Андрей Виноградов.

Наследник



скачать книгу бесплатно

Хозяйка квартиры отметила отъезд незаконной жилички неожиданной похвалой в мой адрес: «Правильно, что погнал. Руки из жопы. Плиту засрала – кто отмывать будет? Уж не я ли?»

Я никого не выгонял, но плиту пришлось отмывать.


И вот теперь сумасбродная девица нежданно-негаданно вознамерилась вернуть себе моего предшественника. Лучшего места и времени, чем встреча Нового года в моем скромном жилище, для этой бредовой затеи, по-видимому, не нашлось. Где-то прослышала – общих знакомых тьма, – что друг в отношении меня сменил гнев на милость, больше не винил за подлость, а справедливо счел жертвой обстоятельств. Кстати, «подлость» я потребовал уточнить как «пассивную», и моя настойчивость была оценена. Наблюдая за другом, я пришел к выводу, что о своих бывших говорить куда легче, когда под рукой обретается нынешняя. Пустячок, а именно то, что мой друг обрел новую «половинку» в планах смутьянки, среди заслуживающих внимание, себя не нашел. Больше того, я подозревал, что именно это обстоятельство легло в основу творческого замысла. В смысле: «Я вам сейчас обоим такое сотворю!»

«Таков ее план, – сыпанули мне щедро дроби в крупу добрые люди. – Волнуйся!»


От видения подстерегающего застолье вероятного будущего меня нешуточно замутило. Давно подмечено: не намешанное валит с ног, а навеянные им мысли. Я прикинул шансы новой пассии друга, та сидела аккурат напротив меня. Нашей общей бывшей она была не соперница, дура дурой, на такую бы я ни за что не покусился. «Вот и славно, – порадовался неожиданной удаче. – Будем с другом детства дружить до самой старости». Я даже забыл на минуту, что наша общая бывшая – как о СССР рассуждал, то есть о Родине, – возможно, вся в нервах пасётся под моей дверью. Собирается с силами. Слова зубрит, которые надо сказать, если ей на звонок откроют. Что не факт, поскольку звонок я предусмотрительно отключил, как только собрались все приглашенные. Правда, у нее был ключ. Дубликат. Жесть какой криминал с точки зрения правил. Оставалось надеяться, что ей не придет в голову им воспользоваться, насколько непросто при съеме жилья поменять замок. Целое событие, если кто не знает.

Мне казалось, я слышу ее истеричные каблучки, чувствую напряжение. Мои внутренности сжимались от звуков, похожих на поворот ключа. Если правда, что детектор лжи можно обмануть с помощью мышечной игры сфинктером, я в те минуты был бы асом разведки. И молился: «Господи, спаси и сохрани, ведь мы столько лет дружим. И мы только что помирились. Ты свидетель, я ее просил, отговаривал…»

Молитва – великая сила, если молишься искренне, я же в тот вечер сам себя превзошел. На всякий случай по-хозяйски сослался на какую-то ерунду, выглянул на лестничную клетку, предвкушая сцену и диалог:

«Ты?»

«Кто же еще? Я здесь живу. Войдешь?»

«Пошел к черту».

«Ну как знаешь. Кроме меня тебя там никто не ждет».

«А ты… Ты ждешь?»

«Нет».

Дверь, замок, еще поворот, цепочка, выдох.

На лестничной клетке в табачной дымке я обнаружил соседа с верхнего этажа.

На «родном» этаже его с куревом и привычкой бросать непотушенные бычки в мусоропровод нещадно гоняли. У нас тоже соседа не то чтобы привечали, тоже ругались, но не так сильно. Вроде как гость. Для гостя поблажки – это нормально, это по-людски.


