Андрей Виноградов.

Наследник



скачать книгу бесплатно

«В самом деле – с чего? Даже не догадываюсь. Тальком должно пахнуть, тальком».


Как-то само собой все получилось. До того случая я всегда думал, что провокация – никакая не стихия, не страсть, а игра ума. Даже если речь о глупости. Впрочем, если разобраться, провокация и не была стихией. Стихией, скорее, оказался ответ на провокацию. Интересно, это я сейчас себе польстил?

«Не думаю, если тебе интересно мнение матери. Стыдитесь, юноша».

«Стыжусь. Нет, ну, правда, стыжусь. А с другой стороны, делов то…»

«Делов. Мы лингвисты-журналисты».

«Досадное стечение жизненных обстоятельств и юношеская несдержанность. К тому же гарантированное отсутствие последствий. Кстати, ты ведь сама меня наставляла…»

«Учила».

«Пусть учила. Есть разница?»

«Разумеется. Обучение предполагает передачу знаний, а наставление – опыта».

«Не понимаю. То есть у тебя не оказалось опыта, скажем… флирта с резиновой женщиной?»

«Балда».

«В этом всё дело. Ты уверена, что я твой сын?»

«Не сомневайся».

«Честно?»

«Святые угодники…»

«Они ведь угодники, потому что угождают? То есть если я тебе угождаю, то тоже угодник?»

«Негодник, вот ты кто».

«Ну ладно, тогда и я честно. Про эту… Про бабу надутую. По всему получается, что вроде бы и досадное стечение, ну этих… жизненных обстоятельств! Надо же так мудрено завернуть. Сейчас, если со стороны посмотреть, вроде бы гнусность выходит и сплошь моветон. А тогда – очень даже ничего!»

«Иван!»

«Пьют же люди безалкогольное пиво? Пьют. И удовольствие получают. Иначе бы не пили».

«Пиво, Иван, пиво. И пьют».

«Я и говорю: кругом двойные стандарты. Платонический роман с куклой? Оксюморон».

«Как пишется?»

«В одно слово».

«Вставай уже».

«Не дави».


Мои «отношения» с куклой были предопределены жизненным опытом. Им суждено было сложиться именно так, как они сложились. Было бы странным, случись иначе. «Разжился бабосами – мухой в лавку. Добыл пузырь, притаранил – открывай. Открыл – разливай. Разлил – пей. Вмазал – дуй за следующей, не зевай. Логика жизни, пацаны, учитесь».

Так незатейливо, однако предельно доступно, сторож с платной автостоянки, что была в двух шагах от дома, примерял к правилам мира людей меня, сопливого, и моих таких же сопливых корешей. По поводу женщин сторож поучал пацанву в том же духе, только похабно. «Похабность» – его выражение. Всякий раз, подпуская нелицензированное для детства словцо, он за него извинялся. За свою неотесанность тоже. Ссылался на то, что с малолетства был «к разным делам попроще приставлен, не до букварей». Чувство неловкости от разговора с малолетками как с закоренелой шантрапой выдавало в нем личность пусть и низкой культуры, однако же наделенную природным чувством такта.

Человеком он был, без сомнения опытным.

По всему было видно, что жизнь сторож постигал, себя не щадя. Россыпь не самых изящных образчиков синей нательной живописи покрывала его руки, грудь, мы видели только то, что было открыто для обозрения. Наколки были линялыми, некоторые уже почти не читались. Я представлял себе, как со временем набью такие же, а когда они поблекнут, я постарею. Для пущей наглядности судьба заменила сторожу одну ногу на изрядно подъеденный жучком деревянный протез. «Вот же сука…» – замечал он по этому поводу, а я со товарищи недоумевал, как одна-единственная особь смогла прожрать в деревяшке столько дыр.

