Андрей Виноградов.

Наследник



скачать книгу бесплатно


Лично я лишь раз слышал «Беловежскую Пущу» из его уст. Кажется, в тот день кто-то при сомнительных, однако воистину благословенных обстоятельствах разжился парой-тройкой бутылок беленькой и дюжиной пива. У меня же оказались заначенными две банки килек в томате, шмат сала, три четверти бородинского. Плюс нормальная «жэпэ» в наличии, то есть жилплощадь. Но только: «Тсс! Не шуметь! Хозяйка – редкая сволочь… Подумаешь, на участок отъехала – соседи враз донесут, супостаты».

Всеё удачно совпало, мне позарез нужен был праздник. Утром получил письмо из литературной части известного и почитаемого московского театра. Туда я отправил плоды полуночных терзаний. Не просто по почте, а через хороших знакомых, вхожих, так сказать. От маминой помощи, дурак, отказался. Дурак и гордец. Со всех сторон грешен.

«Ну наконец-то прозвучало здравое слово. Заметь, ты сам его произнес».

«И что? Всё равно по-твоему… нельзя, неправильно это. Так что я не жалею».

«Жалеешь».

«Не о том».

«Ну конечно! Сейчас мы начнем ломиться в непризнанные».

«Мам…»

«Ладно, чего уж там, ныряй в рефлексию, раз так хочется. Но лучше вспомни, как долго ты ответа ждал. Я бы тебе такой же за пару часов устроила. А может, и сразу. Все, все, все. Больше ни слова. Молчу».


Ответ из театра, это правда, не приходил незаслуженно долго. Не случись мне провожать «почтальона» до нужной двери, непременно бы заподозрил, что меня провели и никто никуда рукопись не отнес. Задержка тревожила, но больше, разумеется, содержание будущего ответа. Я улавливал тайную связь между словом и временем. Все было не зря, реальность легла точно туда, где ей постелили предчувствия. Первое разочарование настигло меня уже у почтового ящика с нераспечатанным конвертом, на котором стоял штамп театра. «Могли бы на заказное потратиться», – подумал я с неприязнью к нечутким и жадным людям. Эта совершенно детская обида тут же закрасила радугу-дугу надежды темно-серым. Сама же завязалась во мне неправильным морским узлом, который не развязать, только рубить. Но нечем, и по живому. Я малодушно подумал оставить письмо, как оно есть, до лучших времен. Войдя в комнату, быстро с собой справился и понял, что план был хорош. В том смысле, что лучше бы мне смалодушничать.

«…Образ главного героя в середине пьесы совершенно неожиданно и непростительно расползается…» И тогда не поверил, и сейчас не желаю верить, что такое мог написать штатный сотрудник. Наверняка дали по старой памяти подзаработать какому-то желчному, списанному в тираж старпёру. Тот и оттянулся на мне, упырь, на весь белый свет обиженный. Даже не задумался, что мы с ним в одной команде – мне этот белый свет тоже не слишком белый! Известное дело, что поле, на котором растут рецензенты, засевал Герострат. И все же… «Злобное говно!» – подумал я о неизвестном мне критике. Однако никому не пожаловался и не нахамил, как он мне. Хотя возможностей было хоть отбавляй – среди людей живу.

«Не унижусь!» – распорядился собой.

К мудрому, в то же время почти повстанческому решению самовольно примазался еще один, «параллельный», мотив утаить перед собутыльниками свое горе. Узнай они, что я наметил писательством пробавляться, незамедлительно вычеркнули бы из компании. «И черт с ним, – сказали бы, – что комната будет простаивать». Из экономии выперли бы из коллектива. Или из жадности. Хотя в чем разница, если жмоты вечно экономят.


Дело было вот в чем. Одно время по соседству со мной, жил литератор. Был он востребован столпами общества, а следовательно, и самим обществом, поскольку без указаний оно бы страдало в сомнениях – кому и чему следует отдавать предпочтение. Оттого самостоятельный выбор был бы как пить дать сомнительным. Несколько удивленные вкусами столпов массы послушно плелись предложенным курсом.

