Андрей Воронов-Оренбургский.

Имам Шамиль. Том первый. Последняя цитадель



скачать книгу бесплатно

Том первый


Покаюсь, если

Чьих-то слез

Я стал виной.

Аминь.

А кто обиду

Мне нанес…

Пусть кается.

Аминь.

(Клятва воина)

Пролог

Есть у кавказцев, что издревле живут в Дагестане, в неприступных горах и ущельях Аварского Койсу, седая легенда. Как предания горцев, она поучительна и наполнена мудростью веков. А звучит она так:

Мы родились двое – в стране гор, похожих на застывшее пламя, под Великим Синим небом, в родовом гнезде беркута – с белым веером хвоста и черными, крапчатыми метинами на концах. Отец и Мать приносили нам в булатных клювах извивающихся змей, которых мы рвали на части своим голодом и когтями…

…Шло время. Мать и Отец сбили нас – орлица тугим крылом, орёл – железным клювом. Мы были сброшены из гнезда вниз, с оскаленной высоты, чтобы мы – дети – расправили свои орлиные крылья… И узрели синюю глубину родного ущелья, просторы своей страны, величие мира.

…Своего крылатого брата я больше не видел…

Уо! Я долго искал его. Призывал своим клёкотом. Рыдал и страдал…

Потом я поднялся на иные высоты. Сурово дрался в Небе с другими орлами гор. Не на жизнь, насмерть дрался. Был бит, истерзан, исклёван… Побеждал.

…Позже под Солнцем – Бакь, я познал клич воли – Эркенльи. А вскоре услышал призыв Создателя!

…Тогда я воспарил ещё выше, под бирюзовые своды Великого Неба – и увидел Жизнь. В моих чёрно-карих крыльях холодным хрусталём звенел ветер свободы… мои длинные перья шевелила Правда – ХIакъикъат, которую я узрел с высоты…

Так звучит одна из древних легенд седой Аварской земли.

Так однажды, горный орёл Кавказа, встретился в небе с русским степным орлом, что вторгся с Севера.

Их смертельный бой длился полвека!

Кровавый рубин тех перьев, мы чтим и поныне – мы потомки великих северных лесов и равнин России и гордые сыновья вздыбленных поднебесных гор Кавказа.

– Дэлль мостугай!11
  Божьи враги; ругательство, в основном направляемое по адресу неверных (гяуров, кафиров) (чечен).


[Закрыть]
..Гяур иай!!

– Ясын22
  Отходная мусульманская молитва, которая читается на смертном одре и на могиле покойника для «упокоения душ умерших» (араб.)


[Закрыть]
вель кран иль хаким ин нага…

Так восклицали, так пели в те грозные годы, истекающие кровью аулы.

Так пел, стрелял и рубился насмерть непримиримый Кавказ.

Что тут добавить? Иншалла! – такова воля Аллаха!

– Господи помилуй! Святый, Крепкий!..

– Кто виноват? Что делать?!

…Да-дай-и! Если бы знать, что сей могучий степной орёл …и был мой брат!

Бисмиллагьи ррахIмани ррахIим! От Всемогущего Аллаха… Потомки бессмертных слушайте песню перьев, голос тишины и волчий ветер, что скорбно воет на могилах погибших героев.

Слушайте, размышляйте, делайте выводы…

Не правда ли братья, нам есть о чем задуматься? Ещё раз оглянуться назад. Чтоб делая шаг вперёд не допустить смертельной ошибки. Не пролить новой крови.

Да даст вам Творец, чего ждёте! Голова да будет здрава! Держитесь большой дороги мудрых предков и отцовских друзей.

Светлый день да не минует вас! Аллах да выпрямит для вас путь.

Ассалам алейкум! – мир вам!

Глава 1

1859 год. Нагорный Дагестан. Андийское койсу.

