Андрей Воронов-Оренбургский.

Фатум. Том третий. Форт Росс



скачать книгу бесплатно

– Убьешь меня – тебя найдет мой младший брат,– с трудом унимая дрожь в голосе, глухо сказал он и затаил дыхание. И это невыносимое натяжение тишины вокруг придавило его ужасом рокового исхода.

– Ты сказал «брат»? – тяжелый меч плашмя опустился на плечо Луиса.– Громко лает собака, которая сама боится.

– Так чего же ты ждешь? Убей! Убей и меня! Но помни: люди – не мухи, которых можно убивать и смахивать на пол. Тебя сожгут на костре!..

– Заткнись, пока я не вытащил твой язык из затылка! Говорить буду я, а ты слушай. Я привык, что последнее слово остается за мной… Пусть даже оно не бывает таким сладким для уха. Ты умрешь, но позже. Я просто хотел посмотреть на тебя. Но ты привыкай к мысли, что ты мертвец… Так будет легче. Странно, что со своим умом ты не смог понять этого раньше.

Луис не услышал – он ощутил плотно гудящий свист пули и настигающий ее сзади далекий хлопок выстрела. Свинец отколол от камня кусок не меньше ладони. Кони под всадниками поднялись на дыбы; со стороны бивака заслышался нарастающий гул. Над зеленью трав плеснул отрывистый сигнал трубача.

– У нас с тобой неплохая память, капитан,– Vacero не спеша потянул повод своего вороного.– Мы оба не любим забывать то, о чем не хотим забывать. Помни, что я сказал. До встречи.

Сквозь грохот копыт доносились уже отчетливые крики драгун, летевших на выручку, когда по приказу вожака всадники взяли в галоп.

Внезапное облегчение словно опалило жаром похолодевшую грудь Луиса.

– Команданте! – Паломино, спрыгивая на ходу, подбежал к капитану. Луис, разрывая ворот, шагнул к своему спасителю; тяжелая как чугун рука вцепилась в его пунцовый эполет. Лицо лейтенанта дрогнуло и поплыло в глазах Луиса.

– Вы не ранены, дон? – взгляд Паломино накалился мучительной болью.– Madre Dios, похоже, успели!

– В самое время.– Луис крепче сдавил плечо лейтенанта.

– Ну, а для чего еще друзья? Единственное – я боялся, команданте, если прикажу открыть пальбу… Черт знает, зацепили бы вас.

– А если б и нет? – капитан устало улыбнулся и прижал голову лейтенанта к своей груди.– Ты всё правильно сделал, амиго. Я этого не забуду. Проклятье! Я сотню раз смотрел смерти в глаза, но поверь, сегодня это было ее лицо…

– Думаете, ОН вернется? – лейтенант порывисто по-смотрел на далекое облако пыли.

– Уверен. Выстрелы не испугали ЕГО.

– Но как же мы тогда его остановим?

– Никак,– де Аргуэлло обреченно сцепил пальцы.—Он как сказал, так и сделает. Просто я хочу, чтобы мы были каждую минуту начеку… Тогда у нас есть надежда.

– Какие будут распоряжения? – Альфредо подвел за повод скакуна капитана.

Луис продолжал стоять неподвижно, вглядываясь в растворявшуюся на горизонте желтую пыль.

– Возвращаемся в Монтерей,– натуженно выдохнул он.– Только прежде похороним людей… Они там… – Капитан кивнул головой в сторону белых камней и подавленно добавил: – Человеческая жизнь для НЕГО, похоже, дешевле грязи.

Глава 7

Путь до реки, которую беглецы углядели, достигнув плоскогорья, оказался отнюдь не близким.

Наскоро перекусив и уничтожив следы пребывания, отряд уже второй час продвигался к цели, но ни свежести близкой воды, ни характерного шума пенистой стремнины они не слышали. Держа ружья наготове, обвешанные поклажей, как вьючные лошади, люди, стиснув зубы, упорно пробивались на Юг, пытаясь вырваться из когтей смерти.