Однако же надувная баба. Больше всех радости от появления в доме резиновой подруги досталось на долю Дяди Гоши. Он заслуживает большего, чем просто упоминания. Так и будет, но позже. Тогда же поизгалялся дядюшка над племянничком всласть. Счастье, что слышу его только я, как правило только я. Больше никто, ну-у почти никто. Скажем так. В противном случае пришлось бы приструнить родственника, преподать урок воспитания не по-макаренковски. Или как раз по-макаренковски? Помнится, что в педагогической науке единства на этот счет нет. Помнится также, что я никогда не занимался педагогикой. Но ведь помнится же! Иными словами, из неопределенных, назовем их, источников мною когда-то было усвоено: воспитывать старших на людях нехорошо, не принято, скотство. И вообще, – себе дороже. В случае с Дядей Гошей последнее обстоятельство превалировало над всеми прочими.


– Только надувай посильнее! – лез он ко мне с идиотскими советами, наплевав на то, что мы далеко не одни, пир горой. Ну не горой – курганом. – Иначе будешь это… как со старухой. Ха-ха! Тоже, кстати, нехилый опыт. Я бы, Ивашка, на твоем месте от него не отмахивался. Что до опыта, то тут требуется особенная рачительность. К старости готовиться надо, потому что удивляться в старости для здоровья нехорошо. Удивление в старости для него, здоровья, первейшая опасность. Ну ты понимаешь, о чем я. Помереть, одним словом, можно от неожиданности. А ты – раз, и уже опытный! Ничему не удивляешься. А почему? А потому, что загодя подготовился. И кому за это спасибо? Вот так. И развлечешься, и, глядишь, выживешь. Как тебе мысль, племяш? Крутая, скажу тебе, вещь… Я вот сейчас подумал: любой возраст задать можно, какой хочешь, все регулируется, настраивается. Мадам, уже падают…

Пришлось оторваться от застолья и шепнуть вбок:

– Слюни… Слюни падают. Подбери, да пошустрее. Обстоятельно мыслишь, Дядя Гоша, я так не умею.

– А ты учись. Пошустрее ему. У самого соображалка со скрипом, не мысли, а заусеницы, а туда же – пошустрее…

Вот же рожа… «Мадам, уже падают…» Поэт! А ведь что воспевал? Презерватив для неудачников. «Бабоимитатор».

– Завтра же в дворницкую отволоку. Кончится твое веселье.

– На и дурак. И не в дворницкую, а в мастерскую.

Еще один жонглер словесами. Почему «еще»? Кто до него был? А я не помню. Наверное, дворник и был.


Обитатель «мастерской» фигурой был колоритной. Пивной объем его талии больше подходил для пожилого майора полиции. Нос – для дружеских шаржей на Депардье. Лысый, глазки маленькие и мутные, словно специально созданные для того, чтобы поменьше грязи видеть вокруг. И хотя для дворника такое зрение аккурат, пожилому майору полиции, опять же, тоже не помешает. К тому же был он записным мастером тонкого диалога и уместно спрямлял лихо закрученную мысль художественным словом. Тем, что нынче принято относить к малохудожественным, порой подсудным. Сам, возможно, так не считал, скромничал. Зато я, как и наши общие знакомые, ценил его прямоту. Ту, что нынче помещена под стерилизующий культуру запрет. Если в людей типа нашего дворника зашивать торпеды-цензоры, как «зашивают» пьяниц, то речь их станет бессвязной, уподобленной тексту, напечатанному на машинке, растерявшей добрую половину букв.

Мастер… – как осенило. – Так ведь он вправе дворницкую мастерской именовать. А я дурак. Как же упустил очевидное из виду? Очевидное или все-таки ухослышное?