На склоне горы Килятль, что близ аула Ишичали, куда гумбетовцы – люди Солнечной Стороны – выгнали на летние пастбища баранту, собрались перекусить пастухи. Было среди них немного андийцев, вошедших в долю с чабанами Людей Солнечной Стороны на нынешний приплод и теперь дожидавшихся срока. И те и другие радовались приезду в их пастушеский стан отряда прославленного мюршида Гобзало Урадинского. Тут же зарезали двух лучших баранов. Вола-ги! Такой именитый гость всегда событие для простых пастухов в забытой Аллахом глуши.

Убоина сварилась в котлах, и чабаны приглашали наперебой опаленных солнцем мюридов занять на разостланных бурках и войлоках места, подобающие возрасту и положению каждого.

– Жанире лъугья, хириял гьалбал!

– Ай-е, кушайте, чем богаты…

Совершили омовение и краткий намаз, который позволителен правоверным, коих застал час молитвы в пути. От горячей шулпы в пиалах шел дразнящий запах. Поданы были и зажаренные целиком на трезубых вертелах, докрасна зарумяненные туши баранов. Набросились на еду. Засверкали кинжалы перед носами, отсекавшие куски мяса. Крепкие зубы впились в баранину, капал с сочных кусков расплавленный сладкий жир – едоки урчали как волки, хвалили нежную ароматную, схваченную дымком убоину.

После еды, как водится, заплелись разговоры, грозившие перейти в ожесточенный спор. Уо! Время на Кавказе было военное, опасное, грозовое. Народ разделился надвое: одни горячо настаивали на продолжении Газавата с неверными урусами князя Барятинского, другие стояли на том, что солнце Имама закатилось и Аллах отвернулся от Шамиля за его деспотизм и жестокость к своим одноверцам.

* * *

И то правда…Развязка в полувековой войне на Кавказе наступила в начале этого лета. Русские силы на Северо-Восточном Кавказе пришли в мощное, всесокрушающее на своем пути движение. 1 июля русские штыки и пушки выбили Шамиля из резиденции Дарго-Ведено. Чеченский отряд под командованием генерала Евдокимова вышел в долину Койсу и с боем форсировал ее, произведя панику среди ошеломленных горцев. С севера-запада наступал Дагестанский отряд генерала Врангеля, а с юга – Лезгинский генерала Меликова.

С оставшимися верными пятью сотнями мюридов Имам ушел из Чечни в Дагестан, где его семья и преданные соратники остановились в селении Ишичали и стали в срочном порядке укрепляться на соседней горе Килятль.

«Подступы этой твердыни были упрочены с большими и ревностными стараниями. Арсенал Имама: пушки, ядра и порох, весь скарб и пожитки тех, кто был с ним, перевезли на эту высоту, и по утверждению очевидца мудреца Абдурахмана из Газикумуха, оно было даже дважды укреплено под инженерным руководством Хаджи-Юсуфа».33
  Мухаммед-Тахир аль Карахи «Блеск дагестанских сабель в некоторых шамилевских битвах», Махачкала, 1990г.


[Закрыть]

Хай, хай…Признаться по совести, по своему расположению это было не лучшее место, ровно как и жители, которые населяли эти края. Мюршид Гобзало был свидетель и помнил: Имам приказал андийцам и гумбетовцам, из ближайших аулов, подняться для работ и защиты на гору Килятль. Билла-ги! Никто этому распоряжению не подчинился, исключая жалкую горсть людей, пришедших с обеих областей. Тем не менее, Повелитель правоверных собирался оказать яростное сопротивление царским войскам: «Бисмиллагьи ррахIманы ррахIим…Клянусь Небом, я намерен драться с гяурами, будь я один или с другими».

Однако звезды сложились иначе. Последующие злополучные обстоятельства заставили покинуть укрепленную высоту.

Русские не стали штурмовать Килятлинскую цитадель Шамиля, а вместо этого быстрым маршем направились в горный Дагестан, оставив в стороне укрепления Шамиля. Они прекрасно понимали: стратегически много важнее успеть в центр Нагорного Дагестана, привлечь на свою сторону горцев и тем самым лишить Повелителя последней надежды.