Преображенский, помогая Джессике, шагал в том же темпе, что и все, отгоняя от себя остатки сна, стараясь сосредоточиться. Главнейшая его задача – это без потерь достичь реки, сладить плот и добраться до Астории. Мысль о горячей ванне, спокойном сне и настоящей пище сводила с ума. Причесываясь поутру смоченным в росе гребнем, он с минуту придирчиво рассматривал свое отражение в крошечном осколке зеркала и крайне остался недоволен собой. За последние дни он крепко сдал; заметно похудел, оброс, как мужик, щетиной, в глазах появился болезненный блеск. Впрочем, такие перемены наблюдались и у других, лишь с той разницей, что матросы на это не обращали внимания. Присутствия дикарей по-прежнему не наблюдалось, но сие обстоятельство лишь сильнее накручивало нервы.

– Когда ж они объявятся, холера их возьми? – вор-чал боцман, резко направляя ружье на любой шорох.

– А когда у них зачешется,– трунил Соболев, подмигивая Чугину.– У тебя-то, одноглазый перец, уж вся душа, я гляжу, исчесалась. Ты, поди, и глаз-то свой от любопытства потерял?

– Ботало ты коровье, Соболев. И не блазновато22
        Блазновато – стыдно (устар.).


[Закрыть]
тебе за такие слова? В каждый курятник, в каждый клюз33
        Клюз – круглое отверстие в борту для пропускания швартовых или якорных канатов.


[Закрыть]
нос свой суешь, как береговой делаш. Тут бы вживе остаться, а ему всё смех. Похоже, в сем плаванье, братцы, нас не Бог, а сам черт цепью сковал. Влипли же мы в переплёт. Эй, Палыч! – снижая голос, окликнул боцман впереди идущего денщика.– Ты, никак, вестовой отца нашего. Может, знаешь сокровенные мысли его благородия: когда мука-то эта кончится? Чо молчишь?

– А то!

– Ишь ты!.. Глянь на него, да он, похоже, без барина своего, братцы, и портки снять не сможет – кусты окрестить!

– Дура ты, дура отпетая, боцман. До седин додышал, а того не смекнешь, что не можно рабу господином быть. Вот ведь, его благородию больше делать неча, как со мной тайны трепать. Не знаю я ничаво! Как и ты, в непонятках живу… да то и не наше дело. Знай, тащи на горбу, да помалкивай.

– Ох и язвец же ты! – Кустов в сердцах сплюнул под тихие смешки моряков и ядрено ругнулся.– Сам в сермяге, борода веником, а туда же, в учителя, бытто школяры мы ему. Сам бы хоть чешую с себя стряхнул! Ходишь, как водяной.

Однако Палыч на обиды боцмана голос не подал, а лишь прибавил шагу, стараясь не сбить дыхания.

Солнце уже показало темя, когда по цепи пролетело тревожное: «Стой».

– А ну, обернуть тряпьем наново всё железное, что гремит! – Тараканов по-волчьи бесшумно, с ружьем наперевес пробежал вдоль растянувшегося отряда.– Глядите, в стране долгогривых надо и думать, как они. Дикие взвод курка за версту слышат, даром что не зверье! Вашбродие,– Тимофей с ходу обратился к капитану,– покуда схоронитесь за этой лесиной.

Зверобой показал тульчанкой на замшелый ствол некогда поваленной бурей огромной лиственницы.

– В чем дело? – Андрей, не отрывая взгляда от на-пряженных глаз приказчика, половчее перехватил ложе штуцера. Вокруг Тимофея столпились подошедшие моряки.

– Не по душе мне молчанка птиц, капитан. Да и сорока трижды над тем леском трещала, а эта зараза зря клюв не откроет. Отдышитесь здесь, но с дозором… Я скоро вернусь.

Получив на то разрешение, приказчик, пригибаясь к земле, проворно исчез в молодом подлеске, а матросы, не скрывая радости от выпавшей возможности перевести дух и перемотать горячие портянки, стали располагаться за указанной Тимофеем лиственницей. У многих так от ходьбы онемели ноги, что, сбросив со своих плеч ненавистные мешки и баулы, они падали и оставались лежать на прохладном мху. Кое-кто из молодых матросов жевал свои скудные пайки и потягивал бережливыми глотками воду из походных фляг. Красные, распаренные от ходьбы лица заливал пот, застилая весь мир.

