Андрей Виноградов.

Кофе на троих (сборник)



скачать книгу бесплатно

Факт: не попала Зоя в ритм жизни парижского буржуазного шестого квартала. За три четверти часа она разминулась с двумя пожилыми женщинами со шпицем, выглядевшими еще старше хозяек – безрадостно ковылявшие четыре пары ног. «И заметь, Зоечка: никаких шансов встретить судьбу, а еще говорят, что это город мечты…» В конечном итоге уже от дверей гостиницы углядела невдалеке Олега с их рыжей мятущейся бестолочью на поводке и спешно проскользнула внутрь, он ее не заметил, иначе наверняка бы окликнул. Немудрено, что не заметил: знатно племянник шел, с выдумкой, словно и не тротуару, а лыжню в тайге тропил. Из окна номера Зоя проследила за последней фазой прогулки, завершившейся, слава богу, без приключений – оба, и племянник и пес, мешая друг другу, протиснулись-таки в дверь подъезда. «А чего, спрашивается, скрылась от племяшиных глаз? Ради него, ради Олежки ведь и приехала. Пожелали-с, видите ли, барышня с родней своего бойфренда знакомиться… Вот и познакомились. Хотя кто их мексиканцев знает – может, у них по-другому нельзя? Традиции… Так и у нас все так же заведено, если всерьез складывается. Дай тебе бог, Олежка, пора бы уже… А о чем бы мы с ним сейчас разговаривали, с пьяненьким таким? Талдычил бы как заведенный: люблю я ее, ты, тёть Зой, и представить себе не можешь как сильно! Так этого я по дороге из аэропорта наслушалась, и вообще не первый раз с ним такое… Вроде бы и хорошая девчушка, а что-то в ней… настораживает. Чужая. Вот пижон – своих девиц ему не хватает?! Где мы, а где Мексика! А ведь Катарина тебе, помнится, приглянулась, очень даже… Так то Испания! И дед с Украины, бандеровец…» Зоя хихикнула, вспомнив, как отец Олега отреагировал на героическое прошлое деда девицы, с которой младшенький прилетел в Москву. Как раз «Короля Лира» репетировали в театре и Олег-старший в главной роли… «Русский опять же учила: “Зоя, а в чем разница между москалем и москвичом?” Умора… Почти свои… Это тебе не Мексика…»


Отец Олега, Олег-старший, рассказав Зое о звонке сына, повторил ей наверняка то же самое, что и ему ответил:

– В жопу. Хочет знакомиться, пусть сюда ее везет. А вообще у меня от его баб в глазах рябит и… с зубами проблемы. Я тут, ты только подумай, в Брюсселе… В Брюсселе этим летом сажусь в кресло к одному зубному, что поделать – пломбу за едой выронил. Администратор устроил… И еду, скотина такая, и, дай ему бог здоровья, дантиста. Смотрю на доктора и, понимаешь ты, глазам своим не верю… Твою мать… Отец одной из сы?ночкиных бывших! Два года назад я к ним прилетал, дурак, знакомиться. Все же будущая родня, считалось, к свадьбе дело шло. Дальше ты знаешь. Хрен бы с ним. Я еще было подумал, когда о гастролях в Бельгии заговорили, мне только не хватает этих… всё равно фамилию не вспомню… родственников несостоявшихся встретить. Они меня, басурмане, в тот приезд черри помидорами к шампанскому закормили. Надо же до такого додуматься? Я потом всю ночь переживал, что люкс в гостинице заказал, а можно было обычным номером обойтись – сортиры-то везде одинаковые.

Я и забыл совсем, что у этого чудака со странным вкусом рядом с домом практика, кабинет короче. Мысль мелькнула, когда подъезжали, что знакомое какое-то место, но зуб болит, голова раскалывается, вечером спектакль… Любезно так говорю доктору: «Бонжур», имени-то не помню, да и вспомню – не произнесу. А у него, ты не поверишь, вот же память! Или девчонку стоящую мой дурак проморгал, не пошла по рукам… Это больше на правду похоже. По имени меня, и: «Что болит?» Даже фамилию, не спрашивая, в карточке правильно написал.