Мюриды Гобзало из Урады знали, что когда Шамиль укрепился на горе Килятль, князь Барятинский (Ак-паша) со своим войском расположился на горе Танду, а генерал барон Врангель встал лагерем в селении Аргвани. Их целью было: Барятинский выступил через Андийское Койсу в земли каратинцев, а Врангель – в Аварию через мост Сагри. Лишь тогда люди Шамиля прозрели, – их обвели вокруг пальца, оставив на горе Килятль без всякого внимания, так как задача врага была пряма и выверена, как брошенное в цель копье, – захватить Дагестан, подчинить его племена – и только! Оттого же, что Имам избрал эту гору крепостью, русским ровным счетом ничего не угрожало, и они могли спокойно, без помех отправиться своим путем.

В горах роптали: «Каждый урус начальник выступал из своего края со своими последователями. И были с ними грузы «красные и белые» – «злато и серебро», которые захватывали сердца народов и держали рабами свободных».

Талла-ги! Люди гор теперь радостно встречали войска командующего князя Барятинского, который до глубины души поражал горцев своей щедростью и теплым отношением.

Да-дай-ии! Сколотить оборону Килятля и поднять горцев ближайших селений, Шамилю и его сподвижникам так и не удалось. Обескровленный народ безмерно устал от беспрерывной войны; уже не было ни физических, ни духовных, ни материальных сил продолжить Священную войну против огромной империи. В тоже время золото и серебро Белого Царя было в тысячу раз сильнее в деле покорения горцев, чем штыки и пушки.

Предчувствуя близкий крах Имама, «Шамиль спешно создавал в начале июля 1859 года в Хунзахе совет наибов, алимов, вождей и предводителей обществ и представителей государственной власти на местах. О созыве съезда было известно и царскому командованию. Генерал Меликов рапортовал генералу Евдокимову, что Шамиль созвал в Хунзахе военный совет с наибами и духовными лицами о том, как противодействовать наступающим царским войскам».

Шамиль остановился в большом селении Геничутль, в сакле аварского наиба Дибира. Съезд открылся на живописной скальной возвышенности возле аула. Гаджи-Али Чохский отмечал: «Прозорливый Шамиль замечал, что наибы и народ стали другими, хотят изменить ему и предаться русским, а потому приказал всем наибам, ученым и сотенным начальникам, старейшинам и другим почетным лицам поклясться, что они не изменяют ему. Уо! Все поклялись на Коране, что если они изменят, то пусть жены и дети бросят их. Уо! Однако, все изменили ему!»

Хай, хай…Аллах свидетель, не прошло и одной луны, как большинство «верных» наибов и почетные лица Шамиля, давшие клятву бороться до конца, один за другим, как листья по осени отлетают от дерева, начали переходить на сторону царских войск со своими крепостями и мюридами. Воллай лазун! Изменники охотно принимали щедрые подарки и подношения от генералов Белого Царя. Как позже говорили в горах, «они валом и в розницу продавали свою честь и достоинство за царские монеты».

Потрясенный повальными предательствами Шамиль, со своими близкими и семьей, в тяжелых раздумьях покинул гору Килятль, после чего наиб кадий из Ишичали по приказу Имама сжег оставшееся на этой горе снаряжение и уничтожил пушки. Биллай лазун! Так и не вступив в сражение, перестала существовать крепость – резиденция Имама Шамиля на горе Килятль выше селения Ишичали.

Летучий отряд мюршида Гобзало был оставлен уходившим в Гуниб Шамилем, у Килятля, для наблюдения за русскими полками. Не ввязываясь ни в какие стычки и перестрелки, не обнаруживая себя, они должны были посредством гонца, всякий раз упреждать своего Повелителя о любых передвижениях неприятеля.