Преображенский был мрачен и молчалив, и даже Палыч, имевший к нему свой подход и ключик, сейчас боялся тревожить его. Андрей был весь в пыли, кожа зудилась от грязи и гнуса, но желанная река была еще впереди и искупаться было негде. Временами теряя самообладание, он срывал раздражение на матросах, резко обрывал их, при этом стараясь уколоть побольнее.

– Бог с вами, Andre,– тихо, не привлекая внимания остальных, спросила его подсевшая Джессика.– Зачем так злиться и обижать людей?

– Сие мое личное дело. На вас это не отражается.

– Я понимаю,– она, прислонившись плечом к лист-веннице, продолжала вертеть в руках атласную шляпку.—Если это всё от жары и усталости, сэр, то возьмите себя в руки. Им всем не лучше… и мне в том числе.

– Простите,– Андрей странным взглядом посмотрел на нее, почувствовав угрызения совести.

– Как полагаете… опасность велика?

– Не знаю,– он искренне пожал плечами и уже более мягко сказал: – Таких остановок уже было довольно… Бог миловал… Будем молиться…

Аманда невесело улыбнулась в ответ и взяла его ладонь.

– Ничего, скоро река, а там и Астория. Думаешь, к обеду дойдем?

– Может быть,– он нежно поцеловал ее руку и притянул к себе.

* * *

– Война войной, а обед по кукушке,– сказал Соболев, протягивая Чугину завернутый в тряпицу с солью кусок холодной жареной оленины, рыжий сухарь и щепоть табаку.– Эх, пути-перепутья… С такой собачьей жистью теперя нам бы попить водочки. Хоть Тимофей наш и кабацкое иго, нет в ем меры к пьянству, а местами, один шут, прав. Так жить… и огневку не пить?

– Ну вот, ты еще в ту же дуду, свиристель,– недо-вольно буркнул в усы Палыч.– Нонче голова должна быть чистым хрусталем! Ну, чо глаза остробучишь, али я вру?

– Да нет,– усмехнулся Соболев и почесал опаленную солнцем плешь.– Вот и я тоже с утра приказчику ска-зывал.

– А он что? – Сбруев, утирая пятерней свое широкое, веселое лицо, придвинулся ближе.

– «А я и пью, говорит, чтоб иметь ясну башку». Ну я ему с советом, чтоб, значит, хоть закусь в рот пихал. А он мне – «отвянь». Дескать, покуда пью – не жую. Мне так даже, признаться, братцы, горько стало от евонных обид. Гляди, говорю, Тимоха… Не заблудить бы нам с тобой в этих лешачих местах… А он одно: стучит пальцем себе по лбу и говорит: «У меня все тут карты… в надежном месте». Вот так-то!

– Мало у меня к нему веры,– угрюмо пробасил Зубарев.– Глаз у него добром не горит, всё воровским цыган-ским блеском брызгает… Знавал я таких…

– Верно, Мотенька! – Палыч одобрительно крякнул, кивая головой.– Ежли б не батюшка наш, Андрей Сергеевич, вот крест, родимые, рассчитал бы его в пять секунд. Вот невидаль – вдоль берега идтить. Хоть на юг, да хоть бы и на север. Голова есть, ноги тоже, поди ж, русские мы… Моряки! Не с таким ладили!

– Вздернуть его, и вся недолга! – рьяно вклинился Кустов.– Что, душа?! Эх, чуглы, зелен ты, что лягушачье дерьмо. Нет у того волка души. Он ее вместе с кровью убиенных выпустил. А что, как ежли он есть убивца главный? И Шульц, и Данька, и другие…

Все замолчали, напряженно посмотрев друг на друга.

– Эй, эй, братцы…– Соболев озабоченно сгорстил бороду.– Осторожней с думками… За такие слова…

– Надо, и ответим,– обрубил Матвей, неподкупно сыграв желваками.– Ежли так порешим, то я его сапоги возьму. Они почти новые, и размер мой.

– Ой ли?.. – Ляксандрыч обвел всех глазами.– Глядите, братцы, не напетлять бы… Так можно и до греха дорыться… Дошло ль до вас?

– Дошло, дошло! По мне, так до всего берега дошло.

Зубарев мрачно поднялся скалой, легко подхватил свой тяжелый, с граненым стволом медвежатник и отошел в сторону.

– Да что ж вы, братцы? Без суда и следствия, а его благородие? Это ж незамолимый грех… Неважно, какой масти пес, лишь бы дом сторожил исправно.

