Андрей Виноградов.

Наследник



скачать книгу бесплатно

Наконец адрес дописан, правильнее сказать, «дорисован» простой шариковой ручкой, первой попавшейся под руку. Эта ручка непритязательна, без понтов, она прямо создана для обмана. В свое время я такую же подсовывал маме, когда отдавал на проверку дневник. Надеялся, что потом проще будет подделать подпись на записке, объясняющей прогул недомоганием, вышедшим из строя дверным замком, уходом за разболевшейся бабушкой. Не зря, надо признать, надеялся. Мамина подпись в моем исполнении выглядела весьма убедительно. Сейчас уверен, что зря перестраховывался: ну кто бы из учителей стал сверять цвет? Будто на весь дом одна ручка? Тогда же казался себе просто Штирлицем! Все хорошо, вот только маму по недоумию не принял в расчет, ее удивительные способности. Помню, когда первый раз рисовал мамин автограф, легкая ручка показалась мне очень тяжелой… Интересно, а сколько весит перо, подмахивающее приговор? А невысказанная подлая мысль? Какова ей цена? Такая же, как у подлой мысли, вырвавшейся наружу? Или другая? Больше или меньше? Обнародованная подлость, она дороже совершенной в душе? Или дешевле?

«Подлость бесценна, сынок. Она ничего не стоит. Как и жизнь подлеца. Это тоже своего рода дар – творить подлость. Роковой дар».

«Вот дотянусь сейчас до стетоскопа…»

«И по заднице себя, по заднице! А-та-та! А-та-та!»

«За что, мама? Зачем?»

«Затем, сынок. Так будет правильно. Затем, что я – мама. Мама редкостного оболтуса. И краснобая. Тоже мне, философ-разговорник!»

«Ну, извини».

«Что уж там, извинёныш».

«И попрошай».

«Помню, но еще не решила. Кстати, похожие клички охотники, из чтущих традиции, дают гончим кобелям – Заграй, Заливай, Добывай…»

«Я правильно угадал, какое слово важней других?»

«Не вижу смысла отнекиваться».


Мухи не слышно. Либо разбилась, либо прорвалась на волю. Но это вряд ли, из пробитой в стекле дырки уже бы сквозил и посвистывал морозный воздух. Да и не ускользнула бы от моего внимания удачная лобовая атака.

– Иван…

– Да, доктор, я теперь лучше пойду. Я все запомнил.

– Главное, не теряйте…

…Надежду, голову, кошелек, документы, талон от парковочного места… Потому как за утрату талона положен штраф, а ты кошелек раньше посеял. Или доктор о самоубийстве? Вот это совсем не по адресу, просто мимо. Хотя ему-то откуда знать? Онкобольные, я читал, нередко склонны к такому исходу. Настоящие больные. У кого по-настоящему один картонный шанс против железобетонных девяноста девяти, то есть без вариантов.

Лично я угадываю причину самоубийств отнюдь не в том, что человек вдруг решил отказаться от жизни. Все наоборот. Это жизнь отказалась от человека, и ему отчетливо дали об этом знать. Каким образом – не столь важно. Как мама меня назвала? Философом-разговорником? В точку. Чего стоит весь этот обласканный самолюбованием бред с потугой на мысль? Хм… Для нас, жизнелюбов, ровным счетом ничего.

Но остальные об этом не знают. Что там доктор сказал не терять? Будем считать, что чувство юмора.

«И меры. Шикарно. Самое время выходить на поклоны».

«Уже иду».

– Не потеряю, доктор. Можете за меня не беспокоиться.

– Ну, совсем не беспокоиться не получится. Мы теперь вместе одному злу противостоим. Вы же понимаете, о чем я?

– Надеюсь, что да.