Надо признать, что уроки, преподнесенные такими, как сторож, персонажами блестяще усваиваются. Они как зарубки на ружейном прикладе – свидетельства павших в боях с реальностью семейных бесед о добре и зле. Потому, что на дворовых уроках нас не заставляют учить таблицу Брадиса и считать на логарифмической линейке.


Боже, как же я ненавидел логарифмическую линейку! Я и сейчас ее ненавижу. Одна такая до сих пор хранится в моем столе. Я натыкаюсь на нее, когда разбираю накопившийся в ящике хлам. Всякий раз болезненно преодолеваю искушение вышвырнуть ненавистный инструмент прочь, навсегда, но, в конце концов, оставляю. До следующего раза. Как напоминание. О чем? Во-первых, о том, что в жизни немало мест, куда путь мне не дано освоить. Что собственная умственная или душевная недостаточность с легкостью манекенщицы переодевается ненавистью к неподдающемуся. Это второе. И третье: не стоит тешить себя надеждой, что однажды все образуется благодаря пониманию первого и второго; ни фига! Кому-то для опыта нужна несложившаяся карьера, незадавшийся брак, словом, расплющенное в блин эго, мне же хватило обычной логарифмической линейки. Все остальное додумал сам.

В небесной бухгалтерии просто обязаны были отметить в графе «Расходы на обучение»: «Недорого».


Моя забившаяся вглубь ящика логарифмическая линейка была «разряженной», не опасной. Я снял с нее бегунок-стекляшку в алюминиевой рамке, вынул подвижную сердцевину, все удаленное торжественно поломал. «Разлогарифмировал». Превратил в обычный измерительный инструмент. Вроде как заменил калькулятор счетами, свершил гражданскую казнь вещи. При этом мне не хотелось думать, но я упорно думал о том, что и сам из того же отряда: крапаю себе говённые заметки после пафосного журфака. «Вонючки». Для многотиражек. Где-то и моя сердцевина валяется поломанной. Правда, у моей линейки прошлое было не особенно ярким. Это я оттягивался неистово. Нечем ей хвастаться. За всю жизнь два примера решила правильно. Полтора. В другой раз я у соседа подсмотрел. Или оба раза? Не помню уже. Ну да пусть ее, математику. А про свою сердцевину – складно получилось. Может, найдется где? Склеим, вставим. Не пора ли и в самом деле подыматься? И в путь, на поиски?

«Хоть одна светлая мысль».

«Мамочка, дорогая моя, это же образ! Ну, пускай светлая мысль еще минут десять помается в темноте. Тем более что на свету ее никто и не разглядит. Кстати, ты знаешь, почему Никола Тесла конструировал свои лампы?»

«Просвети, сделай милость».

«Потому что в темноте лица друзей неотличимы от лиц недругов. Когда я лежу с закрытыми глазами, то люблю всё человечество. Десять минут. Еще десять минут наивной любви».

«Да пожалуйста. Сколько угодно. Хоть весь день отлеживай бока. В конце концов, это твоя жизнь, оболтус».

«Только вот этого не надо… Пять».

«Пять минут. Это твое слово».

«Мое. И ты совершенно права насчет балды: ну кто, спрашивается, тянул меня за язык?»

«Забыл про оболтуса».

«И оболтус тоже».

«Четыре пятьдесят четыре».

«Ну что ты, ей богу! Это же не спринт!»

«Это бег на месте».

«Вот сбила…»

«Сторож, Ванечка».

«Ну да. Сторож».

«Всегда рада помочь. Обращайтесь. И не благодарите».


Итак, сторож… С какого перепугу кто-то вообразил, что только семья и школа дают нам путевки в жизнь. Ладно, они тоже, куда нам без «грибов» и халдеев. Нет, никак не обойтись.

«Прости, дорогой, но… грибы?»

«Согласен, невежливо, однако на халдеях настаиваю».

«Это сколько угодно. Путевки, Ванечка… Ты остановился на путевках».

«А если просто послушать?»

«Я так и собиралась, но… грибы… Уволь».

«Уволена».

