Андрей Углицких.

«От аза до ижицы…». Литературоведение, литературная критика, эссеистика, очеркистика, публицистика (1997—2017)



скачать книгу бесплатно

…Вывод, какой? А никакого. Читайте Гомера. У него все написано… Все.»

Халык Гусейнович Короглы

На лекции Короглы я всегда приходил одним из самых первых. Садился ближе всех. Слушал – как зачарованный. Потому, что Халык Хусейнович – единственный в мире человек, сумевший открыть мне Библию, Коран и Тору. Мне – выросшему в атеистической стране и не имевшему никакой религиозной подготовки – ящик Пандоры пресловутый. Простыми, обычными, изрядно потрепанными от бесконечного употребления, словами. Сумевший системно обьяснить ветхозаветскую историю. Не разбивая целое на части, не отдельными сюжетами и сюжетиками, там, а, действуя, именно, системно, то есть, по сути, выступая, как собиратель. В итоге – сложилось единое, более или менее, цельное, логическое представление обо всем корпусе библейских текстов. А ведь я неоднократно, еще до ВЛК, самостоятельно тщился, было, объять необъятное, как Рубцов в случае с «Илиадой» – сначала, на терпении, потом, на пре – терпении, потом – на пре – пре – … Да – мимо все! А заслуга Халыка Гусейновича (я и сам не понимаю, как у это у него получилось!), на мой взгляд, состоит в том, что он, образно говоря, подошел к человеку, упрямо силящемуся прошибить лбом стену каменную, остановил, взял за руку, и, поведя за собой, сопроводил до широко открытой двери или калитке, оказавшейся, кстати, совсем рядом, буквально в нескольких шагах. Что показал, горемыке, куда войти… И – все, вдруг, что называется, встало, пошло, сдвинулось с мертвой точки… Умел, умел профессор Короглы подбирать ключи к самым не открываемым, наисложнейшим замкам мирозданья. Низкий поклон вам, Халык Гусейнович и память вечная!

Борис Николаевич Тарасов

Вот уж о ком говорить надо обязательно, безотлагательно и предметно! О Борисе Николаевиче, нашем. Первопроходце паскалевом и чаадаевом. Речь даже не о том, что он, действуя писательским пером, как хирург – скальпелем, провел блестящую операцию по препарированию тончайших тканей бытия, частиц, образований и субстанций, и дал собственную, так сказать, интерпретацию открытому, в ходе этого вторжения в столь тонкие сферы, хотя и это, конечно же, было. Дело, скорее всего, в этом самом, пресловутом, писательстве, как таковом. Ибо, в глазах наших, слушательских (в моих – то, во всяком случае, точно!), профессор Тарасов являлся (и – является) писателем. Не литературоведом или литературным критиком, там, из числа обращающихся в писатели от случая к случаю, в силу сугубой производственной необходимости, а именно – ПИСАТЕЛЕМ. И больше никем. (Притом, что у него и научных званий – регалий множество имеется). Просто Б. Н. Тарасов написал несколько важных книг. В серии ЖЗЛ, той же. Отсюда и особое наше к нему отношение. Уважительное, в высшей степени. Кроме того, абсолютно ни на кого не была похожа тарасовская манера проведения занятий и семинаров. Ибо Тарасов на занятиях предпочитал …беседовать с обучающимися. То есть, предпочитал вести именно диалоги, долгие, порой, трудные, требующие максимального сосредоточения и готовности слушателя – курсанта вступить в непосредственный разговор, высказать «вживую» собственное мнение.

Как Сократ в известных диалогах. Я, правда, поскольку на лекции Бориса Николаевича частенько приходил непосредственно после своего очередного суточного на детской неотложке, в этом смысле, «филонил», не проявлял активности должной. Больше носом «клевал», или же, наоборот, никак не мог «остыть», в мыслях своих «выйти» из перипетий тех, дежурантских: а вдруг, неправильно диагноз поставил; проглядел чего, не назначил – того, что следовало бы назначить, или – обратно – назначил, прописал одно, а лучше было бы – другое… А остальные ребята, надо отдать им должное – активно вступали в разговор, спорили, порой, не соглашались… И такое – бывало… Имеется еще и «третья» сторона медали: с легкой руки профессора заинтересовался я …Чаадаевым. Петром Яковлевичем. Начал о нем читать, и его – читать. Выпытывать у Бориса Николаевича, про литературу дополнительную по Чаадаеву. Которой ни в одной библиотеке, как выяснилось потом, не оказалось. И Тарасов, надо отдать должное – тут же откликался. Из домашней, личной библиотеки статьи мне приносил… С легкой тарасовской руки я и в Донской, на могилу Петра Яковлевича в предпасхальную неделю, уж точно, захаживать стал… Нет, очень добрый и долгий след оставил в душе моей писатель и преподаватель профессор Тарасов…