В стране баснописец славился премиями, тиражами, публичными выступлениями, скандальными разводами и выходками детей-мажоров. В кругу же отдельных жильцов нашего дома, понимающих толк не столько в литературе, сколько в том – «кто ты есть по жизни?!», то есть среди авторитетных, уважаемых граждан, его выделяли отнюдь не творческие озарения. И даже не внешность, бесспорно неординарная: лицом литератор в профиль напоминал белугу. Недоброжелатели пошучивали, будто известный сорт водки был скрытно назван в его честь. На манер тайных президентских указов о наградах за то, о чем общественности знать не положено, то есть за всяко спорное. Или вообще за дружбу. И тем, кого эта общественность по большей части не жалует и может разгневаться вплоть до нездоровых для страны митингов. Справедливости ради готов признать, что есть наверняка среди награжденных «по-тихому» достойные и заслуживающие публичных почестей исключения. Вот только публичность им по роду деятельности противопоказана как горчица язвенникам.

– Откуда нам знать об этих указах, если они тайные? – выступил мой вечный внутренний оппортунист. На публике выступил, в голос, в мой голос.

– А смекалка? – призвали меня к народоведению.

– А статья за разглашение? – приняли мы перчатку. Вдвоем, в один голос.

Смекалистый стушевался и стих. Легендой, отчего водку скрытно – скрытно! – назвали «в честь» нелестного прозвища льстящего власти писателя, недоброжелатели себя не обременили. Похоже, вообще не озаботились об этом подумать. Ничего удивительного: недоброжелательство, как известно, весьма примитивное занятие, но здорово развивает внятность шепота, доводя его до сценического. Наверное, поэтому оно так распространено в актерской среде. И в спецслужбах, тех, где без актерства никак.

Я в этих «полках-полчищах» не состоял и обладал личной версией, почему именно о водке в связи с описателем нашей жизни судачили. Полагаю, версия была весьма ветреной и верность мне не хранила. Мне бы другое подумать, но не хватило самоуверенности.


Выпивать писатель умел. Виртуоз. Честь ему и хвала. Любил дорогие коньяки, при этом снобом, несмотря на потворствующие обстоятельства, не был, не гнушался и питьем попроще. Даже простым пойлом, тем что совсем «погружает в народ», не брезговал. В то же время чем дешевле была выпивка, тем больше взыскательности предъявлял литератор к закуске. Я усматривал в этом специфическое чувство баланса вкусов и без колебаний оправдывал странность. Но одно дело оправдывать, а другое… Не выходило ни у меня, ни у наших сотоварищей капризам писателя потакать, возможности такой не было. Тот иногда задирался, руками вальсировал в такт словам, бубнил что-то о проверке на человечность. Тем не менее застолье не покидал, только пил насупленным. Белуга, уволенная начальством за утрату доверия. Зрелище не для слабонервных.

Меру свою он знал. Как и то, что для всех прочих, сирых, она мерцала далекой недостижимой звездой. К моей зависти можно было швартовать катера. Все без исключения групповые застолья писатель приканчивал в одиночку, без собеседников. Физически они (часто мы) никуда не девались. Молчаливые, на все согласные, оставались под боком. Увы, ни беседу, ни даже короткий тост собрание поддержать не могло. Будь – и одиночным кивком. Совершенно бесполезный для важных дел контингент. Когда же очухивались с надеждой, что осталось «пять капель» поправиться, много нехороших мыслей дерзко адресовали писателю. «Прорва» и «Вот же тварь…» были, полагаю, одинокой приличной парой посреди таких дум. Обвинять гада вслух мешал факт его непреложной принадлежности к коллективу, что возвышало оставшихся в глазах прочих компашек. Тех, что квасили без лауреатов.

Некоторое время назад спешно, не по-людски… – оно и понятно, не люди решали, хотя тоже поучаствовали, люди в белых халатах… – соседа призвали съехать под камешек, оплаченный Союзом писателей на престижном столичном погосте. Что и говорить, соседство литератору досталось куда солиднее, чем при жизни. Не верю, что родственники при выборе места последнего преткновения думают об усопшем. Он уж точно ни с какой стороны не озабочен проблемой престижа. Что до моего знакомца, то, на мой взгляд, – банку салаки втиснули в стеллаж осетровых. Впрочем, это личное. Талант автора меня не впечатлил. Скорее даже огорчил. Разве талант может огорчать? Безусловно, если иметь в виду пытку чтением. Или нюх участкового на траву.

Кто-то «злопыхнул» мне в ухо, что профиль на надгробном камне исполнили избыточно комплементарно, совсем не похоже на оригинал. Из той же профессиональной среды, но другой. Смахивает на пушкинский. Больше севрюжий, чем белужий, если принять на веру знания шептуна в области ихтиологии и простить хамство в отношении непререкаемого авторитета. Втягиваться в дискуссию было не с руки, и я уклонился. В прямом смысле – изъял ухо из непосредственной близости чужого горячего дыхания. Лично я думаю, что надгробья не то место, где нужна достоверность. В конце концов, по большей части изображения видят посторонние люди. Незнакомцы поглядывают на незнакомцев. К тому же делают они это по большей части бегло – свойство граждан, поколениями привыкших жить «из-под полы». Или «исподтишка». Кому как свезло.

