должны были натворить Саша с Гошей, чтобы начальство, презрев все доводы рассудка и железное правило, гласящее, что всякая женщина-медик по возможности должна работать вместе с медиком-мужчиной, вдруг объединило в одной бригаде сразу трех мужчин? Полагаю, что-то очень серьезное. Достаточно серьезное, чтобы не простить, и недостаточно, чтобы уволить.

Надо сказать, что, увидав себя в подчинении у Патрацкого, Двое-из-ларца вломились к старшему фельдшеру и принялись каяться и умолять избавить от этого дежурства. Они обещали, что больше – никогда, и предлагали выкрасить забор или еще как-то бескорыстно отработать. И старший фельдшер, назначивший друзей к Патрацкому на целый месяц, сжалился:

– Отработаете сутки, а там посмотрим.

Осчастливленные Двое-и-ларца вышли из кабинета, уверенные, что уж сутки они выдержат. Это ничего. Это можно потерпеть.

Как они ошибались.

Чтобы довести напарника до истерики, Патрацкому хватало и часа.

Он наслаждался властью не стесняясь, откровенно и злобно, не уставая демонстрировать свое превосходство над «тупыми санитарами» на каждом вызове, намеренно ставя фельдшеров в дурацкое положение и высмеивая перед пациентами и родственниками.

– Сколько раз вам можно говорить, – возмущался Наполеон, – что носилки надо брать на вызов сразу, а не бегать за ними потом! Мы теряем драгоценные минуты!

Пока Двое-из-ларца вдвоем перли больного по лестнице, Патрацкий, обмахиваясь карточкой, шел впереди и гундел, что таким долдонам даже носилки нельзя доверять, если на них лежит больной, а не груда кирпича. Потому что непременно уронят и что-нибудь сломают!

Чего скрывать – родственники и пациенты непременно соглашались с доктором, сочувствовали ему и строго смотрели на фельдшеров, которых принимали за туповатых санитаров.

В течение дня в бригаде зрел конфликт. Все чаще раздавалось Наполеоново:

– Я – врач! А вы – фельдшера! Делайте, как я сказал!

Двое-из-ларца, которым амбиции доктора уже в печенках засели, мечтали только об одном – дождаться вечера и в пересменок разлететься по другим бригадам[1]1
  Бригады «Скорой» работают сутками, а вот водителям работать дольше 12 или 14 часов запрещено законом. Поэтому существует такая практика, что бригады открываются в 8:00, в 9:00, работая до 22 и 23 соответственно, а ночные открываются в 18:00 и в 19:00 до 8 и 9 утра. Таким образом в период с 18–23:00 в городе работает максимальное число бригад. Описанная ситуация действительно из ряда вон, когда старший фельдшер приказал бригаду в 18 или 19 не рассаживать, а в полном составе переместить на одну из ночных бригад, открытую вечером кем-то еще из сотрудников. Так велик был его гнев!


[Закрыть]
. Однако в шесть вечера один другому трагически сообщил:

– Мы с ним будем до утра.

У доктора Патрацкого была еще одна скверная особенность – двигательный невроз. Сидя на стуле, он постоянно подпрыгивал, перебирал руками пуговицы на халате, трогал нос, сделав пальцы граблями, приглаживал остатки волос, смотрел на часы, сплевывал, шмыгал носом, хмыкал, подмигивал и, обращаясь к собеседнику, тыкал ему пальцем в грудь. А когда злился, бил кулаком в мебель. Чем сильнее уставал доктор, тем больше всяких хаотичных движений совершал. Не двигался он только когда спал, хотя, как мне рассказывали, носом он шевелил даже во сне.

Весь день Купцов и Короедов мечтали завалить к бочке с квасом, однако когда один предложил тормознуть и выпить по кружечке, возвращаясь с вызова на подстанцию, а второй поддержал, – гадкий Наполеон отрезал:

– Не положено! Завтра напьетесь! Привыкайте терпеть!

И ребятам ничего не оставалось, как терпеть до конца дежурства.

Они по очереди вскипали и успокаивали друг друга. Аргумент был веский – убить доктора нельзя, он вписан в бригаду, а с калекой работать трудно. Вот и приходилось терпеть.