Я физически ощущаю, сколько всего во мне переменилось за промелькнувшие полчаса. Мухой промелькнувшие. Как там она, упертая? Валяется, поди, с сотрясением на подоконнике. Я тоже не в лучшей форме. Там, где раньше ничего не чувствовал, то есть никаких неудобств, уже не говоря о боли, теперь воцарилась неловкость. Где спохватился взрастить хоть что-либо не упадническое, например, веру в свои силы перебороть недуг – пустота, форменное ничто. Все-таки я, факт, не бездарен!

«Мам, только не напрягайся… Ответь по чесноку: в тридцать лет это нормально – поступать в театральное?»

«В тридцать лет нормально иметь работу, семью и хоть какие-то цели в жизни».

«Аминь… Благодарствуйте».


– Вы же человек стойкий, Иван, можно сказать, герой!

Доктор многозначительно смотрит на лацкан моего кардигана.

Я прослеживаю его взгляд. Бог ты мой! Натурально орден Красной Звезды. Но тогда почему лучи белые? И вместо человека с ружьем – баба какая-то. И в руках у нее – чур меня… – весло! Господи, а бедра-то какие крестьянские, конь-огонь… Новенький такой, не залапанный орденок. Тяжеленький – петля кардигана вниз поползла. Возможно, вообще оборвалась. Нить оборвалась. И на таком видном месте. Ну что за напасть! И не заштопаешь. Даже Люся из «Рукодельницы» не справится. Елки-палки, у меня что, ко всем бедам еще и в мозгу опухоль?

«Как ты сказал? Где? В мозгу? Неоправданно завышенное мнение о себе».

«Ты уже говорила сегодня про манию величия. Повторяешься».

«Вслед за тобой, Ванечка. Вслед за тобой. Бедра, кстати, у барышни первоначально были совершенно нормальными. Но Филипенко, ты его знаешь, иногда своевольничает, изгаляется. Выковал – или чего он там делал… – центральный фрагмент ордена овальным. Пришлось сплюснуть. Ну да, девушка не фотомодель, согласились. Всё потому, что на скорую руку».

«Экспромт?»

«Он самый».

«Тогда простительно».

«Как назвали награду?»

«Не успели».

«Орден Белой Звезды. Присваивается гребцами-байдарочниками всем остальным».

«Громоздко».

«Экспромт».

«Тогда простительно».

Я прикрываю орден ладонью. Лодочкой, будто живое.

– Ну уж чего-чего, а геройства стесняться не следует.

– Да я как-то… Пойду уже.

– Ступайте с богом.

– Голубчик.

– Как вы сказали?

– Слово понравилось: «голубчик».

– И мне нравится. Хорошее слово, доброе.

– Докторское.

– Ну да, ну да.

Как колбаса. Вопрос на засыпку: если начинить голубца-голубчика не мясом, а обрезками докторской колбасы, вытошнит или нет?

«Вырвет. Даже не пробуй. Как пить дать, вырвет. Но если приспичило продемонстрировать характер, как ты любишь, то можешь проверить. Какой же ты еще у меня незрелый!»

«Ты сама учила, что настоящая зрелость…»

«…наступает тогда, когда приходит осознание счастья…»

«…от наделанных в молодости глупостей. А я ни о чем не жалею».

«Ну и хорошо. Выходит, что молодость твоя еще не окончилась, Болтун Болтунович».


За спиной чавкает убравшаяся в косяк дверь, я придирчиво осматриваю одежку, прежде не знававшую никаких знаков отличия. Все как и было, даже провисшей петли нет, тем более порванной нити. На всякий случай глупо разглядываю ладонь, словно орден мог перекочевать на нее в виде черной метки, присланной вероломно покинутой спортсменкой-байдарочницей. К счастью, в моей донжуанской галерее таких трофеев никогда не водилось. Слишком плечистые, шаль не набросить, только плед. Плечистые и наверняка чрезмерно выносливые.

«Да-а, дорогая мамулечка, с тобой не соскучишься».

«С тобой, сынок, тоже. Ну чего ты туда потащился? Знаешь же, что не может, не мо-жет никакая болезнь с тобой приключиться. По крайней мере, пока я о тебе забочусь».