Еще сообщили доверительным тоном, что видели на могиле старшего сына, с которым отец не общался то ли десять, то ли все пятнадцать лет. Якобы тот плакал. Я подумал, что не найдется ни одного отца, не поладившего с собственным отпрыском, кто не мечтал бы увидеть его плачущим на отцовской могиле. Несбыточная, драматичная, непередаваемая, такая правдивая чушь. И мечты отцов, и то, что подумал.

Что до покойного, то меня он «пробил насквозь» лишь одной мыслью, оформленной в стиле «исповедь». «Сколько слов я перевел на то, чтобы насытить бумагу хоть каким-то содержанием, – доверился мастер юнцу, приобняв последнего. – Это и есть мое личное, писательское кладбище».

Несмотря ни на что, ни на личное отношение к персонажу, ни на сквозанувшее самолюбование, – о «писательском кладбище» мне понравилось, врать не буду. Да, спёр у лекарей. Ну и что? Не одним же им горевать так образно, так красиво.


Несмотря на отсутствие за питейным столом, покойный творец по-прежнему цепко держался за сознание местной публики. Его почитали как личность незаурядную, даже легендарную. Поскольку прорвой он был наиредчайшей… Слово это – «прорва» – произносилось уважительно. И вовсе не потому, что о покойных принято говорить с оглядкой. Так он впечатлил граждан уникальной выносливостью. Я выступил с идеей поставить опыт: плеснуть одинаковое количество водки на соседние с писательской могилы, на его, разумеется, тоже, и замерить темп всасывания. Общество окроплять кладбище драгоценной жидкостью категорически отказалось, но потребовало от автора идеи подробностей сугубо технических.

– Чем замерять? – нацелились на меня сразу несколько пальцев.

– Специальным замерителем, – успокоил я пытливые умы.

И тема была исчерпана.

Нынче все дети знают, что пьянство – это болезнь. И за это ему, пьянству, – бой! Но детям – взрослые постарались – неведом нюанс: недуг этот часто протекает для больного удивительно радостно. С другой стороны, – дети же… У них еще все впереди. Пробьёт час – сами разберутся.


Все эти воспоминания мне приплелись потому… Почему? Потому что люди в нашей пьющей компании нетворческие, приземленные. Не затеваясь с раздумьями, пусть и на реальном примере, они поженили писательский труд с неумеренным пьянством. Так элитное ремесло угнездилось в списке «для застолий опасных». Потому и замалчиваю я свое увлечение. Не хочу, чтобы отлучили. Писателю рядом с народом тереться – первейшее дело. Я даже псевдоним себе выдумал. На будущее. Чтобы на мелочи не сгореть. Правда, товарищи мои только в метро читают. Чужое, через плечо, с той страницы, что в тот час распахнута. Но кто знает.

«Очень предусмотрительно, Ванечка. Я о псевдониме».

«Не язви».

«И что, с позволения спросить, выбрал? Хотя бы звучное?»

«Можно подумать, ты не знаешь?!»


Однако же, Беловежская Пуща… День отлучения от сцены, на которую я еще не взошел. Помню, закрывал один глаз под нежное пение дворника-белоруса, другим зорко следил за справедливостью розлива. Внутри невидящего глаза из темных глубин сознания китом-убийцей всплывала до немоты странная сцена. Я сразу понял, что навеял ее глумливый ответ неизвестного старого пердуна. Того, что отверг мою гениальную пьесу.

«Создатель… – доносился шепот из мрака, и я понимал, что это зовут меня. – Я твой главный герой. Я тут – вот же досада, блин – весь расползаюсь. Аккурат в середине. Никак не могу удержаться весь вместе. Спасай, молю…»

«Как?» – не нашелся я, и герой с тыла явился в глазное яблоко прохудившейся посередке скомканной простыней. Явно несвежей. Простыня вдруг исчезла, осыпавшись грязно-белой кучкой опарышей, а те – шасть во все стороны, кто куда. В жизни не видел, чтобы опарыши так споро расползались. Я и опарышей-то не видел, поскольку не рыбак. Однако у каждого человека, особенно в детстве, проявляется внутреннее, необъяснимое простым опытом знание. Это – папа, это – мама, это – кошка… Даже если до самих слов еще далеко…

А это – опарыши.