«Сторож и путевки, сынок».

Ну да, путёвки, маршрутные листы… Намалеванные яркими красками поверх собственных неубедительных достижений, а то и вовсе неудач. Учителя, предки…

«Оценила. Правда, есть еще слово такое – ро-ди…»

«Это уже беспредел, а не компромисс. Нельзя же одним махом от грибов перейти фактически к официозу. Так можно кессонку заполучить. Имейте снисхождение, женщина».

«От халдеев до учителей не ближе. Ну да ладно, будем считать, что убедил, снизошла. Кстати, насчет второго слоя по неубедительным достижениям и неудачам – это неплохо. Я бы сказала – сильно, наотмашь».

«Но ты же не будешь отрицать, что предки сплошь и рядом выдумают своим чадам счастливую жизнь и прикипают к задумке умом, душой, всем-всем-всем, как… к реальности? Да, что есть, то есть, вы от всего сердца хотите для нас такой жизни».

«Отрицать не буду. И понимаю, куда ты клонишь».

«Никуда не клоню. Совершенно абстрактное, обезличенное утреннее размышление. Утризм. Новый жанр».

«Продолжайте, сударь, будьте так добры».

«Так вот… эта загаданная жизнь больше киношная, книжная, газетная, просто бумажная… Хочешь, в кораблик ее сверни и – ну по весенним ручьям гонять! Пока не размокнет мечта о шкиперском золотом шитье на обшлагах и погонах до засаленной койки моториста на замусоренном речном ботике. Можно шапчонку треуголкой сложить. Выйдет вообще “недокораблик”… Строительный техникум? Кисть маляра? Ничего плохого, очень нужное дело. Только жаль, далековато от почестей тонкому акварелисту, как пророчили дома и в школе. Или, например, – оригами из газетки забабахать… С буковками из передовицы. А к ней вполне могут приплестись слова про спорные острова. Те самые, о судьбе которых мы не спорим и спорить не собираемся. Тогда… Похоже, я в крутом штопоре. И не выйти мне из него. Земля-я-я!»

«Ну, немного изобретательности! Дерзайте, сир, не тушуйтесь! Что тогда?»

«Тогда? Тогда в пограничники!»

«А что… Мне нравится».

«Как всегда, все получилось по-твоему. Я ведь не о том начал».

«Удивил, слов нет. Конечно, я знаю. Думал, что прямо с утра и заведу старую шарманку. Решил прибегнуть к упреждающему маневру».

«С тобой сманеврируешь».

«Однако это тебя не отвадило, рискнул. Ни слова про шампанское, слишком банально. Попытка твоя засчитана… наполовину».

«Это как?»

«Как приз утешения».

«Еще минут десять меня бы утешили. Вон и Дядя Гоша еще дрыхнет без задних ног».

«Ну если Дядя Гоша… Друг мой, на олимпиаде лентяев ты бы не поднялся выше второго места».

«Знаю. Потому что я закоренелый лентяй. С бородой – шутка».

«Уел».

«Классное слово. Это когда в ресторане валютой расплачиваешься?»

«Валяйся, болтло. Только, если можно, больше не сбивайся на панегирик одноногому чудовищу. То же мне, родник мудрости выискался».

«Прости, не хотел пробуждать в тебе чувства вины».

«Вины?»

«Ну да, в такой вот, несколько… извращенной форме».

«Поговори у меня об извращенных формах…»

«Ты о резиновой бабе? Ну да, согласен. Так ведь я твой сын».