«Представь на минуточку, что так и было задумано: попробовать, как это… когда позаботиться некому? Да нет же, не в том смысле…»

«Н-да, формулировать ты горазд. Попробовал?»

«Ну да. И все, кстати сказать, нормально получалось. Пока ты с орденом не подоспела».

«Миру – мир, фарсу – фарс. Отличная награда. Или не пришелся орденок? Слишком уж ты, Ванюша, впечатлительный у меня. И увлекающийся. Останавливаться вовремя не умеешь. Ведь не подумал беспечной своей головой, что запросто мог бы “надумать” себе болячку. Сплошь и рядом такое случается. А мне потом маяться. Кто знает, как справляться с недугом, который из мыслей в тело перекочевал? С тем, что, по сути, сам на себя наслал? Я ведь не всесильная. Ну да ладно. Будем считать – обошлось. Какие теперь планы?»

«Попробую денег на Прагу найти».

«Ты еще не устал? Вижу, нет. Не наигрался. Решил продолжать».

«Не-а. В смысле, и не устал, и не наигрался. Отличное может выйти приключение. Заграница опять же. А доктору, если “выкарабкаюсь”, премия. Или с премией я загнул?»

«В общем и целом. Кстати, где предполагаешь деньгами разжиться? Ломбард? Может, лучше я, раз уж…»

«Можно ты не будешь вмешиваться?»

«Как пойдет».

«Хорошо пойдет».

«Ну-ну».

«Очень тебя прошу. Могу я рассчитывать на подарок к тридцатилетию?»

«Ладно, уговорил. Пусть будет ломбард».

«Я не только об этом».

«Я поняла. Обещаю сдерживаться…»

«Не вмешиваться».

«Сдерживаться. Заглянешь?»

«Конечно. Завтра. Ты же знаешь, что загляну. Сегодня вымотался. Выжат как тряпка».

«Охотно верю».

«И у Дяди Гоши, наверное, ум за разум заходит, куда я запропастился».

«Очень я сомневаюсь насчет ума у Дяди Гоши, а в разуме так просто отказываю. Поверь, я знаю, о чем говорю».

«Люблю тебя».

«Я тебя тоже».

«Да, чуть было не забыл… Правда, что ассоциация акушеров покупает спортивное общество “Уро-жай”?»

«Ты неисправим. Размениваешь себя на всякую белиберду».


Действительно. Столько правильных мыслей было о Милене, а свалил как с пожара, даже шаг не придержал возле сестринской. Разбазариваю себя почем зря. Размениваю, а что наменял – разбазариваю.

* * *

Тем временем доктор Пал Палыч, чрезвычайно собою довольный, выдвинул нижний ящик стола, самый высокий, специально для картонных скоросшивателей. В нем он хранил то, что заслуживало сокрытия от бесцеремонных коллег. Стол воспринимался как личное имущество, и шарить в нем возбранялось традицией. В ящике у Пал Палыча всегда был заначен коньячок. Пара-тройка бутылок отменного качества. Образцы настоящих произведений искусства. Подношения от пациентов, чаще от их родственников. К слову, выпивке попроще, рангом ниже «ХО», места в столе не было. С ней доктор расставался легко, благодаря чему слыл в отделении человеком щедрым и довольно широких взглядов. Проще говоря, чудаком, у которого завсегда, несмотря на статус заведующего, есть чем разговеться. Или поправиться. Словом, поживиться. Даже если ты разнесчастный интерн. Правда, сам он никогда за компанию не употреблял. Уклонялся вежливо, но веско. Коллег Пал Палыча в такие моменты отличал особенный такт. Они не настаивали.