Слышу, слышу, сейчас я такие голоса: мол, неужели эти, вот, трое, только троица эта – Еремин, Короглы, Тарасов – это и есть – все, что вы, уважаемый, вынесли из ВЛК?

Ну, во – первых, не трое, а ВСЕ. Все преподаватели, оговорю это еще раз, оставили свой важный, неизгладимый годами, след… Это – позиция принципиальная, так сказать… Во – вторых, если уж о крайних, этих, трех фигурантах, порассуждать… Нет, уважаемые оппоненты, три, ЦЕЛЫХ ТРИ – это очень и очень немало! И не только потому, что три – это, как минимум, в три раза больше, чем один, там! Нет! А потому, что в России на все своя, особая арифметика имеется. Ибо, у нас, в России – ТРОЕ – не то, что отдельно взятого недалекого курсанта ВЛК научить уму – разуму могут – они страну целую спасти в состоянии, с одра смертного поднять, из небытия – вызволить! И такое было! По поводу этому, Ключевский Василий Осипович, рассуждая об иных, правда, обстоятельствах и иных героях, героях истории Российской, в лице Сергия Радонежского, Митрополита Алексея и Стефана Пермского, писал следующее: «Таких людей была капля в море православного русского населения. Но ведь и в тесто немного нужно добавить вещества, вызывающего в нем живительное брожение». И – добавлял далее: «Каждый из них делал свою особую часть. Личный долг перед униженным, раздавленным, потерявшим веру в себя, народом двигал ими в холод и зной, в Москве и Радонеже. Подвижникам удалось вселить в отчаявшихся – мужество, в разуверившихся – уверенность, в дрогнувших – веру. В 1380 году, благословляя русское ополчение на Куликовский подвиг, Сергий Радонежский сказал: „Идите на безбожников смело, без колебания и победите“». Вот так, а вы говорите – мало! Нет, трое на Руси – сила огромная, мощь неимоверная!

Кстати сказать, остались у меня и голоса. Голоса из прошлого. На кассетах диктофонных. Дело в том, что, постольку, поскольку вынужден был я пропускать, по обьективным, так сказать, причинам, часть лекций, придумал я «ноу – хау». Суть «изобретения» моего заключалось в том, что я, на период своего вынужденного отсутствия, оставлял вместо себя …диктофон. Щученко, тому же. Пришел я к этому не сразу. Сначала просил свою соседку по парте, Таню Хлебянкину, записывать лекции под копирку. А потом приспособил, подключил к этому делу современную звукозаписывающую технику… Двадцатый, ведь, почти заканчивался! Таким вот макаром и образовалась, «набежала», «накрутилась» у меня целая фонотека. Фонотека голосов преподавателей Литинститута. И Короглы в ней, и Гусев, и Дёмин имеется, и Еремин есть… Были и еще интереснее случаи – например, когда нужно было срочно быть в двух местах …одновременно. Это когда в главном корпусе института В.И.Гусев, к примеру, читал очередную лекцию из своего спецкурса по прозе, а у нас во флигеле ВЛК – С.Б.Джимбинов – про античную литературу говорил… В одно и то же время. То есть, когда реально надо было как – то «раздваиваться». Чтобы поспеть везде. Всякие ситуации были, словом. Но, так или иначе, думаю я, что неплохо, что материал этот, звуковой, есть, что в природе он существует…

Наконец, в завершение, хотелось бы поговорить о том, что же, собственно, значили, для меня лично, конечно же, те, Высшие Литературные Курсы… И тогда, и сейчас… Десятилетие спустя. Все – таки, десять лет – это срок и срок – немалый. Для того, чтобы оценить, понять, ощутить и так далее…