Вот так подумалось, словно о чем-то важном. Словно это что-то в жизни меняет. Завидно знать, что есть люди, которые запросто, изо дня в день думают так, как мне за всю жизнь не надумать. Я же играю на поле серьезных раздумий о совершенно неважном. И все больше в защите. Особенно по утрам, когда валяюсь в постели, как сейчас. Это от того, что по-настоящему важного в моей жизни с полжмени не наберется. Да и сам я, если вдуматься, жилец на этой земле неважный. Жилец – не vipец. По крайней мере, пока неважный. Вот и разнашиваю мелочи – какую на полразмера, какую – на размер. Себя дурить не научишься – никого не обманешь, а без этого… Без этого никак! Без того, чтобы надурить, вообще ничего не сложится. Лопнешь булькой на воде – как и не было тебя. Я так не хочу. Словом, тренируюсь. Главное, бесконтактно, если иметь в виду УК РФ. Это важно. Но чутье и внешние наблюдения дуэтом подсказывают мне, что такая кошерность роняет мои шансы как крошки с вытряхиваемой скатерти.


– Пойду в мастерскую… отлить, а ты, Иван, за метлой… присмотри пока, будь другом, а то разные тут у вас… люди. – Так, с живописной игрой в троеточиях, по обыкновению встречал меня дворник. Встречал бы и сейчас, да многое переменилось за недолгое время.

Складывалось впечатление, что я испускаю незнакомый науке флюид, эфемерную разновидность мочегонного. Вроде как «пись-пись-пись» нашептывал ему прямо в мозг одним своим появлением. Упростивший амплуа заклинатель дождя. Либо же я имел дело с каким-то придуманным дворником ритуалом, и все остальное время он терпел. Жаль его, если так.

– Из бронзы отливать будешь? – шутил я привычно.

– Нее-а. Из хуя, – так же привычно парировал он, не затеваясь с эвфемизмами.

– Надо бы сдать тебя за мат. Понимать должен: гражданский долг, – подначивал я его.

– Прямо, бля, вот такой весь из себя невъебенный гражданин?! Сука, это сдохнуть мало. Охренеть как, бля, возвысился. Лопату держи и не пизди, умник, – доставались мне в ответ меткие слова и шанцевый инструмент.

– Ты шел-то куда? – только оставалось заметить.

Вот так мило мы и общались. Как-то так.


Кстати, в разгар новогодней ночи у меня шальным делом мелькнула мысль – а не втянуть ли дворника в нашу разудалую компашку, позвать за стол? По-человечески это было бы правильным. Подозреваю, что и сам он ждал от меня большей душевности. Но вот незадача… Тогда бы он знал, что резиновую бабу ему передаривают, и мог бы обидеться. Или отвергнуть подношение из-за… – ну не знаю… – суеверий каких-нибудь? Каких-каких… Гигиенических! Тогда я бы надулся. Кстати, передаривание подарков как-то связано с суевериями, или это всего лишь такт, вежливость? Словом, просто не принято? Никогда не задумывался, отчего совершенно бесполезной для меня ерундой нельзя «осчастливить» других граждан? Я бы жил проще.

«Вот и живи, – распорядился тогда сам собой пьяненько. – Не позвал дворника, и молодец. Чего, спрашивается, ему среди нас делать?»

«Нас с тобой? То же, что и мы: выпивать, закусывать».

«Тогда дважды молодец, что передумал, он же натурально прорва».

«Жлоб».

«От жлоба и слышу».


Это жлобство проросло во мне не из воздуха. Обитаемый мир московского времени уже перевалил за новогоднюю полночь, но еще не окончательно растерял задор, мотивация на столе еще не иссякла. Гуляли широко и вроде бы уже без повода. Проще говоря, на деталях никто не зацикливался, соответственно звучали и тосты. Они больше подошли бы к Международному женскому дню и даже маёвке, чем к физическому преодолению порожка в неизведанные следующие триста с лишним дней. Впрочем, окончательно позабыть «А какого собрались?!» не позволяло повсеместное благоухание хвои. Это обстоятельство, надо признать, никоим образом не мешало восхвалению славных и отчаянных женщин, таких же казаков, споро махавших нагайками и шашками в Первомай… Застолье не лучшее место для осмысления зигзагов истории, если только не учредить Дом историка, обязательно с рестораном.

Наконец, подъели знатно, выпивки опять же сохранилось – блошиные слезы. И те еще страждущим предстояло собрать.