В четыре утра пришел вызов – «белая горячка» с большущим знаком вопроса. Оно, может быть, кому-нибудь и покажется странным, но если звонят на 03, то выезжает обычная бригада «Скорой», а потом уже на себя вызывает психиатров. Если сами справиться не могут.

Диспетчер, недолго думая, поднимает бригаду Наполеона. Не посылать же девчонок к психу?

На квартире – перепуганная женщина и ее небритый запойный муж, который словил «белочку» и гонялся за ней с ножкой от стола, видимо, принимая жену за главную ведьму, напустившую на него чертей и вызвавшую страшные голоса в разгоряченном мозгу.

«Белая горячка» – алкогольный психоз с галлюцинациями. Развивается волнами, то обостряясь до истинного безумия, то сменяясь относительными «просветлениями» в сознании и включением критического отношения запойного к своему состоянию.

Когда приехала бригада «Скорой», мужик успокоился и, присев в коридоре у двери, принялся доставать изо рта что-то длинное, похожее на проволоку, себе задавая вопросы и отвечая на них. Женщина сидела в ванной и вышла, когда прибыла бригада, а детей она отправила к соседям еще вечером.

Не особенно задумываясь, как это выглядит со стороны, Патрацкий почесал голову, взбив на макушке остатки волос, дернул плечом, шумно выдохнул через нос и тоже залез в рот, вспомнив, что еще с ужина между зубами где-то в глубине застрял рубленый бифштекс с яйцом…

Мужик в горячке почуял в докторе своего и доверительно спросил:

– Ты их тоже видишь?

– Кого? – спросил доктор, нервно озираясь, пока Двое-из-ларца примеривались, как надо мужика вязать.

– Червяков, – ответил мужик, «доставая» очередного «нематода» изо рта и внимательно рассматривая.

– Конечно, вижу, – не стал переубеждать больного опытный доктор. – Ишь, как извивается, зараза!

Женщина с ужасом смотрела на чудного доктора, сопоставляя его с мужем.

Откуда ей было знать, что с психами спорить нельзя!

Патрацкий забегал кругами по комнате, при этом он крепко чесал голову, оставляя ногтями на лысине багровые полосы, подлетел к «трехногому» столу, припертому к стене и комоду, стукнул кулаком и сказал как можно убедительнее:

– Мужчина! Надо срочно ехать в больницу. Червяков могут вывести только там!

Мужик не возражал. Женщина тоже.

Момент просветления – понимание возобладало над галлюцинациями, потому запойный без всяких споров побрел к машине, по пути смахивая с головы «тараканов» и отплевываясь «червяками». В машине Патрацкий усадил больного в салон «рафика», туда же загрузились на привычные места Саша с Гошей. А сам доктор устроился рядом с водителем, чтобы показывать дорогу в психоприемник на Потешной улице, куда обычно и отвозили алкашей еще задолго до Ивана Бездомного.

Патрацкий был уверен, что водители все тупые, города не знают и им обязательно надо показывать маршрут. Поэтому водители его тоже ненавидели. А кому понравится, когда тебе под руку постоянно говорят: «Притормаживай, прибавь газу, направо, налево, перестраивайся, вон знак. Куда ты гонишь? Подуди ему! Включи сирену! Обгоняй, обгоняй!»

Садясь, Патрацкий все тем же начальственным голосом дал указание фельдшерам:

– Сопроводительный лист оформите!

Сопроводительные листы, или сопроводки, которые в те времена валялись везде – и в кухне вместо подкладки под горячий чайник, и в туалете, и в водительской комнате, для записи счета при игре в домино, – лежали у фельдшеров во всех карманах…

Неизвестно, кто это сделал, ясно только, что кто-то из них написал одну сопроводиловку на больного, а другой – на доктора, в примечании которой в творческом порыве добавил: «Больной в халате самовольно сел в машину 03 и выдает себя за врача».

В приемное отделение Патрацкий вбежал, оставив запойного мужика с фельдшерами. Зачем-то потрогал и раскидал журналы, лежащие на столах, несколько раз хлопнул дверью, убедившись, что спецзамок не сломался, а заклинен нарочно, и налетел на дежурную медсестру, которая пришла выяснить – что там за шум в приемном?