Пал Палыч в принципе крайне редко позволял себе выпить во время рабочего дня. Да и «выпить» – это сильно сказано. Капнет в кофе три слезки для запаха – вот и вся доза. Спиртное держал не столько для себя, сколько для посетителей и их близких. Если видел, что рюмка-другая редкого, выдающегося напитка хоть как-то поможет им справиться с горькой вестью. Успокоит, согреет, отвлечет ненадолго. Главврач пару раз по-товарищески пенял ему на странные методы и, несвойственно возвысив голос, укорял нарушением этики. Оба раза извинился за вспыльчивость, жизнь, мол, замордовала. И без особых церемоний принял из рук подчиненного «успокоительное». Пал Палыч подозревал, что второй срыв был искусственным. Наверное, зря: главврач отнюдь не был обделен щедротами граждан, чьи обстоятельства привели их в больничные стены. Правда, жена главврача работала в бухгалтерии и частенько наведывалась в кабинет к мужу. Без стука. Сплетни ходили, что алкоголь она изымает железной рукой и относит каким-то барыгам. Пусть так. Трое сыновей, и все трое врачи в государственных клиниках, а подвижничество испокон веку дорого обходится семьям.


В отличие от начальства коллеги, уступавшие Пал Палычу в статусе, журили его за расточительность; разумеется, за глаза. Они были убеждены, что и без того делают для больных больше, чем им, врачам, оплачено государством. И значительно больше, чем пациенты того заслуживают. А посему дополнительные траты в виде безоглядной раздачи часто незаменимого продукта полагали непростительным перебором.

Случалось также, что ехидничали насчет погони Пал Палыча за «дешевой», а главное, «совершенно бессмысленной» популярностью. Так несправедливо персонал отделения оценивал необычную обходительность своего босса с родственниками больных. Отчасти коллеги Пал Палыча были правы. По меньшей мере, насчет бессмысленности. За всю историю отделения, каковым заведовал Пал Палыч, никто из родни покинувших мир граждан и гражданок не обратился за помощью к тем же врачам. Разве что злая болезнь старательно обходила их стороной. Вроде как «эта семья норму сдала»… Но тогда получается – не такая она, болезнь, и злая. Что видится еще более странным: статистика в онкологии – сплошные потери в живой силе.


Пал Палыч тем не менее упрямо гнул свою линию. Спорных привычек он не менял и, ко всем прочим своим достоинствам-недостаткам, виделся докторам-коллегам непреклонным упрямцем. Тем самым докторам-коллегам, которые взахлеб возносили зав. отделением за щедрость и широкие взгляды. Эдакий широковзглядый и щедрый упрямец.

Зато кураторы из Минздрава полагали заведующего человеком с собственным мнением и при этом душевным. Они не вдавались в суть местных интриг и после протокольных визитов в пораженный палочкой абстиненции кабинет главврача с нескрываемым удовольствием заглядывали «на чаек» к Пал Палычу.


Надо признать, что реакция коллег на некую обособленность Пал Палыча была незлобивой, вполне себе дружеской. Сказано же, что чудак, а какой чудак без чудачеств? Необычная для тружеников лояльность коренилась все в той же не раз упомянутой отзывчивости вкупе с глубоким пониманием тягот синдрома похмелья. Проще говоря, в доносах и кляузах, чье тематическое и адресное разнообразие давно заслужило статус «мульти», Пал Палыч не фигурировал. Только в «шапке», если писали ему. Так что по совокупности позитивных причин зав. отделением без долгих проволочек был вписан в число соискателей должности главврача. Нынешний громовержец больницы неожиданно резко сдал. Шунты, байпасы, простата, геморрой, позвоночная грыжа – все возбудилось в нем разом, и главврач попросился на пенсию. Сам. Чем несказанно удивил всех и вся силой духа, что у подкаблучников большая редкость. В больнице о нем сразу заговорили с придыханиями и до крайней степени уважительно. Отдельные труженицы и вовсе растрогались: святой, говорили.

Сложись столь трепетное отношение к главврачу раньше, шунтов и байпасов он бы мог избежать. Запоздавшее признание – всегда чудовищная несправедливость. Даже незаслуженное. С заслуженными та же история.

