Андрей Виноградов.

Наследник



скачать книгу бесплатно

– Скажи там, этому бывшему человеку, чтобы не лез…

– Он и не лезет. Нет его дома. Но я скажу.

Буквально слышу как Дядя Гоша ярится: «Это кто бывший?! Кто бывший-то?!» С Петрухой у него свои трудности. Мне частенько приходится «цыкать» на обоих, совестить «Ай-яй-яй…», а то и кулаком пригрозить: «А-та-та! Сейчас кто-то сменит имечко на Пожопеполучаева!»

Оба пакостника в этот момент испытывают нечаянную радость глубокого краткосрочного единения. Они упиваются в ответ на мои недобрые посулы откровенной иронией, не утруждая себя фальшивыми этюдами, будто их проняло.

«Что еще изволят их Высочество? Вы, ради бога, не смущайтесь, все будет исполнено. Как вы изволили… хм… по жопе кто там чего?» Ироды, одно слово.


– Скажи Гюльчатай, пусть откроет личико, – доносится настойчивое из банки.

– Ты же вчера ее видел, я помню.

– Так то вчера! Да и мутный я был какой-то, не своим глазом глядел. Сверить надобно. Наложить образы друг на друга на предмет совпадений.

– Наложить, говоришь?

Петруха чихает, и мне кажется, что крышка банки на мгновение резко вспухает по центру. И опадает тут же.

– Не-а, на резьбе крышечка-то. Добротно делают, поганцы, – себе под нос, почти неслышно воздаю заслуженное изготовителю.

С чего вдруг причислил рукастых иностранцев к «поганцам», сам не понимаю. Зависть, наверное. Вот так странно восхитился. На манер: «Во дают, суки!» Но с голландцами – табачок, вестимо, оттуда – «суки» как-то не склеились. Странно. Никогда, вроде бы, слепо перед Западом не преклонялся. И на будущее в мыслях такого нет. Хотя свалить бы туда – свалил. Но гордым и непреклонным по части непонятого величия своей Родины буквально во всем.

* * *

– Ну правда же, Сухов, будь человеком. Пожалей. Порадей другу верному. Я тут от своего чиха чуть не оглох. Инвалид теперь на уши.

– Ты после чего чихнул-то?

– Ну типа после просьбы образ девичий освежить.

– Ладно, – соглашаюсь. – С приметами не поспоришь. Гюльчатай, – говорю командным голосом. На мой взгляд, именно так следовало бы интонировать команды в адрес женщин Востока. – Ну-ка завязывай уже мучить Петруху. Не будь стервой, кажи ему азиатское свое лицо! Я кому говорю!

В банке, я слышу, усиленное сопение, вслед за ним цоканье языком, каким хвалят еду, подманивают чужих собак, не одобряют цену и нервируют храпящих мужей. Об этом я уже сегодня думал, щелчок замка навеял.

– Ну как тебе, Петруха?

– Погоди, не гони коней, дай рассмотреть получше. Гюльчата-ай… А чего это ты прыщавая такая, ёкалэмэнэ? Сухов…

– Ты, Петруха, про гормоны, про половое созревание слышал что-нибудь?

– Да ну… Ты чего… эта… Еще ни того, что ли? Ни разу вообще? Да ладно. Не верю. Сухов, а ты веришь? Она же из этих…

– Верю. Конечно, верю.

– Ну ты, Сухов, чувак… Доверчивый…

– Всё чем могу, Петруха. Рад, что ты оценил. А прыщи вскоре сойдут. Днями. Вот увидишь.

– Угу… Вопрос у меня к тебе, ты уж не взыщи за въедливость: а почему это, спрошу я, она тебя слушается, а меня нет? Сухов, блин.

Ну-ка, ну-ка… колись! И с чего бы это прыщам быстренько сойти? Э-э… Ты чего натворил-то, красноармеец! У меня же, можно сказать, серьезные чувства, отношения, а тут прыщи днями сойдут… Вот, значит, ты как с нами? А я-то, дурак! Ах ты…

«Дурак и есть», – с удовольствием вполголоса подтверждаю Петрухину прозорливость.