Поэт Владимир Соколов написал однажды: «Можно жить и в придуманном мире…» В свое время, строка эта стала отправной точкой для долгих раздумий, размышлений о жизни, смысле ее конечном. Так вот, распутывая клубок этот, «придуманности» или «непридуманности» мира, и обдумывая, параллельно, житье – бытье свое, пришел я, однажды, к выводу о том, что жизнь в придуманном мире не просто возможна. По – моему выходило, что жизнь в придуманном мире – единственно возможна! Что жить можно только в придуманном мире, и – ни в каком боле! Исключительно, что ли. По определению. Only! Почему? Да потому, что не придуманный мир несовместим с жизнью, как таковой. И – с таковой. Чтобы не отравиться миазмами непридуманности его, не задохнуться в духовном вакууме реальности, чтобы не замерзнуть при абсолютном чувственном нуле действительности, необходимо, жизненно необходимо, всегда выдумывать, создавать, обязательно сочинять свой, другой, отличный от реального, мир. Который тоже нельзя понять до конца, равно, как и его невыдуманный прототип (пускай!), но, который, хоть, можно, хотя бы, как – то, объяснить. Приспособить под себя, адаптировать, одомашнить, что ли… Мало того, мы живем, мы существуем на планете этой, лишь поскольку, лишь, до тех пор, пока мы – в состоянии, покуда мы еще – способны, порождать в себе мир, этот самый, выдуманный. Поэтому, сколько на планете имеется людей, столько на земле существует и миров (равно – и правд). У каждого живого существа, биологического объекта, должно быть, хотя бы, одно место на земле, где оно (живое существо это) могло бы почувствовать себя в сравнительной безопасности, имело бы возможность, хоть, ненадолго, но – расслабиться, передохнуть, набраться сил, привести себя, пусть, в относительный, но – порядок. Выражаясь восточно и высокопарно – «своя тень и свой оазис в пустыне». У зверей – роль эту выполняет логово, у птиц – гнезда, у человека – жилище. Но мало иметь физическую защищенность, выясняется, что не менее важна и психологическая безопасность, «укрытость». Люди издавна думали об этом, предлагали различные варианты этой самой индивидуальной психологической защиты. Классический пример – стоики. Помните, Эпикур учил, о том, что окружающий мир жесток и несправедлив. Что, если принимать его таким, каким он есть, на самом деле, долго, как говорится, не протянешь. Вывод: раз окружающий мир вреден для человека, не надо в нем долго находиться. Надо уходить из него. Избегать действительности. Куда же, каким макаром? А очень просто. Нужно стремиться общаться только с теми, с кем общаться приятно, то есть, со своими единомышленниками. Исключительно. Союз друзей – единомышленников – вот рецепт Эпикура! Которым, кстати, успешно пользовался Пушкин, к примеру («Друзья мои, прекрасен наш союз!»). С позиций этих, жизнь наша, по сути своей, есть непрерывное, неостановимое, ничем и никогда – «придумывание». Мира своего. Создание своего личного психологического «убежища». Которое и осуществляет, в дальнейшем, свою главную, витальную, функцию – предохранять психику человека, находящегося в условиях перманентного, многофакторного, как сказали бы ученые, стресса…

Так вот, роль этой самой «спасительной тени» в жестокой пустыне действительности, этого самого психологического «оазиса» и выполняли ВЛК, по представлению моему. Не очень – то дела шли тогда в стране. И дефолт был, со всеми вытекающими, как говорится, да, и без дефолта, много несправедливого, даже дикого, происходило. Но все это происходило, все это было – там, за стенами, вне «оазиса»… Зато внутри – в периметре дворика на Тверском бульваре, 25 – все было комфортно. В нем все свои – были с нами, поддерживали, согревали, в минуту жизни трудную… И Ключевский был рядышком, и Гомер, и – Пушкин, и Лермонтов. И – Лесков, и Паскаль, и Чаадаев иже с ними…

Январь, 2008

Нора Галь
Воспоминания. Статьи. Стихи. Письма. Библиография

Составитель Д. Кузьмин. М., «Арго – риск», 1997, 128 стр.

Рецензия на книгу об одном из выдающихся мастеров русского художественного перевода XX века. Опубликована в ж. Новый мир. – 1998. – №6. – С.243—244

***


В настоящее издание включены материалы, связанные с жизнью и творческой деятельностью Норы Яковлевны Галь (1912 – 1991) – одного из крупнейших мастеров русского художественного перевода XX века.