– Где врач? Мы больного привезли! – Медсестра хлопала глазами, зевала, а доктор Наполеон, не получив ответа, выскочил в длинный коридор, чем совершил непростительную, можно сказать, роковую ошибку.

Коридор психоприемника – это сакральное место, куда больному можно пройти только в сопровождении санитара, только в одном направлении – в сторону палат. А вот так бегать, да еще и кричать, размахивая руками, – запрещено, потому что такое поведение отвлекает от дела и злит работников психиатрической службы.

Купцов с Короедовым, которые отлично помнили все правила поведения в психушке, придерживали под руки мужика с «белочкой» и двери в коридор не касались. Они остановились в смотровом кабинете психиатра и терпеливо ждали, пока их примут.

Обе сопроводиловки они положили на стол.

Патрацкий, который помчался по коридору, выкрикивая: «Где врач?», – вернулся, так и не найдя никого. То ли от усталости старый скоропомощник забыл правила, то ли наплевал на них – не знаю. Он еще несколько раз выскакивал в коридор, кричал: «Кто-нибудь, примите больного!»

Наконец явился одуревший от безумных суток, сверкающий исцарапанной лысиной и добролюбовскими очками в железной оправе психиатр.

Он подошел к столу, взял верхний сопроводок, прочитал и спросил, зевая:

– Патрацкий кто? – и вопрошающе поглядел на Двух-из-ларца.

Влетевший в смотровой кабинет следом за психиатром и успевший проверить все незапертые комнаты, Наполеон плечом саданул шкаф и, долбанув по обидевшей его дверце кулаком, сказал:

– Ну – я! Я – врач Патрацкий!

– И давно он с вами? – спросил психиатр, обращаясь к стоящим фельдшерам.

– С утра, – предельно честно ответили Двое-из-ларца.

Патрацкий, не придавший значения этому диалогу, поскреб затылок, а потом, больно тыкая пальцем в грудь психиатра, сказал:

– Мы больного привезли. У него – белая горячка. Вы понимаете? Принимайте его скорее! И мы поехали! Нас ждут больные люди! – Патрацкий умолчал о том, что больше всего надеется хоть часик подремать на подстанции.

Психиатр поглядел на Наполеона и молча вышел с его сопроводиловкой в руках.

Спустя пару минут в смотровую, хрустя суставами и зевая, вошли два здоровенных санитара, которые спросили:

– Кто Патрацкий?

– Я – Патрацкий! – немедленно отозвался Наполеон.

– Пошли! – пригласили санитары.

– Пошли, – согласился он. Но на всякий случай добавил: – Я – врач!

– Да мы знаем, – ответили санитары, и доктор, совершенно успокоившись и ничего не подозревая, пошел с ними.

В санитарной комнате парни ловко вытряхнули врача «Скорой помощи» из халата и одежды, оставив в одних трусах, потом так же ловко напялили на него лиловую байковую пижаму без воротника и карманов с растянутой резинкой на штанах, так что они спадали при каждом шагу. Потом санитары завели доктора в отделение, где в палатах без дверей и с решетками на окнах пытались спать еще с полсотни различных психов, принятых днем и ожидающих подробного осмотра и сортировки по отделениям.

– Вон свободная койка, ложитесь.

Вот только тогда Патрацкий понял, что попался.

Он рванулся к двери, но не тут-то было. Открывалась она специальным ключом, и этот замок работал отлично.

Доктор поскребся, поорал, что он – врач! Ему ответили, что это всем известно и, в конце концов, когда впрыснули в ягодицу аминазину, он подергался и затих.

А Двое-из-ларца тем временем сдали мужика в горячке, спокойно доработали смену до восьми утра и с чувством выполненного долга, уйдя с подстанции, завернули до ближайшей пивной.

Доктора Патрацкого хватились только через два дня, когда он не вышел на работу. Дома его тоже не было. А на вопрос, где он может быть, Короедов, задумчиво глядя на Купцова, сказал:

– В психушке, наверное. Где ж еще?