Жалко, что мама со сторожем обошлась, мягко выражаясь, не очень. Не очень гуманно. Недостаточным он для нее оказался авторитетом. И прикид Песталоцци, на ее взгляд, сидел на мужике как сюртук Гулливера на лилипуте. В результате сам он весь из себя стал – хм… – недостаточным. Ну да, им самым, другого слова не подберу. Из одного зернышка как кофе сваришь? Да и кофейное ли зернышко? И зернышко ли? Я ни в чем не был уверен, на вкус не пробовал, поостерегся. С таким же успехом «изделие» из сторожа, или то, во что его матушка превратила, могло быть пересохшей козьей какашкой. Тем не менее мне приятнее было думать о растении и плодах. Всё же не чужой человек. Пострадал опять же из-за меня. И, видно, не зря через меня кару принял – крепко-накрепко въелась его наука в мой рассудок. Вот и с надувной бабой… Налил – выпей. Пример, конечно, так себе, что до качества. Не горжусь. В остальном же все по «логике жизни», как учили. Наверное, такой у жизни извращенный вкус. На жизнь все и спишем. Это правильно.

Я неделю хранил зернышко-не-зернышко в спичечном коробке, потом выбросил. Стало чудиться по ночам, будто шевелится что-то в коробке, даже голоса слышались. Дня три переживал, корил себя трусливой и неблагодарной тварью. Просил маму сменить гнев на милость, но она вроде как в толк не могла взять, о чем это я и о ком?

«Ванечка, душа моя, ну какой еще дядя сторож? Дядя у тебя один, Гоша его зовут».

Тут школьные заботы навалились – четвертная контрольная не задалась, поход в зоопарк оказался в пролёте… И как-то стало мне не до сторожа.

Я по-прежнему – игра такая – от случая к случаю выдумываю судьбу своего незадачливого наставника. Разумеется, если он всё же зёрнышко, а не козья какашка. Последний раз вспоминал о нем… – вот уже и год прошел. Представил себе, что пророс он, непутёвый, в теплых краях. Деревяшкой своей схватился за плодородную почву и пророс неказистым деревцем. Отличался он от соседствующей с ним поросли необычным синеватым узором по стволу, терпким духом немытых ног, исходившим от коры, и запахом бросового табака от листьев. Деревце сильно озадачивало орнитологов устрашающим числом птиц, на лету умирающих вблизи кроны. Разум наблюдателей особенно отягощал тот факт, что погибали исключительно взрослые птицы, а с птенцов – необученных, необстрелянных – все как с гуся вода! Впрочем, птицы эти гусями не были. Жили себе, летали за пределами гастрономических интересов. Просто фраза такая расхожая подвернулась – про гусей.


Наконец-то… Хорошо подумал. Будто не сам мелкими лужицами растекся по впадинкам-выбоинам отдельных историй, а чужим байкам внимал. Чувствую, однако, то ли еще будет… Наконец-то о мести за новогодний подарок. Будем надеяться, уложусь в отведенное время. И что Дядя Гоша не подведет. Не то пробудится – быстро наведёт шухер. Не до сентиментальных валялок станет.

Шутника, что придумал подарить мне надувную подругу, братва сдала без долгих уговоров. Мне показалось, что даже с удовольствием. Есть скрытое говнецо в русском характере: сдавать ближних «по поводу», а иногда и без. Чтобы из формы не выходить. Или наоборот – в качестве «пробы пера». Если, конечно, речь не о войне и сдают не вражине. А какой из меня враг? Да и двух человек для войны маловато будет. Выяснение отношений, а не война. Надо сказать, что и отношений я не выяснял, просто отплатил коварному без сдачи.


Обидчик мой, себя таковым не числящий, был осевшим в Москве на заведомо лучшую, чем дома, долю выпускником Университета дружбы народов имени… уж и не знаю кого теперь. Вроде бы Патрис Лумумба одарил учебное заведение именем, но в народе говорили, что Миклухо-Маклай. Словом, натуральный афро… африканец. Тут у нас, в России. В голове не укладывается, и язык бастует произносить «афрорусский». Вот «русский азиат» – еще куда ни шло. Хотя, тоже не бог весть какая находка. Больше подходит для названия партии. Или для футбольного клуба гастарбайтеров. Но «афрорусский»?! Помилуйте, даже по приговору суда не приму. Легче соглашусь с порицанием толерантной общественности.