– Добро должно быть с кулаками, Ляксандрыч, а то на шею сядут.– Кустов толкнул в бок Сбруева, точно искал поддержки своим словам. Тот согласно кивнул, но рта не раскрыл, ровно боялся своего языка.

– Ладно, не майтесь умом,– Соболев впился зубами в кусок оленины.– Будем считать, что прислышался нам сей разговор. Угу?

– Слабо твое утешенье. До ушей слова дошли, а до головы никак,– хмыкнул Палыч, ковыряясь иголкой в зубах.– Ну да погодим маненько, будем покуда мечтать, что у этого волка хвост путеводный. Авось и вправду к христианским душам выведет.

– Хочешь глотнуть? На,– Ляксандрыч примирительно протянул небольшую латунную фляжку хмурому Па-лычу.

– Нет уж, ты меня не неволь нонче. Хватило мне и Тимохи. Два дня молнии в глазах и гром в кишках громыхал. Ох и аспид же он, змей ядовитый!

– Да ну тебя!

Соболев плеснул в протянутые кружки остальных, с опаской поглядывая в сторону капитана. Когда водка была принята на грудь и благодарные матросы принялись по мешкам прятать кружки, Ляксандрыч, мечтательно жмуря глаза, заметил:

– Эх, родные мои, вот домыкаемся до людей, отведем душу. Помните, как с Черкесом бывало! Придем в порт, и на «ец»! Он хоть и держал нас в струне, но послабку давал. Уважал матроса. Ты вот, Кирюша, к беде аль к радости его карактер не познал, а ведь Куча, царство ему небесное, верно подмечал: царственный у нас прежде был капитан – орел, лев! Не чета нонешнему… Куды!.. Он уж, брат, ежели руку поднимал, то след на долгую память дарил. Но опять же и роздых давал. Помните, пили-то как? У-у!.. Картуз, бывало, кулаком выбьешь, чтоб, значит, как барская цилиндра днище сталось… глубокое… И айда, мор-ские, в разгул! Так вот, Кирюшка, покуда он, стервец, картуз этот, значит, пробками не наполнялся до краев, наш брат отдыху не знал. Потом, вот Бог,– Соболев под уважительные кивки матросов перекрестился,– где левая, где правая сторона улицы – никто не ведал. Оттого нередко случалось: и утро-то встречали в овраге, где грех в воздухе густым туманом стоял. Ладно, ежли тебя басурман не раздел, считай повезло, а ведь, бывало, гольем к причалу шли… За то, конечно, пороли чуть не до смерти… Но то по справедливости. Пить пей, но гордости и обличья русского моряка не теряй. Зато и его благородие гордился нами – русским в драке равных нету. Всех били: и янков, и голландца, и шведа, и беса рогатого, лишь бы дозволили волюшку дать. А он, его кудрявое благородие, на сей счет до чего ласковый был. Поощрял, так сказать. «Русак не трусак,—говорил,– всегда в кулаке держитесь, братцы, тогда вам и сам черт не брат!» Так-то вот, Кирюша, гордись своим родом-племенем и под каким штандартом по морю ходишь. А наш,– Соболев глянул в очередной раз на Преображенского,– уж больно нежен. Смел, ничего не скажешь: с булавкой этой, со шпажкой, значит, в само пекло бросается, но всё равно не тот закал, не тот. Вот и с иноземкой, опять же, беда… – Соболев, раскрасневшись от водки, сплюнул в сторону.– По моему разуменью: бабу к телу приближай, а к сердцу нет.

– Это точно,– буркнул притихший Палыч.– Раньше он, небось, ее одним глазом щупал, а теперь, поди ж, всем белым телом владеет.

– Да уж, не без того,– хихикнул боцман.

– Ай, ладно! – зацепленный за живое, махнул рукой Палыч.– Плеснешь, чо ли, борода?

Вестовой капитана выудил из ранца кружку.

Соболев, победно улыбаясь, щедро полил денщику.

– Ну, чо закашлялся? – Ляксандрыч хлопнул пару раз сутулую спину Палыча.– Комар в дыхло попал, аль водка не туда пошла? Это бывает. Это пройдет. На, закуси,– он протянул остаток жареной оленины.– Уж больно обхожденье у него с нами, скажу я вам, таки галантерейное прямо.