Обалдевший от такой наглости, и, к счастью, воспринявший реплику Короедова всерьез, старший фельдшер стал обзванивать психбольницы и в самом деле нашел Патрацкого в больнице Ганнушкина. Он бы, может быть, на этом успокоился – мало ли врачей с ума сходит на «Скорой помощи»? Если бы Короедов не добавил, уходя:

– Значит, где оставили, там и лежит?

– То есть, как это «где оставили»?

И тут Короедов, конечно, рассчитывая на понимание начальства, сознался, что они уложили Наполеона в психушку. Как бы случайно. Пошутили. Заполнили сопроводиловку, а психиатр в приемнике все принял за чистую монету и оформил доктора как буйного шизофреника. Купцов первым понял, что земля под их ногами загорелась, понимания не дождутся, и успел добавить:

– Все-таки мы фельдшера всего-навсего, а там врачи! Им-то оно виднее!

Зав. подстанцией помчался в больницу выручать доктора.

Перепуганный психиатр, понявший, как его подставили, уперся.

– Патрацкий болен! Он социально опасен! Он чрезвычайно агрессивен! Он чешется и кричит! Правда, сейчас уже тише и меньше.

Зав. подстанцией убеждал, что невроз, которым страдает врач «Скорой помощи», не психическое заболевание, в психушке лечиться нет необходимости! Что любой, окажись в подобной ситуации, станет агрессивен и будет кричать! А чесаться – не преступление. Мало ли людей чешется? Всем психушка нужна?

Зав. старался убедить психиатра, что Патрацкий в быту и на работе – душка, лапочка и пушистый зайчик, что его обожает и в нем души не чает вся подстанция! О чем недвусмысленно сообщает его, заведующего, визит и текущая беседа. Ведь, окажись Сергей Александрович на самом деле таким, каким его описывают психиатры, разве б стал он – заведующий – приезжать и пытаться забрать больного? Настоящему психу и место в психушке!

Надо сказать, красноречие заведующего не прошло мимо ушей психиатра, который поломался для приличия, но уже понимал, что если тихо не избавится от беспокойного невротика – скандала не удержать в границах больницы. А это непременный и весьма болезненный удар по репутации отделения и всей клиники.

Так что заведующий в конце концов отстоял своего незаменимого и очень хорошего сотрудника, которого обожает вся подстанция.

Вялого, сонного Патрацкого, с насыщенной аминазином задницей отвезли домой отсыпаться. А зав. вернулся на подстанцию разбираться с хулиганами.

Однако, что кривить душой, рука не поднималась написать заявление в милицию. Вот уж кого действительно и ценили и любили. Ребята-то золотые. На все руки от скуки. Да и юрист по телефону объяснил, что заявление подать может только сам пострадавший, а он сейчас никакой – отлеживается дома. В общем, поначалу обошлись словесной выволочкой в кабинете заведующего. Потом к концу недели явился присмиревший, задумчивый Патрацкий и сообщил, что: «Он ничего писать не будет, пусть они извинятся!»

Главное условие: «Только пусть извинятся перед всеми на утренней пятиминутке».

Ну что ж, они извинились.

Когда доктор нашел в себе силы выйти на дежурство, фельдшера вышли и, потупив глаза долу, произнесли вразнобой:

– Простите нас, Сергей Александрович. Мы были не правы.

Патрацкий, еще не отошедший от аминазина, принял извинение. Он зевнул, погрозил им пальцем и сказал:

– Вот это правильно. Не забывайте, что вы – фельдшера, а я – врач!

Что удивительно, на аминазине его невроз прошел. Правда, ненадолго.

Прошло еще недели две, и все вернулось на круги своя. Патрацкий опять бегал и чесался, кричал, что он врач и не позволит… А Двое-из-ларца, выкрасившие и забор, и фасад и перекрывшие крышу на подстанции, уже работали в другую смену, но всегда на разных бригадах.


Я появился на подстанции за пару месяцев до ухода доктора Наполеона на пенсию и не испытал «удовольствия» работать с ним. Мы виделись по утрам, когда приходили или уходили с дежурства, здоровались.