– Еще бы в твоей фамилии ошибки делать.

– А что? Индусы, знаешь ли, ее в такое перекроили…

– Так то индусы, классику русскую знать не обязаны. И у Олежки нашего, насколько я в курсе, индусок не было, так что неподготовленными они оказались, индусы твои, упущение твоего сына.

– Ну да. Тьфу-тьфу… В общем, что-то наверняка расковырял он мне там. Чувствую.

– Болит?

– Нет, вроде и не болит. Но ведь должно! Ван дер…

– Стиви Вандер…

– Вот ты болтло?! И племянник твой такой же. Весь в мать, прости господи… И прохиндей. Колька вон, приятель его, да знаю, что помнишь, какими бизнеса?ми ворочает! Лодку, говорит – заглядывал тут, думал Олега застать, – на Сардинии держит… А наш оболтус? Не по-е-ду! Ты пойми, мне сейчас от работы отлынивать никак не с руки, даст бог, вымолю что-нибудь к юбилею – грамотку какую, премию, медальку…

– Лошадку, сабельку…

– Да и поцапаемся мы с ним, как обычно. А надо бы по-хорошему… Не чужой ведь, хоть и ведет себя, разгильдяй… Тебе, э-э… он когда последний раз звонил?

– Оле-ег! – пропела Зоя и, для того чтобы гарантированно заручиться вниманием собеседника, дважды щелкнула пальцами у него перед носом, словно рефлексы проверила. – Уловила, к чему клонишь. На меня, милый друг, не рассчитывай. У меня, кстати, тоже работа, да и вообще… Ты шутишь, наверное.

– Сама же говорила, что в отпуск хочешь. Слетала бы, а? Может, у него серьезно на этот раз. И мозги, если надо, вправишь ему лучше моего. Тебя он хоть выслушает. Выручай, Зоюшка, душа моя. У меня на своих баб времени не хватает…

– Им об этом и расскажи.

– Ну да… Смешно. И слушай, а давай поспорим…

– Ты о чем?

– Что у него на видном месте обязательно будет стоять сумка с клюшками для гольфа… Вот помяни мое слово. При этом, голову прозакладываю, давно позабыл, шельмец, что бьют ими не по шайбе.

– Тебе это так важно?

– Ты не понимаешь, это такой… понтометр…

– Вот же ты… Оба вы друг друга стоите. Что папа, что сынуля. У тебя у самого понтометр зашкаливает.

– Главное, что договорились. Зойка, я тебя обожаю. Да… вот еще что. Ты же Познера смотришь? Нет? Ну все равно. Вот что бы ты сказала, встретившись с Господом?

– Ты серьезно?

– Ну тест такой…

– Скажу ему… Скажу, что мужикам никогда верить нельзя, потому что никогда в жизни в тебя не верила, а ты – вот он, стои?шь…

– Умница! Париж – это тебе премия за лучший ответ.

В общем, и опомниться не успела.

За три дня Олег каким-то чудом, одного актерского обаяния для таких подвигов мало, выправил Зое загранпаспорт, она дольше бумажки нужные собирала, билет купил, отчитался, что «младший» гостиницу заказал в двух шагах от их дома и даже денег с собою дал. Зоя от денег отнекивалась и даже грозилась всерьез и надолго обидеться, но потом рассудила, что и черт с ним, наверняка не последние. «Как телевизор ни включишь, то он сок втюхивает, то средство от геморроя… А самого прихватит – к бабке какой-то под Псков мчится, к знахарке, и никаких пилюль… Все кругом врут».

Билет в бизнес-класс (уважил свояк) Зоя сменяла по-тихому на самый дешевый, вняв подругам, напутствовавшим: деньги в Париже лишними не бывают, а вот лишних желаний – фонтан!