– А ты хотел бы, чтобы он мясо с костей снимал? —Кустов выпучил бильярдным шаром свой единственный глаз.

– Ну, брякнешь тоже! Диковинно просто. Не привык я к такому. Черкес-то, поди, не профукал бы фрегат?!

– Ну, ты! – пальцы Палыча впились в голландку Соболева и тряхнули, что было силы.

– Ать-два, ять-пять! Вы что ж, совсем рехнулись?

Кустов с другими матросами насилу растащили сцепившихся.

– Хороша дружба с пальцами на горле! – под сапогом боцмана сыро жмякнул и брызнул спорами раздавленный гриб.– Нашли время морды фабрить. Тьфу, петухи!

Глава 8

Мало-помалу мужики поутихли. Половина взялась дозорить, другие занялись приведением в порядок своей амуниции. Палыч, по своему обыкновению не теряя времени даром, собрал в подсумок что было под рукой: съедобные коренья, шапку малины в золотник величиной, мяты на заварку. Ленивый полдень, мирный щебет птиц притупили чувство опасности. Спустя более получаса после отбытия Тимофея решено было сделать последний привал и попить чайку. В скальной нише, что проглядывала в зарослях сразу за поваленной лиственницей, развели костерок. Сквозь листву потянуло сладким дымком – огонь схватил котелок за чумазые бока. Таиться далее не имело смысла: если их обнаружили, то, один черт, быть сваре, а посему стоило подкрепиться. «Умирать, так лучше на сытый желудок».

– Однако, что-то Тимофея долгонько нет,– Соболев привстал на одно колено и выглянул из-за огромного, поросшего мохом ствола. Перед ним колыхалась зеленая стена пышной листвы, лучи солнца, подобно раскаленным клинкам, вонзались в спину.

– Хрен поймешь,– тихо сказал он.– Чувствуешь себя тут как желудь… Вокруг дубы и свиньи, которые хочут тебя сожрать. М-да, ждать нежданного – это дело та-ко… – Он нервно сглотнул, свежо припомнив свирепое лицо затаившегося в ветвях краснокожего, и перекрестился.

– Как думаешь, Ляксандрыч,– Чугин, заняв позицию в двух шагах от Соболева, беспокойно кольнул вопросом.—Индеаны там?

– А где ж им еще, живопырам, быть?

Старый марсовый, водрузив на нос погнутое пенсне, пользуясь затишьем, перематывал спекшиеся портянки. Жеваное тряпье разглаживалось на коленях, затем придирчиво исследовались многочисленные дыры, при обнаружении же новых матрос сокрушенно качал головой, всякий раз поминая свой бесценный набор иголок, дратвы и ниток, погибший вместе с фрегатом.

– Ляксандрыч? А, Ляксандрыч?

– Ну? – Соболев утомленно глянул на Кирюшку, засовывая ноги в сапоги.

– Чой-то боязно мне, Ляксандрыч. Тимофея всё нет… Час уж, поди, миновал?

– А ты не боись за него. Он лес, как ты свою бабу, знает. По статьям может разложить. В потемках без фонаря каждую стежку найдет. Ты лучше себя схорони от стрелы и от пули.

– Да мне не то чтобы жуть брала умирать,– Чугин зардел лицом.– Просто не хочется быть при этом.

– Это хорошо,– усмехнулся Соболев.– Опасенье —половина спасенья. Ты лучше гляди крепче, у тебя глаза вострее.

Кирюшка по обыкновению растянул губы в улыбке так, что, казалось, за ушами треснет, и пуще стал вглядываться в щебетливый лес.

* * *

Аманду с утра мучила икота, она устала держать платок у рта и нынче сгорала от стыда в присутствии Андрея. Леди ощущала относительный покой – до тех пор, пока шла вместе с отрядом, пока не была дана команда остановиться. Но более всего ее сейчас раздражала его подчерк-нутая корректность, а точнее – равнодушие и безразличие к ее недугу.

– Ешьте, ешьте, не стесняйтесь,– Андрей ближе пододвинул нарезанное мясо и размоченные в воде сухари.—Вы же не на приеме, Джессика, где надо клевать как птичке.