Тут наш дом вдруг разом ослеп и, как по команде, сразу же разорался до невозможности. Наверное, народ понадеялся горлом разогнать темноту и местный ЖЭК, под какой бы личиной эта шарага теперь ни скрывалась. Мы с гостями тоже в грязь лицом не ударили, вывалились, как и все, гуртом на балкон. Редкое, надо сказать, единение душ для последних лет, только и могущих, что разделять. Жизнь нас разделяет, а вот властвует – что ни попадя: обиды властвуют, зависть, недоумение…


В ту ночь вопрос: «Что же за сплоченность вдруг обуяла отдалившихся друг от друга людей?» не возник. Общее, одно на всех, поломалось. Ощущение должно быть сродни объявлению о начале войны. И еще предчувствие, тоже одно на всех: скидываться придется. Но, возможно, не всем: те, кто громче всех горлопанит, обычно в сборщиках ходят. Эту редкожизненную, если допустить аналогию с редкоземельными, удачу роздали «штучным» людям. Я в списке не значился. Во втором списке, резервном, тоже.

По этой причине кричал я скромно, это о силе звука, но с чувством, что касается текста. Догадывался, что мне ни с какой стороны не светит примкнуть к клану сборщиков. Хотя бы потому, что отнимать у людей то малое, что осталось – не мой конек. Я и не орал, просто кричал, без надрыва, старался взять острым словом. Впрочем, давно усвоил науку: словами закаленное российское ЖКХ трепетать не заставишь. Даже не удивишь. Оно и не чухнется. С ним по-другому надо. Только нарочитая обходительность может выручить. Эдакая подчеркнутая вежливость, но с горчинкой. Как шоколад с высоким содержанием какао. Понимай – настоящий шоколад. Но и тут велика опасность, что не поверят. Не ровен час, и того хуже – за подставу сочтут. Кликнут участкового: «Пьяный тут куражится, приезжай забрать от греха подальше». То есть согрешат, чтобы от греха подальше.

А шуметь на эту закаленную публику точно нет смысла. Как и раньше не было. Не сто лет назад, даже я помню, иначе как вежливо, с подходом, с непременным подношением ни до одного жэковского забулдыги нельзя было достучаться. Ни до слесаря, ни до электрика. Про сантехника и говорить не приходилось, штучные люди. Вот и слова припомнились: «Ты уж, Алексеич, не подведи, а уж я в долгу не останусь, уважу. Вот уже и накрыл заранее». Алексеич же морщится, корит кривым пальцем: «Чего плеснул-то, как украл? Тебе ж не одну прокладку менять, а все три».

Теперь эти граждане из каких-то компаний – управляющих? чем? кем? зачем? как? за чей счет? – этот ответ знаю… – сами навязываются. Как правило, частным порядком. Опрятные, почти трезвые, про Интернет и международную напряженность знают, но выпить ни за первое, ни за второе не навязываются. На таких голос поднять совестно. Разве что до денег такие же жадные, как их предшественники. А так очень даже современные, созвучные времени люди.


Факт, жизнь меняется быстрее, чем мы. Какими мы были никчемными, доверчивыми идиотами, такими и остаемся. Уже и на выборах к нам интереса нет, техника справляется. Пощебечут пару месяцев во всех эфирах про победы и преодолимые трудности – и хватит с нас. А может быть, я не прав и мы тоже меняемся. Но тогда… как-то уж очень медленно, совсем по чуть-чуть. И как обычно, в пределах шкалы идиотизма и наивности. Такая у нас система координат.

Выходит, что жизнь нас обскакала. Но если так, то чем в таком случае мы заняты? В смысле: жизнь сама по себе, отдельно от нас, но ведь и мы живем?!