После долгих, без определенных целей, поисков в закутках барахолки я разжился у замызганного до трудно угадываемых лет, однако благовоспитанного мужичка крупной, подержанной, явно не наших времен, черной куклой. Изделие было бесспорно мужской особи, что лишь подчеркивало его винтажность. Я интересовался природой находки, но, врать не буду, продавец так и не сумел просветить меня, каким чудом кукла дотянула в относительном «здравии» до нынешних лихих и небрежных к сентиментальному хламу дней. Черный пластмассовый человечек делал всё, чему его обучили создатели: он позволял шевелить руками-ногами, безнаказанно крутить головой и, при опрокидывании, с усталым стоном закрывал глаза. Выглядел при этом нарочито мило, по-своему старорежимно. Что, подозреваю, для многих людей – синонимы. После недолгого торга мне посчастливилось стать обладателем роскошной игрушки. Догадайся продавец о вызревшем в моей голове плане, он бы, конечно, взвинтил цену, за что был бы обозван хапугой и гнусным барыгой. Но всё обошлось.


По дате рождения и времени процветания я определил приобретение в две эпохи одновременно, на выбор: в застой и застой, взорвавшийся газами, он же – перестройка. Наверное, думал об Анджеле Дэвис, вообще о тогдашнем градусе интернационализма. Собственных воспоминаний, тем более переживаний, у меня не было. С чужого голоса мотивчик напел, так как прохожу по-другому времени. Зато из прочитанного и усвоенного вынес, что новомодная толерантность по сравнению с интернационализмом – вода разбавленная, по-другому не назовешь. Сосед-курилка с чужого этажа, замеченный и привеченный в приснопамятную новогоднюю ночь, был щедр на такого рода воспоминания. «У меня, – говорил, – язва, оперировать надо, давление, холестерин до потолка, а за дружбу народов, мать их, надо до дна! И наливали, ты только представь, как специально, всегда по полной! Вот такая история. И что ты думаешь? Правильно люди понимали: надо! Потому что интернационалисты. Этим все сказано».

Так я познал суть жертвенного пьянства. Заодно усвоил, что в те времена на «москалей» русские не обижались, а вот за «черножопых» и «косорылых» вскипали праведным гневом. Как за своих стояли. Кто знает, возможно поэтому «москалей» Донецка с Луганском нынче так легко занесли в принудительно вымирающий вид? Мол, кто за них вступится. Наверное, во все времена надо было бить по мордасам за «москаля»? И за «хохлов» получать в свои ворота. Лучше бы знали друг другу цену.


Еще насчет куклы помню, как любопытство меня распирало: это ж какая семья сочла за благо одарить родное дитя голым черным пацаненком в кудряшках, с чувственными губами цвета спелого помидора и размером с годовалого пуделька? Разве что «мидовские»? Или, вот еще вариант, из «внешторговских» кто? Им вроде как было дозволено принимать на дому зарубежных коллег. Конечно, с разрешения и по согласованию, а вернее всего – по поручению. И служила казённая кукла протокольной деталью интерьера, а чадо вовсе не при делах. Возможно, подросшее чадо мне куклу и сбагрило. Недаром же торговался, словно за брата: «Вы только посмотрите, как попочка вылеплена! Где вы сейчас найдете, чтобы попочки вот так… с любовью? Сейчас, мил человек, бездушный конвейер, его царство». Однако не суть.


За пару дней домашней работы я «усовершенствовал» приобретение. Не со стороны «вылепленной попочки», а с прямо противоположной. В результате у довольно крупного пластмассового дикаря появился несоразмерный, буквально огромный… Скажем чопорно: «инструмент». Хотя к черту чопорность: что этим инструментом починишь? С другой стороны, лопата – тоже инструмент, а не сильно для починки пригодный, скорее уж наоборот. Или все же лопата – инвентарь?