* * *

Самого Гобзало ныне у пастушеского костра не было. Жизнь воина-гази коротка, да и могила его не на кладбище. Храбрость, что молния – она мгновенна. Потому, пользуясь случаем, он рискнул отправляться в свой аул Ураду, до которого от Ишичали верхом на коне был день пути. Вместо себя он оставил кунака-одноаульца Магомеда сына Исы, по прозвищу Одноглазый Маги. Смелый и быстрый на расправу, весельчак, играющий своей и чужими жизнями, он вместе с Гула и Али составлял кулак отряда Гобзало. Кулак, как доказало время, способный пробивать самую крепкую броню.

Красавец Али сын Будуна, стройный, как тополь, сдержанный и молчаливый, вполне преданный своему мюршиду, олицетворял достоинство и благородство.

Иным был Гула по прозвищу Львиная Лапа, – сильный и твердый, что кремень, он всегда оставался скрытным, себе на уме и всегда непроницаемым для собеседника. Одно в нем было просто и ясно, как медный пятак: он оставался не только предан Шамилю и Газавату, но и испытывал непреодолимое отвращение и презрение, гадливость и ненависть ко всему русскому, за исключением их оружия, которое любил и ценил, пожалуй, даже больше, чем наложниц и лошадей. Даже среди урадинцев суровых друг к другу и беспощадных ко всем остальным представителям человеческого рода, Гула сын Басыра, выделялся своей жестокостью, кровожадностью и цепким расчетом.

Хай, хай… Никто не ведал, сколько велика его скрытая сила. Гула никогда не мерился ею на состязаниях в Гидатлинском сообществе: ни с силачом Удуратом сыном Ханапи, ни с Гобзало, ни с Малачи. Но все знали, что тот, кто становился на его пути, неизменно терпел поражение. И счастлив был багатур из другого аула, отделавшийся одним увечьем; многие кровники и урусы расстались с жизнью, и Гула присоединил их головы к своим прежним трофеям.

Между тем, народ, собравшийся у радушного костра чабанов, долго волновался и горячился, но ни к какому решению так и не мог прийти.

Тогда слово взял до сроку молчавший Магомед и сразу, у дремлющих под седым пеплом рубиновых углей, наступила почтительная тишина.

– Братья, я, как и вы, озабочен. Волла-ги! Четыре солнца назад, великий Имам покинул эту гору, так и не приняв бой. Это плохой знак. Э-э, урусы сильны и хитры, как шайтаны. Скоро здесь будут солдаты, много солдат! А значит, и много горя. Но хуже то, что наибы – изменники, клявшиеся в вечной верности Шамилю, предали нашего Пророка! Предали вас – свой народ!

Все сидевшие двойным кругом у костра, подняли на него глаза и замерли в ожидании. Худой, но жилистый, крепкий, как сыромятный ремень, наголо выбритый, со свинцово-голубым проследком рубленой раны через правую бровь, с выправкой джигита, Магомед внушал уважение. Он по очереди ответил на каждый взгляд своим не вытекшим, но белесо-мертвым, немигающим, как у варана, глазом, (на второй живой и подвижный, почему-то никто не смотрел) затем раскурил трубку. После нескольких секунд тишины, щелкнувшая сушина в костре, прозвучала, словно выстрел.

– Уо! Я тоже видел Барабанные Шкуры на Сулаке. Их видимо-невидимо! А будет еще больше! – не удержался Рашид, и его юные глаза полыхнули черным огнем.

– И мои глаза видели их! – вспыхнул Ташав из тухума Людей Солнечной Стороны. – Вах! Они, как черви в туше буйвола, кишат на нашей земле.

– Тише пастух! Придержи язык, когда говорит воин-мюрид.

Суровый взгляд Львиной Лапы, будто пуля обжег щеку Ташава. Впрочем, и этот скупой окрик Гулы был лишним. Все его лицо напоминало изрубцованный шрамами и царапинами кулак. Глаза горели фиолетовым отсветом. Волосатые руки казались особенно длинными при коренастом торсе, а плечи – непомерно широкими. Мало кто хотел встретиться с ним взглядом. Весь облик урадинца говорил о его чудовищной силе: звериной, свирепой, не знающей пощады.