В банке переполох и «кудахтанье», там явно не до моих откровений. Можно подумать, Петруха и в самом деле внутри не один. Умора. И все же фантазии домового, позволившие вообразить несуществующую компанию, не могут не поражать. Где-то даже завидки берут. Ас. А я с ним так… От легкого чувства вины и накатившей, как ключ к искуплению, душевной щедрости – одариваю Петруху предупреждением:

– Держись крепче, Отелло! Или нет, ты сегодня – Леонов. Нет, с рисованием у тебя плохо, только с художествами… Белка и Стрелка в одном лице!

– Это еще что за пацан с животными? Я все понял… Ё-ё…

Ну, тебе не жи-ить!

– Я зна-аю.

Банка изумительно плавно скользит по растрескавшимся деревянным плашкам. Можно подумать, что она была создана исключительно для таких целей. Подрощённая шайба для игры в хоккей на паркете без клюшек. Удивительный такой хоккей – паркетный. Штучное действо. Однако же другого и ожидать не приходится – фирма! Импортное изделие эта банка. Не какая-нибудь занюханная пачка махры, от одного взгляда на которую в горле начинает першить.

Непроизвольно перхаю. Ловлю себя на мысли, что коль скоро моему горлу дым махорки неведом, а в горле першит, то, значит, и я не лишен воображения. Досадно лишь, что до «прыщей Гюльчатай» я никогда в жизни не дотяну. А до махры «вживую» – рукой подать. Импортозамещение, понимать надо. Не понимаешь – просто поддерживай, доверься. Не доверяешь – сопи возмущенно в две дырки. Кому есть дело до твоего сапа?! К тому же махра – это патриотично. Опознавательный знак завтрашнего патриота – пальцы желтые и табачная крошка, налипшая на губу. А если патриот не курит? Нет, это нонсенс. Как же ему веско ответить, не патриоту, без возможности жестко, картинно затушить бычок в пепельницу. Это же знак: ждите поступка! И вот Крым наш.

 
Я б тоже прокричал: «Ура-а!»,
Да рот забила гнусная махра.
 

Это ария точно не патриота, хотя слог, на мой авторский вкус, удался именно таковым, плакатным, разящим. Мне вообще-то по фигу, однако случилось так, что как-то исподволь я разучился косить под быдло и подыгрывать проверяющим. А такой полезной была привычка!

Собственно, мне и до крымских метаморфоз не докучало несварение от обжорства импортом. Неимпорта тоже не переедал. Скромен, по средствам. Причем в моем случае можно было устроиться и получше.

«И сейчас не поздно, Ванечка».

«Мы же условились».

«Я помню. Но, согласись, так в тему легло».

«Мама!»

«Извини».


Где-то в пыльной глубине под комодом банка долетает до плинтуса. До меня доносится характерный звук принудительной остановки. Петруха, кажется, ойкнул. Нет, это опять разогретое честолюбием воображение. Петруха слишком далеко от меня. Там же, где его занудные причитания и повторяющаяся перекличка –…Хафиза, Зухра, Лейла, Зульфия…


Наверное, для домового я не самый хороший хозяин. Или жилец? А может быть, подопечный? Какая, в сущности, разница. Да нет, наверное, я в самый раз ему подхожу, потому как мой домовой – совершенно сбрендивший перец, если понятно о чем я. Так и есть, ему со мной повезло. Ох, напихать бы Петрухе пчел в портки, вот бы сладенький вышел мужичонка! И как это я набрел на такую лютую фразу?


– А я тебе, Сухов, подношение приготовил. Давно поджидал случая, – доносится издалека, однако же очень внятно.

Сколько же хитростей у нечисти?! Больше-меньше стать – к этому я привык. В лампочке затаиться и рвануть ее изнутри при щелчке выключателем – тоже. Дяде Гоше страшный сон подогнать, чтобы тот вскакивал посреди ночи и мчался на балкон по-маленькому. Хорошо, что балкон в хозяйстве наличествует.

– За приличное отношение отблагодарить хотел, – долдонит Петруха. – Теперь все видят, как ошибался. Однако же праздник вниманием обойти – это нам, домовым, не по званию. Не пристало. Заранее не поздравляю, но если завтра не свидимся… С краю под диваном пошарь. Даже вставать не надо, лежи себе, руку опусти и пошарь.