Эта книга о том, как выразить средствами своего языка все оттенки мысли, чувства, всю поэзию подлинника, все передать, ничего не утратить, об искусстве перевода, при котором нужна не буквальная точность, но верность духу, полнота сопереживания, – чтобы все до капли, не расплескав по дороге, донести до читателя.

В книгу вошли воспоминания наших известных переводчиков (Р. Облонской, Е. Таратуты, А. Раскиной, Б. Володина, Э. Кузьминой) о друге, учителе, коллеге и размышления самой Норы Галь о ее учителях и товарищах – «кашкинцах» (Б. А. Песисе, В. М. Топер, Н. А. Волжиной, О. П. Холмской).

Дочь ·врага народа и кровная дочь двадцатого века («двадцатница», как она себя иногда называла), Нора Галь без остатка посвятила себя художественному переводческому слову. Семнадцать раз поступала она в 30 – 40 – х годах в МГУ, МГПИ, РИИН (не проходила по «социальному статусу»), высшее образование получила чудом, чудом же защитила диссертацию по творчеству А. Рембо (из воспоминаний Р. Облонской).

«Среди сильных, суровых и серых», в «электрическом скучном чаду» она всю свою жизнь пыталась «без грани, без меры» перейти «за границы миров» (все цитаты из юношеских стихов Норы Галь), открывая «железнозанавесному» советскому читателю мир «Маленького принца» Антуана де Сент – Экзюпери, «Американской трагедии» Теодора Драйзера, «Вина из одуванчиков» Рея Брэдбери и многое, многое другое (библиография, приведенная в издании, включает в себя 248 трудов переводчицы, литературоведа, критика).

Особого внимания заслуживает литературоведческое исследование Юлианы Яхниной «Три Камю». В нем автор, проводя всесторонний анализ трех переводов повести Альбера Камю «L’etranger» («Посторонний»), выполненных в разное время и разными литераторами (Н. Немчиновой, Н. Галь, Г. Адамовичем), демонстрирует «роль переводчика как интерпретатора иноязычного произведения», показывает «масштаб „расхождений“ между переводами одного и того же текста – расхождений, которые возможны даже тогда, когда переводы выполнены на высоком профессиональном уровне».

Речь идет не «об отдельных переводческих решениях, а о тенденции, проходящей через весь текст перевода». Образ главного героя повести А. Камю, Мерсо, «прочтен» в каждом случае в разном ключе. Мерсо Н. Немчиновой – «интеллигент по манере чувствовать, по манере оценивать окружающих», склонный к рефлексии. Переводческий почерк Немчиновой, ее «ключ» – «плавность закругленной фразы, эмоционально окрашенная лексика». Тот же персонаж у Норы Галь более «замкнут, некоммуникабелен. …Он не прикрашивает своих чувств, не делает попытки что – нибудь объяснить и оправдать». Стиль переводчицы более лаконичен, сдержан, «несловоохотлив» и поэтому более динамичен.

«Je me sentais tout a fait vide», – А. Камю.

«У меня сосало под ложечкой», – говорит Мерсо Н. Галь.

«Я чувствовал полную опустошенность», – говорит герой Немчиновой.

«Если текст дает право на трактовку, Н. Галь переводит ощущения героя в сферу физиологическую, Н. Немчинова – в эмоциональную».

А вот пример метафорического «видения» природы у разных переводчиц:

«Dehors la lumiere a sembte se gonfler contre la baie», – А. Камю.

«На улице яркий свет словно набухал и давил на окна», – Н. Галь.

«Солнечный свет как будто вздувался парусом за стеклами широкого окна», – Н. Немчинова.

Как мы видим, снова «речь идет не об искажении переводчиками текста. Речь идет о том прочтении текста, если угодно, о той „системе отклонений“ от него, которая в той или иной степени неизбежна во всяком небуквалистском переводе».

Удивительное переводческое дарование Н. Галь, ее врожденную филологичность подчеркивает и А. Раскина («На первом месте»). Раскина переводила американскую книгу для детей о языке и «почти сразу же встала в тупик перед фразой: «Words bring you together». Слова сводят вас? Слова объединяют вас? Скучно как – то. И Н. Я. сказала: «А почему бы не написать: «Слова – как ниточка между вами»?»

Во всех затруднительных положениях, при поиске вариантов перевода той или иной фразы, словесной конструкции Нора Галь «ни разу не задумалась надолго: все „кандидатуры“ были у нее под рукой. И не какие – нибудь вынужденные, вымученные, а одна другой лучше».