– Да… Теперь много гяуров из Чечни и Тифлиса придет к нам в горы. И будут хозяйничать на земле наших отцов, – мрачно согласился Одноглазый. – Я говорил с одним из этих гяуров. Он уверен: Белый Царь скоро раздавит Шамиля железным каблуком, как тарантула, и присоединит весь Кавказ к России…

– И ты не вырезал его поганый язык, брат? – снова не выдержал Рашид. В расширенных зрачках сверкали искры ненависти и отчаянья.

И тут чабанов прорвало:

– Ай-е, брат! Что будет с нами?

– С нашими пастбищами и барантой?

– Волла-ги! Сколько будем терпеть зло от урусов? – горячились другие. В их руках подпрыгивали и сверкали кремневые ружья.

– Тише! СихIкъотIи! – Магомед поднял руку. – Честью клянусь, именем своим, нашей вины в том нет, но оправдываться я не буду. По мне, враги Дагестана должны быть убиты. Иншалла.

– Аллах Акба-ар! Твои слова, уздень, согрели наши сердца.

– И наши души не спокойны, люди! – с горечью, словно надорванным голосом, продолжил урадинец. – Сами видите: каждое ваше слово, каждый вопрос и меня, и его, и его, и его… – он указал на своих кунаков-мюридов, – ранят, как стрела, но я повторяю! Не мы предали Имама! Не мы продались неверным за золото! Помните слово Шамиля: «Изменникам лучше находиться под землей, чем на земле».

– Нам придется защищать наши горы! – взял слово Али. – Идти некуда! После смены двух лун, все, кто, остался предан Газавату, соберутся с оружием в Гунибе. Там мы будем защищать Имама и свою свободу! Там, в последней битве с гяурами, решится судьба Дагестана, Чечни и всего Кавказа!

До этого, сидевшие в плотном кругу пастухи, шепотом говорили о переходе на летние пастбища, о том, что станется с их хозяйствами, лошадьми и скотом, если придется снова терпеть притеснения от урусов. Но после слов Али Хижалова, – заговорили все. Разговор разом принял бурный характер, подобный сходу на годекане. Выше остальных поднял голос престарелый чабан Юсуф, по прозвищу Душа Ножа:

– От наших дымов не пойдем! Я первый отдам своих коней сыновьям, возьму ружье и буду биться с ними! Билла-ги! Да будет нам Аллах в помощь!

– Ты мне на горло петлю не накидывай! – рычал другой соседу. – Кровь так кровь! Мало мы ее проливали?! Я готов! Смерть от руки неверного угодна Аллаху!

– Кхэ-э… Плетью огня не потушишь, Хасан! Лишь сыновей потеряешь. Что делать будешь, когда офицер придет с солдатами? А-А?..

– Зарежу собаку! Потом его псов! Потом его жену и ублюдков. Если есть скот, зарежу и его!

– Э-э, напугала мышь кошку! Барабанные Шкуры удавят тебя вместе с твоими сыновьями и бросят в канаву!

– Вах! Сам мышь пыльная! Заткнись! Не то дурную башку отстрелю!! Эй, гумбетцы-ы! Что несет этот андиец?

Одноглазый Маги сидел, как и другие, скрестив ноги, в мягких сафьяновых без каблуков сапогах и курил. Малиновый «огненный глаз» хищно вспыхивал в чубуке при каждом вздохе. Он курил и глядел, не мигая на брызжущих слюной чабанов, чувствуя бритой головой дуновение теплого воздуха. Видел, как мюриды охладили пыл чабанов; растащили гумбетовцев и андийцев, готовых в споре перегрызть друг другу глотки… Со всех сторон, он, как и Али, как Гула, был под обстрелом глаз единоверцев; повсюду были лица, исхудавшие после голодной зимы, утомленные тяжелым трудом, с блестящими глазами, жадно и с надеждой взиравшими на них. Коричневые, перепачканные, изработанные руки горцев, крепко сжимали оружие.

Магомед выбил прогоревший табак о край сапога. Легко поднялся.