В легко обнаруженной обувной коробке лежит горсть кроличьего дерьма. Не будь там же мелкого крольчонка, чучела, набитого кусками мочалки, которая с месяц назад исчезла из ванной, я бы непременно задался вопросом: откуда оно там взялось? Без чучела я бы никак не смог разобраться – чье именно это дерьмо. Наверняка бы подумал на крысу. Или на миниатюрную такую козочку. Карликовую. Как бансай. Уверен, что у японцев такие есть. Даже молоко дают. Мало, правда, но для гордости самурая хватает.

А был бы выпивши, рискнул бы попробовать какашки из коробки на вкус – а вдруг это кофейные зерна в шоколаде? Обожаю это лакомство, но оно мне не по карману. Не по карману, но очень по кайфу, а ничего, что «по кайфу», от Петрухи ждать не приходится. Однако мог бы на язык попробовать, мог. Лизнуть разок. Раз уж Петруха считает меня доверчивым. А там, не ровен час – подсел бы, втянулся… Если вдуматься, зависимости довольно часто возникают из пустяков. Экзотические ничем не хуже. И вообще, чем одно дерьмо хуже другого?

– Спа-си-бо-пет-ру-ха, – шепчу что есть силы в ту сторону, куда улетела банка из-под табака.

Можно нормально сказать, но мне сдается, что уместнее прошипеть по слогам. Наверное, это как-то связано со змеиной злопамятностью и коварством. Подкорка разыгралась.

– Служу трудовому народу! – доносится из-под комода. Всё так же издалека и различимо.

– Глупо ответил. Не в тему. Зато в образе, – отдаю должное завидному постоянству домового.

Негромко отдаю. Чтобы хуже нынешнего не зазнался.

Подарил бы лучше книгу. Она же – лучший подарок, это даже неграмотные знают. Правда, неграмотным вместо книг часто дарят бесплатные прививки и презервативы. Они далеко не лучший подарок, но всё равно лучше заразы. А по-моему, так книга всё одно надежнее резинки, читать безопаснее. Мне бы сейчас книга точно не помешала. На одну меньше пришлось бы для выравнивания полок покупать. Это же затраты. Словарь какой-нибудь потолще. Китайско-индийский, к примеру. Чудовищный, по моим представлениям, должен быть томина. Возможно, что и все два. Или три? Тяжеленные… Нет, новые книжки – дурная идея. Обе полки рухнут. Прямо мне на ноги.

Лодыжки как по команде напрягаются и, что уж вовсе бессовестно с их стороны, начинают слегка ныть от мнимых ушибов. Приучают исподволь. Оптимизма в лодыжках ровным счетом никакого, очень нервные части тела. Я инстинктивно поджимаю ноги, убираю их с опасного места. В конце концов, так всем нам спокойнее. Имею в виду себя и ноги. К тому же денежка давно закончилась, так что не до книг. А до чего тогда? Кстати, когда подтягиваешь ноги поближе к животу, то меньше хочется есть. Идеальная поза – зародыша. Лежишь бездумно и ждешь, как все нужное начнет поступать извне. Потому как зародыш… себя же, но только спокойного и умиротворенного. Ура!


В полном и беспросветном безденежье может таиться очарование. Случайное. Как страсть в браке по расчету. Лично меня очаровывает кончина понятия «приоритеты». Ненавижу их расставлять. Если только как брюки в поясе, то есть вширь. Так ведь нет! Приоритеты – не портки какие-нибудь, их следует ранжировать! Естественно, мне известно – что правильно, но… к дьяволу судьбу самонаводящейся ракеты!

Хочу по-другому. Правда, долго по-другому не получается. Не выдерживаю. И… добыча презренного металла оказывается по умолчанию вознесенной на верхнюю ступень самых важных дел. То есть превращается из гонимого прочь в самое почитаемое. Испытываю при этом гнусное чувство. Наверное, таков вкус у предательства самого себя. Или у чебурека, купленного на последние. Вкус такой, будто купил с рук, на вторичном рынке.