С тем и улетела. К фонтану. Только чего-то он не забил.


– Олли, Зо сказала, в котором часу зайдет?

– Мы договорились через полчаса у ее отеля. Чего ей туда-сюда ходить, если всё равно в Люксембургский пойдем…

– Олли, мне кажется, я ей не нравлюсь.

«В самом деле, какого черта здесь делают эти клюшки для гольфа? Завтра же переезд в темную комнату, вы уволены… на ближайшее время».

– Ерунда… Чего придумала, малыш? Все не так. Очень нравишься.

– Это ты так думаешь или она сказала?

– Конечно, она, но и сам я не слепой. Слушай, пойду пса прогуляю. Я через десять минут назад, а ты собирайся пока, не завязни у зеркала.

«Причипурись», – подумал и решил, что это не переведет, не справится, не «лапушка». «Вообще не факт, что такое слово существует… Официально, так сказать». Голова еще была не очень «уверенной» и на все запросы откликалась расплывчатым: «Ну типа…»

«Врешь ты, мой разлюбезный, как конь деревянный», – составила свое мнение об услышанном Эва. Не о прогулке Олега с собакой, понятное дело, а о Зое, ее симпатиях к ней, Эве, и о том, что она Олегу о них сказала. «А почему тебе в это не верится? Потому что… сама знаешь почему». Думала Эва сейчас на английском, ее втором родном языке, но странноватая фраза о деревянном коне прозвучала в ее мозгу на самом что ни на есть родном – испанском, потому что ни в каком другом языке она существовать не могла.

Про лживого деревянного коня обожал пошутить Эвин отец. В детстве они с отцом часто баловались простенькой игрой-угадайкой «А что сейчас у меня в кармане?» Эва, в чьем кармашке, как правило, скрывалась утаенная от мамы и строгой француженки-воспитательницы конфета, обычно подкрадывалась к отцу и задорно выкрикивала свой вопрос. Ответ всегда был ясен, но игра есть игра, и отец охотно своей любимице поддавался, а Эва без удержу хохотала над его фантастическими предположениями…

– Мышь! Что, нет? А вот мы проверим сейчас… Как запустим в карман кота… Эй! Несите мне сюда мистера Джона! Нет? Ну тогда гном. Я ведь слышу, как он шепчет тебе: «Эва, не выдавай меня, кроме тебя никто из людей не должен видеть гномов…»

Когда отец, утомившись игрой, все же брал над ней верх, Эва, насмеявшаяся до слез, принималась выкручиваться, никак не желала сдаваться на милость:

– Вот и нет! Вот и нет! Там, папочка любимый, то, чего ты никогда в жизни не угадаешь! И не старайся!

А он ей в ответ:

– Врешь ты, родная, как конь деревянный!

Однажды после обеда, пока отец сладко посапывал на канапе в кабинете, бессознательно опустив на лицо недочитанную газету (в Америке, в Сан-Франциско, куда семья перебралась с рождением Эвы, он не оставил привычку южанина вздремнуть после обеда), Эва стянула из его пиджака ключик на золотой цепочке и спрятала в карман своего фартука. Но уже часом позже – увы и ах! – едва не рыдала с досады, когда он с первой попытки угодил прямо в точку…

– Так нечестно, нечестно! Ты все подсмотрел! Ты, папочка, жульничал!

И ведь была совершенно уверена, что отец близко не подходил к пиджаку. Собственноручно вынула из пиджака телефон и подала отцу, когда так некстати раздался звонок, разбудивший хозяина дома. Другого объяснения фантастической родительской догадливости, кроме как притворный сон и подглядывание из-под газеты, у девочки не было, недаром прозорливость считается привилегией возраста. Да и как было ребенку додуматься самому, что и в самовольно взятом ключе, и в портмоне из крокодиловой кожи, равно как и во всех отцовских наручных часах, брелоках, каждой паре его обуви и даже в швах нижнего белья спрятаны миниатюрные передатчики, непрерывно, днем и ночью, пеленгуемые охраной. Суровые дядьки в строгих костюмах и разношенных башмаках всегда оказывали Эве скупые и не очень умелые знаки внимания, но как бы далеко ни простирались их чувства к ребенку, преданность отцу была вне конкуренции.