– Бисмиллагьи ррахIмани ррахмим… Люди, я рад вашей решимости. Воллай лазун! Мы вместе будем защищать Гуниб и могилы предков. Небеса не купить, а землю нельзя продать. Если есть жизнь, есть и надежда. Биллай лазун! Мы будем драться. И если суждено, умрем все, как один. Эти горы – наши, и мы их никому не отдадим. Хо! Мой язык все сказал. Аминь.

– Да продлит Аллах твою жизнь, джигит! – старый Юсуф, буро-красный, с мокрой от пота спиной, жадно облизал зачерствелые губы. – Твоим голосом, уважаемый, говорит Небо. Воин-гази дерется там, где может, где его враг… А пуховое перо летит, куда дует ветер. Уо, правоверные! Встанем за Шамиля, как прежде! Если гяуры придут к нам. Вырежем их сердца и скормим собакам!

– Аллах Акбар!

– Аллах Акба-ар!! Аллах Акба-ар!!

* * *

Огненные слова мюрида упали на сидевших в круге людей, как гром среди ясного неба. Мало кто ожидал такой воинственной и решительной речи. Время ныне в горах было другое… Время скорби, позора, предательства. Но слова прозвучавшие… Это были слова мужчины. Защитника. Воина.

Ошеломленные и подавленные сидели люди. Кое-кого пробрал озноб от дурных предчувствий грядущего. За спинами дагестанцев горный ветер трепал и косматил пышную зелень сосен по склону горы Килятль, и тихий шорох ветвей и хвои напоминал не то неуловимый рокот боевых барабанов, не то потусторонние стоны и голоса, павших в битвах воинов.

Внезапно многие ощутили накатившуюся на них волну сыпкой дрожи, как перед боем… Люди быстро ощутили в воздухе запах прогорклого дыма. В реальности его не было, но они все равно чувствовали его, как волки – загонщиков. Казалось, он исходил от их собственных несвежих одежд: черкесок, бурок, папах от веку пропахших потом, дымом костров и кислой овчиной. Так пахнут горящие сакли, где сгорает хозяйское добро: кожи и войлоки, звериные шкуры, мотки шерсти и одеяла, ковры и циновки, мука и зерно, трупы убитых людей… Так пахла война – рагь, пахли засады и сечи, спаленные коши, загоны для баранты… Так пах расстрелянный ветер, так пахла сожженная жизнь…

Уо! Сказанное слово – пущенная стрела. Не высказанному слову ты хозяин, высказал – ты его раб. А сказано андийцами и Людьми Солнечной Стороны было довольно.

Класться Кораном и бунчуком тухума – суровая клятва. Слову данному перед этими святынями – нельзя изменить, и каждый дагестанец скорей перережет себе горло кинжалом, отречется от брата, и даже любимой своей.

Волла-ги! Да и дело, ради которого теперь «перекипал» народ, собравшийся у подножия Килятля, было нешуточным делом. Вольным обществом угрожали оковы и цепи. Грозный северный сосед, опрокинувший на лопатки воинственную Чечню, готов был со дня на день вторгнуться в их родной край. Ненасытный белый человек, как лев, рыкающий, в неумолимой жажде славы и все новых земель, готов был обратить меч против Дагестана, жаждал подчинить и его своей власти, пусть даже пролив новые реки крови.

Горцы понимали грозящую им опасность и мрачно молчали, сжимая в руках оружие, поглядывая, то на отары овец, усеявшие зеленые уступы скальной гривы, то на прогоревший костер, то на свои нехитрые пожитки, лежавшие в куче у прокопченной пастушеской хижины.

Вдруг далекий гулкий хлопок выстрела, со стороны селения Ишичали заставил всех разом повернуть головы. Сухой треск выстрела постоял в ушах и пропал. Никому не подвластное эхо долго гуляло в гудящих скалах.

– Уо!! Воре! Смотрите! Вон там! – зоркоглазый Ташав возбужденно указал стволом старой кремневки на черную точку.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6