* * *

Стремлению пусть к скудному, но обогащению на верхней ступени приоритетов тоскливо, конкурентов там нет. Да и кому охота сидеть нахохлившись рядом с затеями, заведомо обреченными на неудачу? Все мои знакомые, у кого, казалось бы, можно разжиться копеечкой до зарплаты, как по сигналу получают из какого-то тайного места эсэмэски: «Разбегайся! Ванька на мели, занимать собрался!» Твари. И хозяйка, нюх у подлой старухи на чужие трудности, в такие дни только комнатным холодильником пользуется. Специально. Большой кухонный у нее, видите ли, размораживается. Оттаивает. Моет она его. Потом сушит. Жаба. На плите тоже ничего съестного не оставляет. Помню, из-за одной-единственной захудалой котлеты с пюре такой скандалище закатила! Будто насмерть ее объел. Бывают же люди! К слову: другие две котлеты – это не я, это Дядя Гоша. И суп в тот раз тоже он. Прямо из кастрюли употребил, даже мыть не пришлось. Иногда Дядя Гоша проворен, как ящерица. И так же быстр. Голод не тетка.


Срочным порядком вспоминаю полезные, лечебные для полок слова – «шуруп», «дюбель», «дрель»… И где что из названного может лежать. Дрелью, точно знаю, никогда не владел. До чего же обидны такие открытия. Пошли они к дьяволу, эти полки.


Может, свалить к чертовой матери на Галапагосы? Помнится, как раз Дарвин отметил их удивительную изолированность от остального мира… Удалиться и посвятить себя работе над новой ветвью человечества. Скажем, существо «уныло-галапагосское». Унынье – мой вклад. Но там крупнее ящерицы вряд ли кто водится. И что такого? Целовал же царевич лягушку. Никому в голову не пришло вешать на него ярлык зоофила. А мне пришло. Да, тебе пришло.

Дарвин-Дарвин… Дался он мне сегодня. Может, дата у него какая? Что-то я упустил, не интересовался никогда. Стыдно. Должно быть стыдно. Но нет. Так ведь и не натуралист. Правда, гербарии, было дело, собирал. Или это не натурализм? И вообще, есть в натуре слово такое – натурализм? Пусть будет. Дарвин… Старая умная обезьяна. Не чета мне – молодой, туповатой мартышке с удивительными, прямо-таки замечательными корнями. Надо же, как славно подумал! Если добавить «манерность», «капризность» и «снобизм», то получится портрет вырождающейся аристократии… Мне бы наследство побогаче, и я, видит бог, готов начать вырождаться. Запросто. В настоящий момент мельчание – или всё же истончение? – генов нации меня не волнует. Мельчание, истончение… Какой-то я сегодня нерешительный. Можно сказать, двоякий. Или так не говорят?

«Так даже не думают, обормот».

«Я так думаю, мама. Именно так и думаю».

«Ну-ну…»

«Когда я был маленьким, ты называла меня гугусиком. Откуда взялось это слово? Оно есть в словаре? В каком-нибудь? Хотя бы в гастрономическом? Возьмите трех свежих гугусиков и обваляйте их…»

«Боже, как жаль, что ты вырос».

«Не уходи от темы».

«Извини, но я лучше… пойду».

И ушла. Я же, обваленный в неге валяющийся подрощенный гугусик, остался.


Под одеялом тепло. Это мое собственное тепло, я им никому не обязан. В этом его, тепла, особая ценность. Того, чем я никому не обязан, вокруг меня, в принципе, очень мало. Такие мысли побуждают к особенным стараниям при попытке уснуть – до того она неприятная. Подальше от нее, чур заразу, приходи дрёма-дрёмушка… Я запрещаю себе о чем-либо думать и, как водится, тут же нарушаю запрет: в голову лезет какая-то белиберда. Как всякая белиберда, и эта чертовски навязчива. С какого-то перепугу она касается двери. Казалось бы, простое, заурядное устройство. Никакой свободы действий: мотайся туда-сюда на петлях, и всех дел. Слетишь с петель – подправят, вернут в строй. Недостойна дальше строй держать, – отправляйся дослуживать дверной век тыльной стенкой в дачной душевой. Хорошо, если душевой. Считай, повезло. Вращающимся дверям хуже, их на даче никуда не пристроить. Если не употребили под основание дачи карусель. Тогда есть шанс. Но большинство каруселей доживают свой век, как и вращающиеся двери, – невостребованными. Что роднит их с приверженцами традиций, или, проще говоря, гражданами старой школы. Но о гражданах порой заботятся более гибкие и удачливые родственники. Короче, крутятся двери-карусели на публике вокруг шеста всю свою жизнь, и нет такого, чтобы деньжат срубить на старость, или хотя бы аплодисменты сорвать.