А вот Гошу с Сашей я знал весьма неплохо. Они оба поступили в мединституты и уже в перестроечные годы работали в московских больницах врачами. Один реаниматолог, другой то ли хирург, то ли уролог… потом их следы затерялись.

О той истории они никогда не вспоминали и сами ее не рассказывали. Откуда я узнал? А как вы думаете? Ведь в ней был и еще один участник – водитель. Вот он-то мне и рассказал. Но я не очень ему поверил. Мало ли баек и побасенок рассказывалось? Всем верить – веры не хватит.

В конце 90-х я однажды по работе приехал для встречи с заместителем главного врача психиатрической больницы на Потешной улице. Руководство поручило заключить договор о сотрудничестве наших клиник, и нужно было утрясти некоторые организационные вопросы к договору.

Мы обсудили все необходимые темы и, закрепляя соглашение, разлили по 50 мл психиатрического коньяка.

Чтобы поддерживать разговор, я припомнил эту историю, завершив ее словами: «Хотите верьте, хотите нет».

На что психиатр, доктор наук, хлопнув пятьдесят граммов коньяка, улыбнулся и произнес:

– А ведь это я его тогда положил.

Синдром начальника

Работал я в наркологической больнице. И дело было еще в советское время, но уже на границе. Летом, прямо перед самым ГКЧП.

На прием приходит мужчина в темных очках.

Шел он, чеканя шаг, по прямой, старательно, будто нес переходящее красное знамя. Судя по аромату, исходящему от него, дядя явно пребывал в многосуточном запое, но дошел сам.

Дошел, увидел стул и сел.

Сидит, руки на коленях.

Смотрим мы друг на друга.

Я жду, что он скажет. Задавать вопросы не спешу. Пусть первым начнет. Попросит помочь, откроет душу.

Однако он молчит. Проходят пять минут, семь… молчит!

Пытаюсь понять, чего он хочет, но он молчит. За очками глаз не видно. Я тоже молчу. Тут как в игре – кто первым рот откроет, тот и проиграл!

И вот, наконец, он произносит:

– Явасслушаю!

Я прихожу в себя и отвечаю:

– Это я вас слушаю! Что случилось?

Он опять молчит. Пауза тянется, и странный посетитель произносит тем же тоном с металлическим дребезгом:

– Меня зовут Николай Егорович!

– Очень приятно, – представляюсь и спрашиваю: – Что вас беспокоит, Николай Егорович?

Через несколько минут очередной вопрос.

– Вы – врач? – спрашивает он.

– Да, я – врач. Расскажите, что с вами случилось? – Меня уже начинает забавлять этот разговор. «Я слышал, с каким скрипом поворачиваются шестерни в его голове», – не помню, где я вычитал эту фразу, но она идеально подходила к ситуации.

– Ничего не случилось, с чего вы взяли? – Он продолжает говорить голосом автомата из телефона («Московское время – тринадцать часов!»). – Вам должны были звонить!

Припоминаю, что утром был звонок. И вроде женщина сказала, что она секретарь Николая Егоровича. Знать бы еще, кто это? И вот он пришел.

Вел он себя для начальника естественно. То есть все время сбивался на мысль, что это не он пришел ко мне, а я к нему. И не ему надо выйти из запоя, а мне чего-то нужно от него.

Кое-как мы пробились через дебри его номенклатурной сущности и выяснили, что пьет он давно. Не вообще давно – этот период его жизни затерялся в веках, а сейчас давно – около месяца, каждый день, но очень хорошие напитки и примерно по бутылке в день.

Я не сомневался в этом, глядя на его золотой «Ориент» на запястье и затемненные очки-телевизоры в оправе «Ланвин». Вряд ли этот товарищ начнет хлебать портвейн «777», «Солнцедар» или «Искру»[2]2
  Дешевые алкогольные напитки, популярные в СССР, крепостью до 16–18 об%.


[Закрыть]
, которую мы в школьной юности называли «чернилами». Его печень была приучена в худшем случае к «Ред Лейбл» и «Джонни Уокер», а в лучшем к «Хенесси ХО» или «VSOP».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3