* * *

Быстрых перспектив Пал Палычу никто не сулил, в списке он числился третьим. На непраздный вопрос доверенному человеку: «Алфавитный ли заведен порядок, или?..» получил исчерпывающий ответ: «Правильно мыслите: “или”». Намекнули при этом, что «работать есть над чем». Тавром «безнадега» одарили кого-то другого. Можно было предположить, что конкурс готовится честный, но в инопланетян Пал Палыч не верил.


– Есть над чем, есть над чем… – бурчал доктор под нос чужие слова, зависнув над ящиком.

Он вдумчиво выбирал, чем конкретно себя нынче попотчевать. «Хорошая выпивка – радость в кубе» – говаривал его отец, большой любитель самодельных присказок. Вдруг в милые сердцу раздумья щепкой вонзилась мысль иного порядка. В который раз за последние две недели Пал Палыч неприятно подумал, что в борьбе за призовое кресло ему отвели роль кота, избавляющего от дремоты заматеревших мышей. Ведь это он был самым молодым претендентом. Для старпёров из министерских кресел это означало – самый неопытный. Неважно, на каком поприще – аппаратном или же медицинском. Самый неопытный и всё тут. Наверняка о своей роли в предстоящем спектакле Пал Палыч не знал – кто о таком прямо в глаза скажет? – но беспокоился.

Беда таилась в вероятности проиграть конкурс и оказаться в совсем некомфортной ловушке, если за «комфортную» принять клетку с кормом и пойлом. Точнее – в одной из трех, предсказанных раздумьями Пал Палыча.

Первая сводилась к возрасту конкурентов. Три прочих соискателя на десяток лет, плюс-минус год, раньше Пал Палыча осчастливили мир своим пришествием. Если Пал Палычу не вытанцуется победить, то сидеть ему на отделении и сидеть, пока залысины в воротник пиджака не уткнутся. Кресла замов конкурентам не предлагают – тон хороший, но и дураком не надо быть.

Вторая смена силков также была косвенно связана с возрастом: пока дело дойдет до следующего конкурса, траченные молью тела министерских ретроградов отволокут на погост, грянет новая смена, и она захочет новых людей или старых своих, в список которых Пал Палыч при всем желании вписаться не сможет. Смысла не будет идти на выборы. Участие штатной мартышкой в череде представлений – стыдное дело. Медики страшно далеки от партийных традиций.

Последняя из ловушек была хуже всех. Она до нестойких колен пугала воображение заведующего отделением. Пал Палыч не сомневался, что его нынешнее кресло молниеносно опрокинется вместе с телом, стоит новому главному прослышать о том, что натворил заведующий отделением онкологии. А если кто до деталей сделки докопается… «От козни до казни всего одна буква» – изрек бы на этот счет родитель Пал Палыча. От совершенно ничем не оправданной неприязни к отцу уголки рта Пал Палыча мстительно сместились вниз, поддержав недобрый прищур, но лишь на мгновение. Доктор опомнился и даже прошептал, зажурившись:

– Прости дурака, папа. Не знаю, что на меня нашло.

«Да будет тебе убиваться, – откликнулся в голове другой Пал Палыч. Тот, что посмелее. – На попятную идти поздно. И игра стоит свеч».

– Всё так, всё так…

Пал Палыч поймал себя на том, что говорит вслух, точнее шепчет. И шепчет неуверенно.

«Шепот странная штука, – подумал об отстраненном. – Но и он может быть убедительным. “Стоять, не двигаться”!»

Эта команда была не единственной, пришедшей на ум Пал Палычу. Но «Лежать и двигаться!» он определил в качестве «приза», который сулила ему история, в каковую он вписался со всей несвойственной ему неосмотрительностью.

«Лежать и двигаться… нижним…» – видоизменил Пал Палыч формулу успеха на противоположную и почувствовал, как очутился намного ближе к реализму, чем минуту назад. Можно сказать, впритык подошел.