Почему двери? Наверное, потому, что забот у дверей – не перечесть. Это вам и погранзастава, и машина времени, если угодно, просто слабое место в стене. Или в сейфе. Или очень сильное, если ты внутри и тебя закрыли. Или ты снаружи, но ключи посеял. Проход – нет входа – есть выход, но не для всех… Шанс, нет шанса… И апофеоз дверного минимализма – рамка. Та, что для досмотра на предмет… предметов, которые не положено при себе иметь. Иметь не возбраняется, а при себе никак. Рамка – это дверь без двери, а по сути – всем дверям дверь. Вот так. А ведь заснуть пытался.

* * *

«Можно просто проем…» – вероятнее всего, поскромничал бы я, появившись на свет божий рамкой. Вот такие удивительные фантазии, вот такой я скромный человек. Скромность – это ведь умение держать себя в рамках? Как все переплетено.

Дверью рамку делает человек. Тот, что к ней приставлен. Сама по себе рамка еще не очень-то дверь. Она, как бы это сказать… дверной зародыш. Неполноценка. Что, и такого слова нет? Не верю! Объявля-яю тебя-я словом! А вот и есть теперь неполноценка… А заодно и недоношенка. Это о выброшенной вещи, которая стала мала. Через акселерацию пострадала. Нет, через обжорство.


За каждой «взрослой» дверью, как правило, таится какой-нибудь секрет. Маленький, большой – без разницы. Если умудрился подслушать, то обзор – как бы ни хотелось его расширить – все равно не больше замочной скважины. Даже базедова болезнь не поможет. На мой антинаучный, непросвещенный взгляд, выпученные глаза создают преимущества объемного видения. Завуч в средней школе за угол видела, когда я закуривал. Простите все страдальцы, кого я сейчас задел своим легкомыслием. Отвратительная свинья. Отврасвин.


Однако согласитесь, что самое интересное для постороннего наблюдателя крайне редко происходит напротив двери. Откуда, скажите мне, у одних людей такие вредные для других людей инстинкты? Неужели им не нужны советы? Кто-то же должен помочь этим людям, чем бы они за закрытой дверью ни занимались. И это не инопланетяне!


Ах да, рамка. Какой, помилуйте, секрет может хорониться по другую сторону рамки? Там, куда глаз без напряга запросто добивает? Разве что откровение: «Да вы, батенька, я смотрю, террорист?!» Прямо-таки слышу, как дюжий дядька в форме и с широченными полномочиями, подбоченившись, неприязненно оттопырив губу, цедит эти слова. Но ведь для вас это обстоятельство давно не секрет, если он прав. Да и если не прав – все равно не секрет, по какому пути потечет ваша жизнь в следующие несколько тягучих мгновений. Вас положат лицом в пол и прижмут с такой силой, что губы найдут себя в амплуа присоски. Они жизнью обучены добросовестности, поэтому при попытке вернуть вас в вертикальное положение – «Виноваты, служба, ради вас же…» – издадут стыдный звук: «Чпок!» И вы подумаете, растерянно глядя на влажный отпечаток: «Лучше бы и в самом деле – террорист. Вон как девчонки разочарованно смотрят. И ведь как пить дать, с моего рейса».

* * *

Впрочем, «прозрачность» рамки отнюдь не единственный признак, мешающий прописать ее среди дверей. В ней нет замочной скважины. Замочная скважина в двери – первейшее дело! А что, если рамка – это и есть сплошь замочная скважина? Да ну, не может такого быть. Это я загнул. Это меня занесло… на изгибе… Или на загибе?