«Трудоголик» и бессребреница, Нора Галь, переведя на свой страх и риск «Маленького принца» Сент – Экзюпери, самоотверженно боролась за эту отвергнутую поначалу всеми московскими журналами работу (ее мемуар «Под звездой Сент – Экса»). Любопытны внутренние рецензии, письма, переписка с редакциями. Они воссоздают внутренний мир автора, атмосферу издательского дела минувшей эпохи.

Вместе с тем, на мой взгляд, изданию остро не хватает добротного биографического очерка, который связал бы в читательском восприятии все представленные здесь тексты, превратив сборник интересных статей в книгу.

Литераторы Глазова в интернете
По материалам «Журнала литературной критики и словесности» (2000—2012 гг.)

Опубликовано в кн. «Культура провинции: история и современность». Материалы международной научно – практической конференции 12—13 сентября 2008 г. – Глазов, Удмуртия. – 2008. – с.147—150


***

В двадцать первом веке наряду с традиционными, бумажными носителями, все большее значение приобретают иные источники получения информации, в том числе – интернет технологии. Это связано с расширением числа пользователей всемирной паутины и все более активным внедрением компьютера в повседневную деятельность человека, удобством общения и новыми возможностями хранения и передачи данных, которые дает интернет, а также – принципиальным отсутствием в паутинном пространстве границ и барьеров.

«Журнал литературной критики и словесности («ЖЛКиС») (http://www.uglitskih.ru/news.shtml) был основан выпускником Высших Литературных Курсов при Литинституте им. А. М. Горького Андреем Углицких в декабре 2001 года. Являясь независимым интернет – изданием «ЖКЛиС» на протяжении уже ряда лет знакомит своих читателей с литературными сочинениями, еще незнакомыми широкой аудитории, равно как и предлагает их вниманию свое собственное литературно – критическое видение процессов, происходящих сегодня в российской литературе. Без новых имен нет новой литературы, без литературной критики невозможен литературный процесс

Несколько цифр. За двенадцать лет выпущено 72 номера журнала, в составе которых состоялось 58 прозаических, 57 поэтических и 73 литературно – критических публикаций. При этом опубликовано: романов и отрывков из таковых – 4, пьес – 2, новелл – 2, сказок – 1, повестей – 7, рассказов и циклов рассказов – 42, стихотворных подборок – 48, стихотворных переводов – 1, венков сонетов – 1, эпиграмм – 1, литературно – критических статей – 34, творческих портретов – 7, обзоров – 4, эссе – 4, критические обсуждения – 1, монографий литературоведов и литературных критиков – 2, интервью с писателями и поэтами – 2. Участниками «Журнала Литературной критики и словесности» стали 163 литератора (не включая авторов коллективных поэтических публикаций), в том числе: в 2001—2002 гг. – 38, в 2003 – 39, в 2004 – 29, в 2005 – 26 и в 2006 – 31. «Географически» авторы журнала – это почти половина земного шара: от Нью – Йорка до Улан – Удэ, от Мурманска и Салехарда – до Баку и Караганды.

Глазов – город на севере Удмуртии со достойными и давними литературными традициями. В нем учились и работали многие классики удмуртской и русской литературы Даниил Яшин, Флор Васильев, Олег Поскребышев, Владимир Парамонов. И настоящее время в Глазове успешно трудятся немало достойных и самобытных, мастеров литературного слова (Вячеслав Захаров, Леонид Смелков, Виктор Мельм, Рашида Касимова и др.).

Литераторы города Глазова традиционно и широко представлены на станицах «ЖЛКиС». 82 публикаций литераторов – глазовчан (или материалов о творчестве глазовских авторов), состоявшихся в «Журнале литературной критики и словесности» за период с 2000 по 2012 гг. представлены ниже. Познакомиться с этими материалами в интернете просто. Достаточно набрать в адресной строке любого поисковика адрес издания (http://www.uglitskih.ru).

Взору интернет пользователя предстанет «ЖЛКиС».

Входим в опцию «Содержание» в Главном меню [левая верхняя часть экрана (рис.1)].


Одна из страниц «Журнала литературной критики и словесности»


Открывается содержание номеров по годам и месяцам.

Остается выбрать интересующую публикацию:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8