Я не сомневался – они и есть. Как был уверен и в том, что сейчас мне от них, расползшихся, станет окончательно тошно. И подумал: «А меня ведь предупреждали! Да-да, тем самым обидным письмом, из театра. Про вред и последствия расползания. Но серьезные предупреждения, на которые следует реагировать ответственно, рассылаются заказными письмами! Только так! А не абы как – по дороге закинул конверт в почтовый ящик, и извольте, нате вам…

– Мы это… игнорируем как несерьезное! – помню, оповестил я собрание.

Услышал в ответ:

– Во Ванька дает! Глядите, не скопытился наш пацан. Крепыш. Молодц?.

Еще в памяти сохранилось, что на словах «Как олени, с колен пью святую твою…» я уперся рогами в паркет и застыл. Последняя мысль, посетившая мой счастливо угасающий разум, была геополитической с неброским зоологическим оттенком. «Пуща теперь – заграница. Хотя вроде бы мы с ней одно государство, но это не то, в котором живу я. Непорядок. Их то ли бизон, то ли як – тоже не наш. А песня? Песня наша, душевная.

– Не пущают Ваню в пущу! – пустил я от расстройства слюну в уголок рта и затих. Слюну никто, кроме меня, не заметил.


«Рога» – это, конечно, такая метафора. Откуда им взяться, если понимать, что проститутки не изменяют? Смешно думать по-другому. Но если отринуть наличие костяной поросли как невозможное, исчезает единственное разумное объяснение тому, что последовало. Человек на трех точках – два колена и лоб (руки в карманах, что-то искал), – весь затёк, но проспал два часа. Возможно, дольше. На бок завалился, только когда толкнули. Приснопамятный, ныне покойный писатель локоть попытался пристроить. Строение черепа у меня совершенно обычное. И головные уборы всю жизнь ношу обыкновенные, то есть магазинные. Никаких ателье с индпошивом, гарантирующих придание плоским частям головы видимости привычных для нормального человека форм. Что может противостоять законам физики пьяных тел? Только рога! «И пари?л рогатый…» Это, похоже, я вычитал у кого-то о месяце, в смысле – о молодой луне. Помню, после такого чудовищного сравнения я неделями опасался смотреть в ночное небо. Разве что в плохую погоду, чтобы проверить и убедиться: точно заволокло, не парит. Впечатлителен, стало быть, до ужаса.


Обстоятельное мужское застолье, которое я завершил в необычной позе, состоялось по поводу. Не просто так собрались, не ради задушевного пения. И не ради меня. Хотя, как уже рассказал, мне нужно было напиться больше других. Обмывали пока еще не состоявшуюся удачу. Суть ее я подзабыл, размылась суть. Помню, как убеждал поначалу приятелей наперед за удачу не пить. Мол, плохая примета. Предлагал сменить повод, набрасывал кое-какие идейки. Одна из них мне показалась логичной и… весомой. Как все историческое. На этикетке настойки значилось «горькая», и я подумал, что проигранная монголам битва на реке Калке как нельзя лучше подходит для тоста. Следовало, однако, поторопиться, так как, не ровен час, уже где-нибудь переписывают поражение на победу, – понукал я товарищей. Товарищи мои оказались людьми толстокожими и предложением не прониклись. Кончилось тем, что лишенная суеверий компания пила за предстоящее, ну а я – за мир во всем мире. Не очень, надо сказать, за него пилось. Наверное, потому, что глупо пить за безнадежное. Впрочем, чужие суеверия – тоже материя скучная.


Вскоре выяснилось, что все одно лучше уж поднимать стаканы за безнадежное, чем за будущее, лишая его надежд. Накликали мужики неудачу. Или «припили». Приманили то, что разумные люди отваживают. Все это как-то было связано с «доподлинным» белорусом. Он только что прописался в нашей компании, планов имел громадье, все с прибылью. Ну да… Этим будущим благополучием он и делился, восхищая народ щедростью. За это пили. Точно. Вряд ли в голове белоруса уже тогда поселилась мыслишка «перекинуться» однажды в узбека. Тоже «доподлинного». Повода не было. Что и говорить, сумел удивить, чудак.


– По матери я кто? – будет он позже тыкать в меня, недоверчивого, пальцем. – Доподлинный узбек!

– По матери ты…

Я продолжу мысль, как подсказали, «по матушке», без купюр, но он не обидится.

– Забудь про Егора. Был Егор да сплыл весь, – попросит. – Ер нынче мое имя.