Человечество не поленилось изобрести врезные замки вовсе не для каких-то утилитарных задач, как принято считать. Устремлением была жажда потрафить публике, неравнодушной к чужой скрытности. И в то же время поднять градус ее любопытства с томления прямо-таки до исступления. Чем уж так надоели навесные, продетые сквозь дужки? Вполне хватало их на все случаи жизни. Особенно добротно такие тяжеловесы смотрелись в союзе с пудовым засовом и берданкой, заряженной солью, у сторожа под рукой.

У моей гипотезы, как и у всякой другой, могут найтись просвещенные оппоненты. В первую голову они вспомнят о грозной «фомке», наследнице берцовой кости поверженного и сожранного животного эпохи палеолита. Сразу отвечу. Буду краток и скромен: рождение врезного замка похоронило нужду в каком бы то ни было инструменте вообще, ибо проще простого стало вышибить дверь ногой. Или молодецким плечом. На худой конец – молодецкой попой. Не очень понимаю, как в последнем случае разбегаться, но после «Минуты славы» верю, что и такое возможно. Нужно всего лишь самоотверженно тренироваться и ясно видеть – сколько денег на кону.

Так я отбросил сомнения. Мне вообще свойственно легко их отбрасывать. Те, кто пасется невдалеке и собирает «отбросы», не жирует, но, мне кажется, и не бедствует. В конце концов, любому неудачнику приятно чувствовать себя человеком широкой души.

«Неужели ты в самом деле так о себе думаешь? Неудачник?»

«Мама, ты недавно сердилась на меня за то, что я вообще о себе не думаю. Полагаю, что мы оба стали свидетелями прогресса. Уместно было бы похвалить сына за то, что внял критике».

«Я же говорю: паяц».

«А вот так обо мне думаешь ты. Согласись, весьма сомнительный домкрат-батут-фундамент для самомнения».

«Домкрат… Что удивительно, самомнения тебе как раз и не занимать».

«Кстати, раз уж затронули тему… Я про “занимать”. У тебя можно перехватить немного пиастров? Паруса подлатать. Тем более что завтра ветер попутный».

«Вот объявишься с попутным ветром, тогда и поговорим».

«То есть шанс всё-таки имеет место?»

«Шанс поговорить, Ванечка».

* * *

И всё-таки, замочная скважина…

«Как чушь какая, так тебя не собьешь!»

«То есть не собьешь с мысли. То есть мысль наличествует…»

«Тема. В ней дело. Тема совершенно бессмысленная».

«Ты не дождалась окончания».

«Спаси и сохрани…»

«А ты не торопись».

«Да какая уж спешка. Похоже, окончательно я опоздала… с твоим воспитанием».

«Я прощаю тебя в глазах человечества».

«Какое великодушие! Просто море благородства!»

«Полагаешь, что в семье всего один паяц? Да?»

«Да. И, раз уж ты так настаиваешь, позволь дополнительно в этом убедиться. Что нетленное ты, прости, тужился выдать про замочную скважину?»

«Извольте. Тужусь и выдаю».


Лично я в изобретении врезного замка вижу достижение… пыточного свойства. Разумеется, на фоне представлений о морали, манерах и правилах, выпестованных ханжами, неудачниками и занудами. Ведь это они определили подглядывание и подслушивание – а на кой еще черт нужны замочные скважины? – в занятие, попирающее писанные и неписанные приличия. Даже если дело не в удовольствии или праздном любопытстве – случается ведь, что служба не оставляет людям иного выбора. Мне, кстати, кажется, что некоторые бойцы из тайных окопных линий скрытно гордятся тем, что подсматривают-подслушивают через силу. Буквально с неприязнью к себе и работодателю. Общество, однако, об этом не ведает. Именно по этой причине труды, самой сутью своей склоняющие к предосудительному, не пользуются в обществе уважением, только авторитетом. И еще… Иногда службистам, нагружая их совесть и умножая мучения, перепадает имущество тех, кому не впрок оказывается пристальный интерес властей. Так рождается стихия, где радость сталкивалась со стыдом. Грозовая туча налетает на ветер, движущийся в противоположном направлении и образует смерчи и торнадо. Они с легкостью безвозвратно затягивают тех, кто просто шагал себе мимо.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20