«А все эта история с доносом на главного в министерство. Нужно было продумать способ отбояриться. Не стоило соглашаться писать, подписывать. Рассказал как смог, а дальше сами…» – проныло слева в груди заезженное.

Он заставил себя подумать о том, что в министерстве народ тертый, доки по части интриги.

«Целым народом рулят. При этом если разобраться, то сплошной пиар, а не медицина. Все сокращают и сокращают, а почитать-послушать – встать хочется в знак особого уважения и признательности. И уж верность ценят превыше всего. Оттуда ведь указали: вписать в чисто претендентов. Заартачишься, закапризничаешь – с ходу спишут в утиль. Наплевать на положение, на квалификацию, на то, что в расцвете сил, наконец. А в Америку не зовут. Даже в Польшу не зовут. Не зовут! Потому канцелярскую шушеру и зовут крючкотворами, что все подчиненные должны быть у них на крючках».

Определив себя в немаленькую такую компанию, Пал Палыч успокоился. Как волной смыло расстройство.

«Надо в анализ крови внести тест на коллективизм. У меня зашкалит», – пронеслась кометой язвительная идея, но сердце не поразила.

Нынче Пал Палыч не был расположен к самоедству. Просто само собой вышло, что расслабился на минутку. Или наоборот – собрался? Напоследок он напомнил себе, что выбора в принятии добровольного решения ему не оставили. И совсем отлегло.

«Время покажет» – слукавил он перед собой напоследок и привычно, но неэлегантно протер полой халата изящную рюмку. Наверное специально, чтобы в очередной раз вспомнить отца и его шутливый и многозначительный стишок: «Собирателям нектара бог дал маленькую тару».

Прямо бенефис случился сегодня у родителя Пал Палыча. День Пал Палычей.


Сегодня у младшего Пал Палыча был повод для маленького торжества, и он, поборов недобрые думы, в конце концов остановил свой выбор на коньяке с заковыристым названием «Курвуазье». Добродушно, без тени раскаяния подумал, что есть в его предпочтении перст судьбы – названьице заморского напитка слегка отдавало продажностью. Если, конечно, фантазию применить. Или немного «за уши притянуть». Доктор и применил, и притянул. Даже вспомнил свой единственный опыт с куртизанкой и страхи, обуявшие утром на трезвую голову. Именно в тот день, давным-давно, он решил, что обильные возлияния – это не его, на глупости тянет. Надо отдать должное, что все последующие глупости доктор совершал исключительно на трезвую голову.

– Ну уж это мы м?гем, нам к такому не привыкать… – бодро в пустоту высказался Пал Палыч. Дабы всколыхнуть ее, пустоту, вдруг ставшую ощутимой. Поэтому не стал задумываться, о чем, собственно, высказался. О продажности? О фантазии? О «за уши притянуть»? Наверное, обо всем сразу.


Доктор на две трети наполнил небольшой хрустальный сосуд, покрутил в пальцах, придирчиво разглядывая на свету. Рюмка была принесена из дома. Старинная, ручной резьбы, не какая-то там нынешняя штамповка. Так жизнью заведено, что в хлебосольных домах, в скандальных семьях или просто у людей небрежных и безразличных к материальным наследиям, однажды из некогда дюжины рюмок остается одна, в лучшем случае – две. Дом Пал Палыча посетил лучший случай, вот он и поделил хрусталь между домом и службой.


«Лепота!» – отозвалась душа по-старинному. Вполне созвучно обстоятельствам, если считать прародителем коньяков винный дистиллят, каковой еще в семнадцатом веке научились готовить в хозяйствах французского Пуату-Шаранта. Совсем на себя не похоже, в предвкушении выпивки Пал Палыч облизал губы. Тут, как назло, и раздался звонок по городской линии. Да и то сказать: «под руку» вышло бы еще хуже. Лучше вообще без удовольствия, чем удовольствие смазанное. Как ночь с трансвеститом. Пал Палыч недовольно поморщился, но рюмку отставил. Дал телефону побренчать еще раз и снял трубку.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20