Отец к его чести почти тут же нашелся («Вот же выпалил, не проснувшись как следует, madre mia!») и сослался на сон, в котором добрая фея подсказала ему содержимое дочкиного карманчика.

– А разве встречаются добрые феи, которые против маленьких девочек?

– Конечно же нет, но есть феи, которые так любят маленьких девочек, что подсказывают их папам во сне, где те напроказничали. Правда, при этом заставляют пап клясться, что те не будут наказывать маленьких девочек, даже если те заслуживают порядочной взбучки.

– А я заслуживаю?

– Но я же дал фее слово?

– Прости, папочка, но мне так хотелось победить. Я, честное слово, больше никогда-никогда в жизни так не буду.


Понятное дело, никто не спешил раскрывать девчушке секреты тайного наблюдения, сделавшие бы честь самым продвинутым параноикам. И в последнюю очередь потому, что пришлось бы перед ней повиниться и рассказать, что в ее, Эвиных, личных вещах, как собственно и в одежде, и в обуви, и в аксессуарах… да и бог знает в чем еще всех без исключения домочадцев и их прислуги, такой чудо-техники тоже хоть отбавляй. Эву в ее нежном возрасте вся эта шпиономания нисколечко бы не заинтересовала, куда более интригующая история произошла с ее кошкой – та толстела, толстела, а потом неожиданно в кошачьей корзине поселились восемь маленьких и смешных котят…

Родня приняла бы весть о присмотре за ними скорее всего с пониманием, если не за заботу. Во-первых, вряд ли ожидали чего-то иного. Во-вторых, большие деньги во все времена обязывали к осторожности, а деньги у отца Эвы и в самом деле были серьезные. В-третьих, на деньги отца Эвы вся родня и жила. Так что, если кого и смутило бы «вмешательство в частную жизнь», «смущенные» громче других выражали бы благодарность. Обслуга? Та, пока ей исправно платили, ко всему относилась как к должному, то есть с пониманием, то есть безразлично.

А вот маму Эвы новость точно ошеломила бы. До такой степени, что могла бы женщина сгоряча в петлю влезть, пока не подоспели с услужливой «помощью» мужнины «псы». А может, рванула бы наутек, не имея ни единого шанса и зная об этом, но все же с надеждой… Потому что это так по-людски! Или, еще вариант: попыталась бы убедить мужа в том, что кругом завистники, враги и обман – «Да прозрей же ты наконец, жалкий слепец!» Так по-женски… Кто знает, что взбрело бы на ум поддавшейся панике женщине, а по-другому и быть не могло, прознай она вдруг, что муж, оказывается, в курсе ее… проделок? Трудно подобрать более неподходящее слово, но именно муж даже про себя в угоду обожаемой очаровательной женщине назвал весьма впечатляющую коллекцию ее тайных романов… «проделками».