* * *

Минут через пять открою глаза, Дядя Гоша тут же встрепенется, и заживем… обыкновенной жизнью. Нет, это совсем не в тему…


Чтобы выгрести из заумного и неразрешимого, пытаюсь представить себе русско-русский «Разговорник про жизнь». Книга небольшая, однако внушает… Пасынок фолианта. Запечатана сургучом, с обложки вопит ярко-красная наклейка: «В этой книге содержится только ненормативная лексика!» А как же фамилии составителей? – туповато вышучиваю цензора. Сдержанно хихикаю, скрытно, вроде как во сне в горле запершило. Сухость снится, верблюжья колючка, бедуины там разные…

Провел Дядю Гошу. Купился родственник. Вот я молодец! Еще поваляюсь.

Короче, новогодняя ночь…


У кого-то что-то коротнуло. Скорее всего гирлянда. Сплошь и рядом такое случается в новогоднюю ночь. Коротким же замыкание нарекли потому, что происходит оно крайне быстро. Быстрее, чем побег грызуна или смерть таракана под каблуком. Увы, с темпами устранения проблемы история никакой связи не установила. Наоборот – очень длинная выходит история, тем более в праздники. В праздники ничего нет длиннее короткого замыкания.


Вечеринке в моем потонувшем во тьме прибежище быстро случилось оказаться раздробленной. Устремления граждан сластолюбцы отнесут к «человеческому», а ханжи к похоти. Лично я не наблюдаю разницы. Наша компания еще до замыкания рассыпалась на задуманные и случайные пары, а потому легко приняла возникшее неудобство за сигнал. Суетливо проверив глубину и истинность чувств на кухне, в кишке коридора и ванной, – хозяйка квартиры уехала на неделю в пансионат другим людям праздник портить, – народ подхватился и устремился по другим адресам. Понятно, что не к свету. Туда, где жилплощадь сулила относительное уединение. И разумеется, подобие лежбища. А это не у меня. Точнее – это не для других.

Один из гостей, чья жена по счастливой случайности – хотя вряд ли все было затеяно ради этого – коротала новогоднюю ночь в роддоме, всё же исполнил в мою сторону наглый этюд бровями. Назывался этюд при свечах неприлично длинно: «Не были бы вы, сударь, столь любезны помаяться с полчасика за пределами комнаты?» И слезливая нотка в зал: «А?» Первым просёк фальшь Дядя Гоша. Глазом знатока он оценил потупившую взор девицу, проворчал: «Тут получасом хрен обойдется», – и развалился на единственной в комнате койке.

– Жаль, что со светом так вышло, – извинился я перед парочкой сразу за всё. – Хорошо хоть не до полуночи.

– Ну, хорошо… – ответили мне обреченно.

Признаться, я изрядно подустал развлекать гостей, так что авария и последовавшие скоротечные прощания были мне на руку. Полагаю, по этой причине и мама не подхватилась спасать ситуацию. Да и полноценный электрический свет в единственной в доме квартире выглядел бы вызовом. И вызов этот мог вызвать немало ненужных вопросов.

Даже Дядя Гоша обошелся без свойственного его натуре занудства и мало что объясняющих реплик с уничижительными вздохами: «Эх… С тобой, Ивашка, всегда так». Или вроде того. На всякий случай я подготовился: «Со мной? Всегда? Да какого черта?! В конце концов, моя гирлянда в полном порядке! Возможно, это единственное, что у меня в полном порядке – гирлянда и проводка! И кстати, какая сволочь сожрала половину блюда рыбы под маринадом?»

Однако, полемика не состоялась. Лишь диалог. Причем со всем уместным уважением сторон.

– Нормально всё, Дядь Гош? Ты как?

– Нормалёк. Хорошо посидели, чаще бы так.

– Ну да… Ты как, в ночное? До утра?

– Как наладится. Да и утро уже, вот оно, недолго ждать.

– Ну тогда бывай. Пошли, выпущу.

– А Петруха?

– Только его сейчас и не хватает. Сидит себе взаперти и пусть сидит. Ничего ему, охламону, не сделается. Завтра скажу – тридцать первое, ну и Новый год соответственно. Втроем отметим. Президента в записи крутанем.