– Я буду звать тебя Жо.

– Это с какого такого перепугу?

– Егор, Георгий, Жора, Ер, Жо… Понятно? Правда, рожа у тебя всё равно как у Егора.

– Это до поры до времени, – напустит он туману, и я заткнусь озадаченный: никак на «пластику» белорус решился ради места дворника? А что, если я совсем не так жизнь живу? Но тут мама вмешается:

«Конечно, не так».

И мне станет не до Егора, или Ера. Лишь скажу ему со смешком, что резервов на дальнейшее сокращение имени у него с гулькин нос.


Пока же пытался мужик в «доузбекском» своем, «доподлинно белорусском» состоянии устроиться в наше «жил-убого-товарищество». На службу. Рекомендовался всем без исключения белорусом с московской регистрацией и метил то ли на инженерную должность, то ли на бухгалтерскую. Больше, наверное, бухгалтером хотел быть. Мне так казалось. Счёты с костяшками, нарукавники, дебет, кредит… Ему бы подошло. Не суть. Важно, что обещал он нам, падким на халяву и доверчивым жителям, кучу благ. Причем совершенно даром. Потому что, говорил, «люди задолжали народу». То есть не с той стороны человек в трубу дул. Наперекор стремнине выгребал, если смотреть на жизнь глазами его вероятных нанимателей, вообще любого начальства. Похоже было, что кто-то злодейски провел бедолагу, наплел ему, будто вожделенные должности – выборные. Вот и принялся чудак-человек завоевывать симпатии «избирателей», губил свою печень почем зря. Мама без особых раздумий образно определила мужчину в вольер для городских сумасшедших, мне же его идеи пришлись по вкусу. Содержание пропагандистской кампании тоже. К тому же сам я и половины слов «Беловежской Пущи» не помнил, хотя слушал песню миллион раз. При этом считаю себя абсолютно нормальным.

«Зубры! – пробивает меня окликом с этажа памяти, давно оставшегося позади. – Никакие они не бизоны и уж тем более не яки. Зубры! Откуда ей взяться – “Яковке” или “Бизоновке”?! Только “Зубровка”!» Сто к одному, что именно она, горькая настойка белорусского розлива с московской акцизной отметиной, припасенная соискателем теплого места в нашей вечной зиме, выручила белоруса в глазах коммунального начальства. Или… жалостливо про пущу спел?

Короче, совсем в утиль его не списали. Поместили невдалеке от соответствующего «приемного окна», но все же на людях – дали ставку дворника. Ерепениться мужчина не стал, ставку принял. Тем более что пообещали ему через пару месяцев место бухгалтера присмотреть. Наверняка, куражились, а по дороге домой гоготали как гуси.

И конуру, она же «мастерская», мужик тоже принял по описи. Полгода – год мел двор новоиспеченный дворник в задумчивости, отрешенно, затем объявил, что белорус и дворник – понятия несовместимые. Не созвучно, сказал, времени. Примерно, разъяснил, как чеченец-носильщик. Через штакетник неуверенного понимания перешагнул, до предела упростив пример:

– Политура с «Хванчкарой». Сапожник…

– Армянин, – встрял я, чтобы не молчать. Полагал, что вовремя и удачно.

– Откуда в Израиле армяне? – озадачился дворник.

– Армяне есть везде, – проявил я глубокое знание мира. Правда, тут же немного убавил вескости, спасовал: – Должны быть.

– Что ты мне мозг кипятишь? Среди узбеков их точно нет. Мне ли не знать, если я сам доподлинный узбек?

– Может, лучше таджик? – облек я товарищеский совет в форму вопроса. Мне казалось, что во всех соседних дворах дворники из Таджикистана.

– Зачем людям врать? – отсек дворник подсказку в той же форме.

И завел шарманку про «По матери я кто?», о которой я сегодня уже вспоминал, забегая вперед. Таков уж характер утреннего валяния в постели: хочется так далеко забежать вперед, чтобы уже вечер и совсем не надо вставать.

Что характерно, «переродившись» в узбека, дворник напрочь перестал материться.

– Мы, узбеки, этого не любим, потому что все чувства забирают Аллах, президент и семья. А бесчувственная ругань – это стыдно, безыскусно и не по-мужски.

Как манифест по памяти зачитал. Правда, о каком президенте речь – не уточнил. Что ж, находчиво. О семье дворник упомянул впервые. Я задумался: не оттого ли так, что бог в его душе по-прежнему любил Троицу и Аллаха с президентом счел компанией недостаточной? Но это мои домыслы.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20