Отец Эвы всё обо всём давно знал. И до свадьбы знал, как всё сложится, не питал насчет суженой никаких иллюзий. Не мальчик, мужчина с опытом и тремя браками за спиной, увы, так сложилось, бездетными. Сокрушительная статистика убедила отца Эвы в том, что это он виноват в отсутствии потомства, хотя доктора и настаивали, что все не так безнадежно. «Продажные… – уверял себя. – Этим гиенам лишь бы счета выставлять за лечение. Потом скажут: практика гарантирует излечение в девяносто восьми случаях из ста, но ваша история, к сожалению, попадает в оставшиеся два. Простите». Да и пути лечения предлагались категорически неприемлемые. Что значит бросить пить, ну и… все остальное, хотя бы на время примиряющее с действительностью? А жить как прикажете? Он даже тест на ДНК, когда родилась Эва, втайне устроил и… простил жену за всё, что знал, и за то, что еще предстояло узнать, – тоже. Наперед простил. В конце концов, старше ее вдвое, к выпивке ну о-очень неравнодушен, потом травки, порошки… И вообще не орел… известно где. Уже и с подспорьем из аптек… всё равно не орел, так – воробышек. И воробышек – так себе… «Пусть гуляет, – рассудил нетривиально. – Но с одним условием – не на глазах». То есть за пределами его дружеского и делового круга. О принятом решении, как и об ограничении, никто ничего не знал, точно не жена, возможно, охрана догадывалась, но их не для дедукции нанимали, так что прикидывались тупыми. Сам же соблюдение условия ревностно контролировал. Выходило похожим на странную игру, в которой о правилах осведомлен лишь один участник, второй даже не догадывается, что он в игре, и еще на айкью тест.


Родом мать Эвы была из черногорской деревни, пробивалась по жизни сама и пробилась – блестящая партия стала вершиной весьма непростого пути, то есть женщину отличали не единственно красота и расчет, но и сообразительность, сметливость. Ее адюльтеры не были ни безрассудны ни беспорядочны, к тому же весьма разумно устроены с точки зрения географии, чтобы не примелькаться на местах встреч и вызвать ненужные кривотолки, а любовники рекрутировались исключительно из среднего класса. Тем более что «класс» в той дисциплине, ради которой все и затевалось, средний класс демонстрировал куда более впечатляющий. Не чета изнеженным нарциссам из высшего света, не говоря уже о богатых старпёрах из мужнина окружения – относительно неплохо изученный до замужества тип, так она, собственно, и Эвиного отца повстречала, после замужества отнесенный к территории, на которой охота запрещена, да и «земли» эти оказались населены сплошным неликвидом. «У нас у самих теперь дома такой имеется», – говорила себе, если нынче кто-нибудь из приятелей мужа подкатывался по старой-то памяти. Воздыхателям улыбалась обворожительно и обещала познакомить в ближайшее время с какой-нибудь незамужней приятельницей, чем заслужила в глазах мужчин репутацию верной жены, то есть чертовски притягательной дуры, а в сообществе пожилых, умудренных опытом и, как следствие, подозрительных жен – дамочки себе на уме, доверять которой явно не следует.


Если не вдаваться во все эти пустячные по большому счету подробности, Эва росла сплошь в семейной идиллии: заботливая жена, внимательный муж, любящие отец-мать, избалованная дочь, возможности бесконечные, если с обычными людьми сравнивать и с необычными если сравнивать, то есть тоже очень богатыми. Так что же произошло в тот злополучный день, когда папа позвал дочку к себе в кабинет, посадил на колени и они долго-долго для непоседы Эвы сидели обнявшись, а ей без устали повторяли негромко: «Любимая моя девочка, всё будет хорошо…»

Ева недоумевала, к чему это он, ведь и так всё было лучше некуда, но не мешала отцу, что-то подсказывало ей не мешать. Наконец, отец промокнул слезу умиления, отослал дочь искать маму, зная, что той нет дома, а спустя минут пять сунул ствол пистолета в рот, да и потянул спусковой крючок.

В семье потом какое-то время перешептывались, что, наверное, загодя готовился, примерялся, неспроста же мозг вынесло прямо на портрет деда Эвы, висевший на стене за хозяйским креслом. Будто выплеснул ненужное на покойного благодетеля. Именно дед сделал все деньги семьи, а сына единственным своим наследником, но они, выходит, не сильно отпрыску помогли. Возможно, отец Эвы посчитал, что из-за денег он и пропил-пронюхал то, что было бы лучше… Что лучше? Проесть и прочхать? Жизнь? Много лет спустя, когда Эва выросла, близкий друг отца рассказал ей, немало при этом смущаясь, что у того никогда не было мыслей, как по-разному можно устроить свою жизнь, идеи не было, просто жил, просто тратил, просто надоело… «Само собой все устроилось, дед все наладил. А отец? Отец… не вписался. При этом человеком он был очень добрым и очень душевным».