– Решай. Втроем, завтра – это хорошо.

– Уже решил.

– Тебе бы, Иваш, тоже не мешало… Ну это… Чего ты опять… непарный. Может, подогнать кого? Но ты же знаешь, меня могут и не послушаться. Лучше самому тебе… Ну да ладно, проспись, потом поговорим.

«Я тебе поговорю, засранец неуемный! Поговорить ему…» – отозвалось во мне эхом. По тому, как замер и напрягся Дядя Гоша, я понял, кто в списке адресатов шел первым и единственным номером. На большее, чем свидетельствовать материнское негодование, я не годился.

«Ой-ой, уже умолкаю! Расслабился, пошутил я, честное слово, сестренка. Ничего дурного и в мыслях не было. Извиняй, пожалуйста. Душевно прошу».

«Мама, я все слышу…»

«А я, можно подумать, не догадываюсь. Вот и славно, что слышишь. Еще раз с Новым годом тебя, Ванечка!»

«И тебя, мамочка».

Помню, меня нешуточно озадачило, что Дядя Гоша слышит маму. Судя по его реакции, такое с ним было далеко не впервой. А ведь о другом договаривались…

«Ванечка, ты же знаешь, как всё зыбко и переменчиво», – откликнулась на мое недоумение мама.

«Да уж», – легко согласился я, потому что легче всего соглашаться с тем, о чем бесполезно думать. И не соглашаться тоже. Как с существованием бога.


Когда Дядя Гоша «вымелся» наконец с жилплощади – торопливо, последним, – я подумал: а ведь прав он насчет того, что и мне бы… И не заметил, как уперся взглядом в пошлый подарок, кем-то на скорую руку наряженный Снегурочкой. Эту часть действия я пропустил, видимо отбегал на кухню, мог там и прикорнуть. В свете луны голубое бумажное пальтецо и кокошник с коряво вырезанной снежинкой выглядели вполне натурально, круглолицее личико казалось разрумяненным. Я смотрел на подарок оценивающе, без восторгов, без мыслей, но с помыслами. Не так, как на подарки в детстве. Правда, в детстве мне никто ничего из секс-шопов не подносил. Надувные предметы были, но другого предназначения. Какие-то пустяки. Желанные, долгожданные пустяки. У каждого возраста свои заморочки. Наверное, счастье детства в том и состоит, что всерьез дети думают исключительно о пустяках. Некоторые, как выяснилось, исподволь к этому привыкают и втягиваются. Только счастье не терпит взросления, – подумал я значимо, – а привычки – те да-а, терпят вовсю…

Я пересел на пол поближе к искусственной, щедро политой хвойным ароматизатором елке и такой же ненатуральной подружке. Мысль родилась глупая, ерническая: как однажды, в старости, на остывшем супружеском ложе буду бесстыдно поддразнивать невозмутимую бабку небылицами об этом странном свидании. А Снегурочка, скажу ей, через ниппель подтравливала. Поддувать приходилось все время, это сильно мешало.

Жаль, у людей такой ниппель не предусмотрен. Куда достойнее была бы конструкция. А то спортзалы, диеты… Или уже есть что-то подобное в эстетической хирургии? С другой стороны – куда его вошьешь.


От пикантного воспоминания по спине пробежал мураш. Я не знал, к чему его приписать – к стыдливости или залежался? Как выяснилось, и резиновая женщина в пьяную новогоднюю ночь может спровоцировать на… В общем, черт знает на что. И мы с ней знаем. Трое нас: черт, я и она. При этом любопытство удовлетворили только двое.

«Четверо, сынок, четверо. И не говори, прошу тебя, что я с чертом вместе. Мы с ним за совершенно разные клубы играем».

«Иногда я в этом сомневаюсь».

«Иногда всякое и бывает. Но уж точно не в тот раз. И, сын, от твоих романтических воспоминаний сильно отдает перепревшей резиной. С чего бы это?»



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20

Поделиться ссылкой на выделенное