– Скажите еще, что настоящая леди не оголяет грудь декольте до обеда,– она едва успела поднести платок к губам, как очередной приступ икоты заставил вздрогнуть ее плечи.

– Да полно вам гневаться, мое очарованье,– он без затей улыбнулся и протянул руку за кружкой.– Прекрасно знаю, что других платьев нет. Да важно ли это?.. Чаю налить? Вот попробуйте, вы любите ягоды?

Капитан участливо поставил у коленей Аманды облезлую шапку Палыча, полную малины.

– Прошу вас.

– С большим удовольствием.

– Мое ничуть не меньше,– он задержал взгляд, смотря, как алая ягода коснулась ее губ.

За последние часы, которые их отделяли от прошедшей ночи, Аманда убедилась, что ее присутствие на корабле, а теперь и на побережье разбудило в капитане давно заглохшую, быть может, почти уже умершую сторону его души. Рядом с нею он становился совсем иным. Возможно, он и сам давно не замечал за собой столь явных метаморфоз. Он принимал ее близость с искренней теплотой и благодарностью. Аманда торжествовала – видно было, что он безнадежно влюблен. Его зеленые большие глаза следили теперь за каждым ее шагом, и в глубине их, когда они встречались взглядами, вспыхивал мечтательный огонек. Капитан был теперь всегда рядом, и Аманда догадывалась, почему он хотел быть каждую минуту готовым защитить ее. Еще прежде чем покинуть расселину и отправиться к реке, он, улучив удобную минуту, тихо сказал: «Я настоятельно прошу вас, будьте возле меня… И если что, то немедля обращайтесь».

Отчетливо она ощущала на себе взоры и других. Большей частью матросы глядели на нее исподтишка, как воры на лошадином рынке, а то и с почтительным страхом. Исключение составлял приказчик. Зверобой подолгу впивался в нее угрюмым, неподвижным взглядом, не проявляя явного оттенка любопытства или похоти. Вероятно, женщина, да к тому же утонченная дама, виделась ему весьма странным началом, и им овладевали смутные инстинкты. Случайно встретившись с ним глазами, Аманда внутренне содрогалась и у нее начинало сосать под ложечкой. Совсем так же, когда она оставалась один на один с Пэрисоном. Но если с бароном она хоть как-то могла совладать или по крайней мере предугадать его намерения, то при кратких столкновениях с Таракановым ее охватывал страх, как перед какой-то неминуемой опасностью. За всё время его пребывания в отряде он ни разу не сказал ей ни слова. Ощущение его присутствия где-то рядом —неважно, позади или впереди себя,– не покидало ее, и время от времени, когда он оказывался поблизости, это чувство усиливалось.

Будучи леди, Аманда тем не менее сознательно отказалась воздвигать между собой и матросами китайскую стену. В ее положении это было по меньшей мере недальновидно. Напротив, уже на второй день пути она принудила себя быть с этим заскорузлым мужичьем приветливой и, если угодно, то даже чуть-чуть льстивой. Матросы отнеслись к сему вельми подозрительно, но отдача была скорой. Поначалу они вели себя замкнуто, точно не желали отворять дверь в свой обособленный мир. Но узрев, что их щетина суровости, их намеки и соленые шутки не трогают, разом изменили свое отношение. Исподволь, почти незаметно для себя, они так или иначе попадали под влияние ее женственности. Только вестовой капитана да Зубарев, если не считать приказчика, представляли собой резкий контраст и загадку. С денщиком всё было ясно: старик ревновал, ревновал болезненно, остро, гротескно. Кроме улыбки и легкого раздражения он мало занимал англичанку. Другое дело Матвей. Сидя у костра и пыхая трубкой, он вовсе не удостаивал ее вниманием, как если бы она была совершенно бесполезным, ненужным предметом. Был он целен в своей суровости, а оттого загадочен и интересен. Среди матросов он был одинок, как бобыль среди женатых, держался особняком, в спор не вступал, исправно выполнял все приказы, но при этом чувствовался в нем не то какой-то надрыв, не то слом, не то еще что-то невидимое, призрачное, студеное, как ночной туман. Аманде казалось, что над всей его жизнью тяготел мрачный рок. Точно помеченный неведомым заклятьем, он с юности нес тяжелый крест боли и горечи.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15