Новшество я украсил мелкими звездочками в ряд, на манер отметок о сбитых вражеских самолетах на фюзеляжах боевых машин. Как в кино. Только зеленым по черному, в цветах эко-анархистов. Никакого далеко идущего или в такую же даль провожающего замысла у меня не было, другой краски не нашлось. По ходу работ выяснилось, что художник из меня не ахти какой, вообще не художник. И с сообразительностью напряг – можно было трафарет вырезать. В результате моих стараний заныл кончик языка, а звездочки оказались ближе к неопрятным пятнам. Композиция в целом могла послужить иллюстрацией локальной ветрянки, если такая бывает. Понятие «в ряд» моя кисть истолковала совершенно по-своему. Сюрпризом гуманитарию стало и изменение центра тяжести куклы. Обретенное новшество по умолчанию лишило ее места в отряде прямостоящих. Пришлось проявить недюжинную изобретательность и потратиться на кукольную обувку. Кукольной не нашлось. Я прикупил натуральные детские башмачки и утяжелил их, заполнив пустое пространство дробью. Всё вышло как нельзя лучше. Впору было отдаться таинствам физики твердых тел, но я рассудил, что неожиданный дар обнаружил себя запоздало и до Нобелевки могу не дожить.

Затем настал черед тыльной части уникального произведения. Ее еще не накрыл потный вал моего вдохновения. Фантазировал я недолго и мстительно изобразил на заднице куклы три звезды, расположив их горкой. Не то чтобы я знал что-либо о «специальных» наклонностях объекта мести. Вообще в такие подробности не вникал. И уж тем более не вёл подсчет его отступлениям от линии «гетеро», что неожиданно означает «иной» по-гречески, при том что он-то как раз самый наш. Просто три звезды показались мне вполне подходящим числом. О чем думал? Немного о погонах, примерно столько же о коньяке. Наверное, следовало бы о симметрии. Вот такая получилась мысленная настойка: погоны на коньяке. Случись кукле быть хотя бы частично одетой, мне бы и в голову не пришла столь провокационная по сути идея. Помню, озадачился: неужели голый зад и в самом деле соблазн?

«В художественном смысле, исключительно в художественном. Как полотно, как холст, как арт-объект…» – нашелся ответ.

Никогда раньше такой вопрос меня не тревожил. Уверен, что не потревожит и впредь.


«Оскорбительно? Да брось!» – оппонировал я сварливому человечку внутри себя. При этом недоумевал: с чего этот «тип», с его тягой выступать мизантропом, вдруг решил пополнить ряды радетелей такта? Как вообще он – дух от плоти моей, по природе разнузданный циник – за считанные часы умудрился выродиться в двуличную скотину. Совестить он меня вздумал!

«Позволь заметить, – ответствовали мне, – что ты и есть скотина двуличная. А я, любезная моя оболочка, всего лишь одно из двух лиц, не более того».

«Засчитано, – вынужденно признал я, стараясь не злиться на откровенную издевку. – А теперь проваливай! Не порть настроения. Видишь… – человек весь в творчестве».

Не злиться не получилось. Но на язвительное: «Тоже мне, челове-ек!» – я не откликнулся. С нарочитой тщательностью проверил, высохла ли краска, и повалил куклу на спину. Она с утробным стоном запахнула глаза. Таков был ответ на хамское хамство второго я. Наверное, так престарелые шлюхи принимают последнего за день клиента. Тот из своих – докучливый, безденежный и быстрый, как пчела: ужалил и умер.


Все той же быстросохнущей зеленью я вывел тонкой колонковой кистью на широком лбу «Мауро-котяуро». Странно, но всё поместилось. И выглядело опрятнее звезд. «Журналисту буквы легче звезд даются», – набрел я на подходящее объяснение. О ком речь, кто этот журналист – не уточнил. Правильно.

«Вот если журналист – звезда…» – вывел было докучливый, но я не повелся.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Поделиться ссылкой на выделенное