Предсмертной записки отец не оставил, а завещание за год до смерти было, как выяснилось, переписано. Единственной наследницей восьмидесяти процентов состояния становилась Эва. Двадцать оставшихся отец раздал членам семьи. Душеприказчик был не из своих и наведенные о нем справки ввергли взрослую часть покинутого семейства в грусть и печаль.


О причинах самоубийства ходило много догадок, чуть не до инцеста договорились, перепутали Эву с однофамилицей десятью годами старше. Нечеткими силуэтами из тумана выплыли и слухи о похождениях матери Эвы – кто-то не робкий отметился в местной бесславной газетке в намерении подстегнуть тираж. Статья была куцей, с какой стороны ее не поверни – больше походила на сплетню и в общем-то ни тиражу не помогла, ни внимания не привлекла, но тираж отличившейся газетки адвокат семьи в одночасье выкупил и одним безработным журналистом на бирже труда стало больше. К тому же, судачили, упал парень как-то неудачно, что поломался весь, особенно пострадали руки. Газетка же принесла приличествующие извинения и стала с регулярным занудством публиковать сообщения о добродетелях безутешной вдовы. Почему-то никто из знакомых и близких не удивился, что спустя год вдова вышла замуж за адвоката семьи, правда ненадолго. В таких случаях уместнее говорить: сходила. Видно, мэтру юриспруденции не подфартило оспорить столь невыгодное вдове завещание. Именно так Эва истолковала материнское замужество и скорый развод, когда выросла.

В общем, ни Эве, ни кому другому не удалось разобраться в мотивах, приведших вполне себе благополучного мужчину к судилищу над собой, да такому, что и предку, висевшему за спиной, досталось. Того, во что превратилась картина, в день скорби Эва, конечно же, не видела, ее в кабинет отца не пустили, а о женщине в полицейском мундире, прижимавшей девчоночью голову к животу, пахнущему химчисткой и кожаным ремнем, и повторявшей, будто недавно подслушала отца: «Всё будет хорошо», она думала: «Врешь ты всё как деревянный конь».


Отца уже несколько лет не было на этом свете, когда Эва впервые задумалась: с чего бы вдруг, по какой такой прихоти переплелись в присказке ложь с конем, да к тому же еще с деревянным? И не смешно, как-то глупо даже. Однако намертво приросла неуклюжая метафора к памяти о самом дорогом человеке. Среди друзей и знакомых Эва присказкой про коня не козыряла, потому как непременно пришлось бы что-то рассказывать, объяснять, а говорить о семье не хотелось, никогда и ни с кем. Мысленно же повторяла про коня-врушу, можно сказать, каждый божий день. То таксист, косясь в зеркало заднего вида, осторожно обронит, что скорее всего придется большой крюк делать, ремонт там, пробка, ну и цена, мадмуазель, соответственно другой будет, вырастет… «Врешь ты…» Или ее Олли небрежно, парой фраз сообщает о встрече с бухгалтером, ведущим его личные налоговые дела. Невдомек ему, что Эва по чистой случайности в ту же кондитерскую зашла, где Олли расположился отнюдь не с бухгалтером, тот был мужчиной в годах, она сама его и посоветовала, а эта… Не зашла, собственно, а шарахнулась от дверей назад, на улицу, испугалась, что будет замечена и придется улыбаться, притворяться милой – ему, ей, этой красивой длинноногой шатенке, а она не готова… Ринулась к дому, сжимая от ярости зубы, хорошо не смяла никого, хотя кого она могла смять с ее-то хрупкостью? Разве что характером. Пока дошла – придумала, как будет правильнее поступить.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7

Поделиться ссылкой на выделенное